Дом, окруженный лесом

Когда Эрвин впервые кашляет при мне кровью, я по его пристыженному виду понимаю, что с ним такое происходит уже какое-то время, просто раньше ему удавалось от меня это скрывать. Он сначала встревоженно бегает взглядом с окровавленной ладони на меня и обратно, а затем останавливает на мне виноватый взгляд. Сковавшую меня до оцепенения тревогу он, кажется, понимает сразу же, поэтому пытается неловко улыбнуться и прикрывает рот ладонью. Новый приступ кашля не заставляет себя ждать. — Извини, — Эрвин говорит глухо и сбивчиво, я вижу, как кровь просачивается сквозь пальцы и покрывает ребро ладони. — Я сейчас… — он пытается открыть входную дверь, чтобы покинуть дом, но я в два прыжка настигаю его и хватаю за предплечье. В какой-то миг ко мне приходит осознание, что я никогда прежде, наверное, не двигалась так быстро. Мы пару мгновений просто смотрим друг на друга. В зрачках у Эрвина продолжают отражаться сожаления. Он не хотел, чтобы я это увидела. Меня так и тянет закатить глаза: придурок, мы живем в одном доме, спим в одной постели, мы близки, хоть я и не хотела этого! Может, ты надеялся, что я и твоей смерти не замечу?! Я злюсь, тревога сплетается со злостью, и я сжимаю предплечье Смита сильнее, сурово сдвигаю брови к переносице и чувствую, как дрожат губы. Потому поджимаю их и пронизываю мужчину взглядом. — Все в… — он не успевает договорить и снова заходится кашлем, звук этого кашля глухой и хлюпающий. — В порядке… — Эрвин на секунду отнимает руку от губ, и на рубашку падают крупные красные капли. Я пытаюсь сделать ровный вдох и медленно выдохнуть, чтобы обрести хоть какое-то спокойствие. — Пойдем, ты присядешь, — голос становится ровным, я чувствую секундное облегчение. А вот руки дрожат… — Лейн, это пройдет, — Эрвин улыбается, струйки крови стекают с уголков его губ, он нарочито небрежно вытирает их, размазывая по подбородку. А когда начинает кашлять снова, сгибается пополам и слегка меня отталкивает, падая на колени и упираясь ладонями в пол. Я снова реагирую мгновенно, опускаясь на корточки рядом с ним и держа за плечо. На деревянных досках пола поблескивает вязкая багровая лужица, с губ Эрвина свисает перемешанная с кровью слюна. Он дышит глубоко и громко, втягивая воздух сквозь широко открытый рот, и по распахнутым до предела глазам я понимаю, что ему страшно. Наверное, мы сейчас думаем об одном и том же. Может, его жизнь оборвется именно сегодня? Мне тоже страшно, но я стараюсь сохранить остатки самообладания; это, наверное, то немногое, чем я могу ему помочь сейчас. Я чуть сильнее впиваюсь пальцами в его плечо и слегка трясу, чтобы он обратил на меня внимание. Я ощущаю, как его кожа становится с каждой секундой все горячее, это ощутимо даже через ткань рубашки. Эрвин оборачивается не сразу, он снова пытается ободряюще-ласково улыбнуться, но в глазах блестит отчаянье, в глубине зрачков борются страх и желание взять себя в руки. — Запачкал бы… — он проговаривает это на одном выдохе, сбивчивым шепотом, кровь снова спускается струйками с уголков его губ, а он ее будто не замечает, продолжает улыбаться с какой-то виной в глазах. — Твою одежду… Я на миг прикрываю глаза. Какой же он придурок… Из всех мыслей, которые могли бы прийти ему в голову сейчас, ему приходит самая идиотская — про мою одежду. Я, кажется, слышала о таких случаях. Иногда в сложной, пугающей ситуации людям приходят в голову самые нелепые мысли. Я опускаюсь на четвереньки и осторожно поддеваю его руку, подаваясь вперед и забрасывая ее себе на плечи. Коленом чувствую влагу, бросаю беглый взгляд — так и есть, вступила в кровь. Не страшно… — Встать сможешь? — спрашиваю я у Эрвина шепотом, оказываясь к нему вплотную и помогая ему выпрямиться. Он все еще стоит на коленях и очень старается держать равновесие, но я чувствую, как его шатает. — Лейн, я сам, не стоит… — он говорит сбивчиво, его дыхание учащается, я поднимаю голову и вижу, как он старается чуть запрокинуть голову назад. Правая рука рассеянно гладит меня по плечу, пальцы кажутся раскаленными. Левую он держит в отдалении от меня — конечно же! Он ведь прикрывал ею рот, когда кашлял, и теперь боится запачкать мою одежду… Ярость накрывает взрывной волной, я сжимаю губы и тихо выдыхаю, мне кажется, еще одна такая идиотская выходка — и я закричу, зарычу до боли в горле. Злость вырывается из меня шипением, сжатием левой руки в кулак, напряжением во всем теле. Я знаю, зачем он так запрокидывает голову. Чтобы, если снова будет кашлять кровью, все пошло в глотку… — Давай, — я игнорирую его протесты и, выставив левую ногу вперед для опоры, а правой толкнувшись, поднимаюсь, крепко взявшись правой рукой за его руку. Эрвин тянется вслед за моим движением, он старается справиться сам, не слишком опираясь на меня, но когда мы оба встаем в полный рост, он на миг теряет равновесие, и мне приходится мгновенно среагировать, отведя правую ногу назад и упираясь ею. Так мы замираем на пару секунд. Он удерживается на ногах, переводит дыхание, его рука кажется на моих плечах пламенем — такая горячая. Я чувствую это через ткань рубашки, такой сильный жар, возникший в столь короткое время, провоцирует у меня новую волну тревоги. Я знаю, что это сила титана, она съедает его изнутри, истощает, отнимает жизнь по кусочку, забирает и растворяет в бездне секунды, минуты, часы… И я почти ничего не знаю об этой силе. — Прости, я… — Эрвин говорит тихо, в его голосе слышится улыбка, и я понимаю, что сейчас ненавижу это. Ненавижу то, что он пытается напустить на себя браваду, когда ему страшно, ему тяжело. Я ведь вижу, что происходит. Нет смысла делать вид, что это легко перенести. Я стараюсь не думать о том, как он переносил подобные приступы раньше… — Пойдем, — коротко произношу я и, аккуратно увлекая его за собой, делаю медленные осторожные шаги в сторону кресла, покрытого серым шерстяным пледом. Пять шагов — я специально считаю — кажутся вечностью. Когда я помогаю Эрвину опуститься в кресло, мне кажется, что он вот-вот потеряет сознание. Короткие рваные выдохи обжигают его пересохшие губы, он иногда болезненно жмурится, а когда он расслабляет веки, они явно подрагивают. Дрожат и его пальцы — отчетливо, рвано, то сильнее, то слабее. Я стою рядом, чуть склонив голову, вглядываюсь в него, и сама, наверное, вздрагиваю от каждого его сбитого выдоха, в котором иногда слышатся тихие болезненные стоны. Мои пальцы слегка сгибаются, ногти проходятся по ладони. Я хочу взять его за руку… Своим усилием унять его дрожь. Но я понимаю, что это будет очень глупо и бесполезно. Это лишь эмоциональное желание. Нужное больше мне, чем ему. Если я это сделаю, я почувствую близость, почувствую… Я не знаю, что я хочу почувствовать, прикоснувшись к его руке сейчас. Мне кажется, это должно как-то меня успокоить. Но это не поможет ему. Я снова делаю резкий выдох — в прошлый раз это помогло слегка сбросить напряжение. — Я поеду за доктором, — я резко делаю шаг в сторону, к счастью, замешательство спадает. Я знаю, что нужно сделать. «Дождись меня, пожалуйста», — эту фразу я сглатываю, не сказав вслух. Моя гордость по-прежнему твердит, что мне не должно быть дела до того, выживет он сегодня или нет. Поднять с пола, помочь дойти до кресла, отправиться за врачом — это допустимый, по ее меркам, уровень заботы. Отчаянное желание того, чтобы он не умер сегодня, — в ее понимании перебор. Меня резко хватают за руку. Так внезапно, что я подпрыгиваю на месте, воздух мгновенно вылетает из легких. Глаза у Эрвина широко распахнутые, они кажутся безумными, и вместе с безумием плещется в голубой радужке осознанная твердость. По губам мужчины стекают красные капли, размазываясь на подбородке. — Ты знаешь, что доктор здесь не поможет! — хриплый голос звучит звенящей струной, после сказанного Смит снова кашляет, наклоняясь вперед и закрывая рот свободной рукой. Я чувствую, как жжется на коже запястья его хватка. Я пару секунд смотрю на него. Как он пытается отдышаться, глядя вниз, на забрызганные кровью брюки, как тяжело приподнимаются его плечи, как трясутся руки, опущенные на колени. Он прав. Я понимаю это до самой глубины. Доктор здесь не поможет… Возможно, мог бы помочь Ханджи, который занимался исследованиями титаньей сущности, сколько я его знала. Быть может, кто-то из ученых в марлейских гетто… И все эти люди сейчас мертвы. Странно и иронично в какой-то мере. Все люди, которые могли бы сейчас помочь тебе, Эрвин, мертвы. Здесь с тобой только я. И я не знаю, какой от меня сейчас толк… Я стою рядом, опуская плечи, глядя на свои руки. Они не дрожат, теперь я чувствую какое-то бессилие, угнетающую слабость. Я никогда и не стремилась стать сильной ради этого человека, но сейчас, когда я понимаю, что слаба, я жалею об этом. Я жалею, что не выработала сил для того, чтобы хотя бы казаться уверенной. Мне сейчас нужна хотя бы иллюзия силы. Я хочу перестать стоять на месте, глядя в пол. Хочу перестать ощущать безвольность рук и какой-то туман в мыслях. Доктор не поможет, я не помогу, но… Моя рука легонько дергается, тянется вперед, замирая, а затем я все же сдвигаюсь с места. Я делаю два шага, обходя кресло, сажусь на пол рядом с коленями Эрвина, и тянусь к его правой руке. После прикосновения пальцы хочется тотчас одернуть — настолько у него горячая кожа. Но я оставляю ладонь на его руке, от моего касания он вздрагивает сильнее. Я смотрю вниз, а затем поднимаю взгляд, ровно и устало. Где-то на краю сознания мелькает мысль о том, что я должна не терять достоинства, я иду на компромисс с ней, потому что не хочу изматывать себя еще и борьбой со своей гордостью. Я выпрямляю спину и стараюсь сделать свой взгляд спокойным. По ощущениям, мне это хотя бы частично удается. Наверное, где-то в глубине моих зрачков все еще скручивается бурей тревога. Но она не мешает мне держать себя в руках. Я смотрю на Эрвина снизу вверх, слегка скольжу пальцами по раскаленной коже его кисти. Уголки моих губ слегка приподнимаются в мягкой улыбке. — Скажи, что я могу для тебя сделать? — я произношу это ласковым шепотом, сама удивляюсь тому, как мягко и спокойно это получилось. Эрвин мотает головой, светлые волосы, растрепываясь, налипают на вспотевший лоб. Под его глазами, спускаясь на щеки, пылают багровые полосы, и кажется, будто мышцы пытаются прорваться сквозь кожу. Он слабо, натянуто улыбается, но в этой улыбке такое отчаянное желание помочь мне успокоиться, что у меня перехватывает дыхание. Я чуть приоткрываю рот и выгляжу, наверное, еще более тревожно, я ощущаю, как у меня дрожат губы, и пальцы отбивают по горячей коже руки Смита неровный такт. — Все в порядке, Лейн, — голос у него то и дело срывается, с шепота переходит на хрип, кашель заставляет кровь снова выступить на губах. Но я замечаю, что ее немного меньше, чем раньше. Я медленно выдыхаю, напряженно вслушиваясь в его слова. — Это пройдет, — мне отчаянно хочется ему верить. — Не беспокойся, — если бы я могла, Эрвин Смит… Я не хочу о тебе беспокоиться, я никогда этого не хотела, но сейчас мне приходится собирать по крупицам самообладание, чтобы держаться. И выходит у меня, как я понимаю, паршиво… — Эрвин, — твердо произношу я, слегка склоняю голову и теперь смотрю на него исподлобья. Я не хочу слышать его возражения, я чувствую, как закипаю внутри, и злость сцепляется с тревогой, заставляя хотеть кричать во всю глотку. Эрвин смотрит на меня пару секунд с отражающимся в голубой радужке желанием настоять на своем. А затем в его взгляд врывается растерянность. Смущение, неловкость, стыд, вина — все это примешивается позже, он на секунду отводит взгляд, кашляет тихо, прикрывая рот рукой. А потом он снова глядит на меня, виновато моргает и дергает губами, слегка улыбаясь. Взгляд у него словно у давно брошенной бездомной собаки, отчаянный, преданный, нуждающийся… Он будто пытается ухватиться за меня, и в то же время стыдится самого себя, своей слабости, своего бессилия… Перед тем, как заговорить снова, он коротко облизывает губы, беззвучно ими шевелит, словно не зная, стоит ли что-то говорить. А затем проговаривает тихо и с предельно виноватой, надрывной искренностью: — Тогда… пожалуйста… просто побудь рядом. Я прерывисто вдыхаю, а затем медленно выдыхаю сквозь приоткрытые губы. Чуть улыбаюсь и неспешно моргаю, неопределенно хмыкая. Эрвин Смит, как же ты удивляешь иногда… Ты не знаешь, выживешь ли сегодня, но ты просишь меня просто… побыть рядом. Мне кажется, это самая глупая просьба из всех, что ты мог придумать сейчас. Пока он откидывает голову назад в новом приступе слабости, жмурится и втягивает воздух открытым ртом, я рассеянно качаю головой, а затем мягким, осторожным движением переворачиваю его правую руку ладонью вверх, аккуратно, невесомо глажу пальцами кожу, задевая его дрожащие пальцы. — Хорошо, — киваю я. Почему-то на душе становится устало-ровно. Не спокойно. Тревога вспыхивает с новой силой каждый раз, когда дрожь в теле Эрвина усиливается. Но я будто… вижу, в каком направлении давать ход своим действиям. Я не знаю, насколько эффективно это будет. Я понимаю, что то, что я делаю, лишь облегчает его страдания. Это не отведет от него смерть. Это не остановит ее обратный отсчет. Мы оба это знаем, и я не понимаю, чем ему помогает моя близость. Близость человека, который до сих пор не знает, что держит его здесь. Упрямство? Решение, которому уже очень много лет? Долг? Милосердие? Я отрицательно мотаю головой, продолжая бесцельно и рассеянно гладить пылающую жаром кожу ладони мужчины. Все это — лишь часть составляющих. Не основная даже. А на чем держится мое желание остаться здесь, быть рядом с ним, я не знаю до конца… Не могу понять, не могу уловить… Я всегда была плоха в распознавании, раскладывании своих чувств по полочкам. И сейчас я не могу разобраться. Да мне и не нужно сейчас. Мне нужно, чтобы он остался жив. Такое простое и до конца понятное желание… Проходит совсем немного времени, и Эрвин снова сгибается пополам в надрывном кашле, выдергивая правую руку из-под моих пальцев и теперь закрывая рот обеими ладонями. Я смотрю на него, не отрывая глаз, мне в какой-то момент кажется, что он задохнется в своем кашле, несколько крупных капель крови вырываются из-под его ладоней и разлетаются в стороны, одна падает мне на щеку, и я ощущаю, насколько эта капля горячая и вязкая. Я забываю ее стереть. Я держу руки на коленях Эрвина, стараюсь не дрожать и неотрывно смотрю на него. Когда его кашель прекращается, он, не вытирая лица, переводит взгляд на меня и, тотчас же обтерев руки о рубашку, тянется дрожащим пальцем к моей щеке. Тогда я вспоминаю о капле крови, попавшей мне на лицо. Я могла бы стереть ее сама, но вместо этого позволяю Смиту сделать это. Мне кажется, для него это сейчас важно. Ему особенно нужно сейчас ощущение этой близости. Быть может, он сейчас напрягается сильнее, чем следовало бы, но я ощущаю во всем его естестве это желание коснуться меня ласковым жестом, позаботиться обо мне. У меня на секунду перехватывает дыхание. Я хочу спросить: «Ты и на последнем вздохе будешь нелепо за мной ухаживать?» — Извини, — проговаривает Эрвин, аккуратно смахнув сгусток крови с моей щеки. Потом он слабо улыбается и медленно, не сводя с меня ласкового взгляда, откидывается назад, опускаясь затылком на спинку кресла. Только после этого он прикрывает глаза и измученно выдыхает. — Спасибо, — шепчу я, взяв его правую руку в свои ладони. На измазанных кровью губах Эрвина появляется слабая, но странно счастливая, довольная улыбка. Я улыбаюсь в ответ, хотя знаю, что он меня не видит. Его веки прикрыты и опять беспокойно вздрагивают, я всматриваюсь в их хаотичные движения и в дерганные взмахи ресниц, а когда я перевожу взгляд на окровавленные губы мужчины, у меня возникает мысль. Я злюсь на себя у себя в голове, потому что эта мысль должна была возникнуть куда раньше. Но мои эмоции всегда бегут впереди разума… Я встаю с пола и выпускаю руку Смита из своих. Он тотчас же замирает, на секунду унимая дрожь, резко раскрывает глаза. Встревоженный взгляд голубых глаз застывает на моем лице. — Я сейчас вернусь, — проговариваю я и улыбаюсь дежурной улыбкой, потому что внезапно ощущаю себя слишком изможденной, а потому оказываюсь не в состоянии вложить в эту улыбку какую-то эмоцию. Отойдя к кухонной раковине, я беру первую попавшуюся под руку миску и наполняю ее водой. После жара кожи Эрвина вода обжигает ледяным холодом. На соседнем столе лежит стопка тканевых салфеток, я подхватываю несколько сверху и возвращаюсь к креслу. Найдя взглядом табуретку, стоящую неподалеку, я ставлю на нее наполненную водой миску, кладу салфетки рядом, а затем пододвигаю табуретку к креслу, присаживаясь на его подлокотник. Эрвин кажется беспокойно спящим, ресницы по-прежнему тревожно дрожат, а с приоткрытых губ срываются полувздохи-полустоны. Я смачиваю в воде одну из салфеток и осторожно подношу к лицу Эрвина. Когда я касаюсь влажной тканью его губ и подбородка, он вздрагивает и чуть-чуть приоткрывает глаза. Мне почему-то кажется, что это движение стоило ему огромных усилий, будто его веки налиты свинцом. Я продолжаю осторожно стирать кровавые разводы с его кожи. В желтоватом свете заходящего солнца замечаю поднимающиеся от салфетки неровные столбики пара. Аккуратно, ощущая, как дрожат мои пальцы, кладу раскрытую ладонь на лоб мужчины. Ее тут же хочется отдернуть. Я снова ругаюсь на себя. Я все-таки дура… Эрвину точно нужна рядом другая женщина. Та, которая сразу бы вспомнила, что нужно попытаться сбить жар. Я смачиваю другую салфетку в воде и, свернув вдвое, кладу на лоб Смита, он слегка морщится, а затем тихо выдыхает — как мне кажется, с облегчением. Я не сразу замечаю, как мои губы трогает расслабленная легкая улыбка, я как-то очень глупо радуюсь минутному упрощению ситуации. Наверное, в такие моменты страх, что он умрет, резко отступает, уступая место вере в то, что он выживет, кажущейся в такие моменты безграничной. Я чувствую каждый миг своего выдоха, то, как воздух проходит по легким волной, как поднимается вверх и выходит из ноздрей с тихим шумом. Кашель Эрвина звучит глухо, кровь только слегка выступает на уголках губ. И мне становится правда спокойнее. Я снова окунаю первую салфетку в воду, а затем аккуратно стираю кровь с лица мужчины. — Спасибо, — в его тихом шепоте я слышу каждый перелив интонаций. Это снова неловкая, стыдливая благодарность, поражающая своей бескрайней искренностью. Мне кажется, что сквозь боль, сквозь страдания, которые он сейчас испытывает, он все же безоговорочно, безумно счастлив. Я хмыкаю, снова опуская салфетку в воду, и чуть приподнимаю один уголок губ в горькой усмешке. Так глупо… Он ведь, возможно, стоит на пороге смерти… Неужели в такой ситуации можно быть безгранично счастливым? Неужели то, что я делаю — пытаюсь сбить жар холодным компрессом, стираю кровь с лица, — делает его таким счастливым? О чем он думает сейчас? Мне почему-то кажется, что его мысли кружатся вокруг того, что я рядом. Он меня любит… Я помню эти слова, и сейчас горечь затапливает душу, подбираясь к краю, норовит выйти из берегов. Эрвин, ты поэтому сейчас ведешь себя именно так? Именно твои чувства — причина того, что ты сейчас просто наслаждаешься моими прикосновениями и близостью вместо того, чтобы искать шанс помочь себе? Его снова разрывает кашель, в этот раз более громкий, сильный, я вздрагиваю и, ловко нагнувшись, ловлю упавшую со лба мужчины салфетку. Она оказывается совершенно сухой. Меня легко, но явственно передергивает от тревоги. Насколько же сильный у него жар! Я торопливо всовываю салфетку ему в руки, чтобы он прикрыл ею рот, а другую погружаю в миску с водой. Пока Эрвин нагибается вперед, я касаюсь раскрытой ладонью его спины и провожу аккуратно по лопатке. Кожу моей ладони обжигает будто огнем. Я провожу еще раз. И еще раз… Это такое бесконечно-глупое занятие, что я сама легонько кашляю из-за того, что воздух комом застревает в горле. Это ведь так бесполезно… И все же это нужно ему. Наверно, потому что он меня любит и сейчас хочет беспечно позволить себе наслаждаться мной. И я позволяю ему наслаждаться собой, касаясь снова и снова. Как там? Последнее желание идущего на казнь? Кашель прекращается, и Эрвин медленно, изможденно откидывается на спинку кресла. Окровавленная салфетка выпадает из дрожащих пальцев, я не поднимаю ее с пола. Рядом со мной еще несколько кусков ткани. Я стираю влажным полотном кровавые разводы с его лица и замечаю, что он наблюдает за мной из-под ресниц. — Спасибо, — проговаривает он с усилием. Я пытаюсь представить, как он устал, и понимаю, что меня саму начинает трясти, потому заставляю себя отвлечься от этих мыслей. — Как же… — он выдыхает тихо и тяжело. — Как же холодно… Я тотчас же встаю с подлокотника кресла и, преодолев расстояние до дивана, беру с него рыжий плед. Мне даже кажется, что я сначала встала и двинулась к дивану, ведомая необъяснимым порывом, а затем уже услышала слова Эрвина. Я возвращаюсь к креслу и укутываю мужчину мягкой тканью до шеи, аккуратно заправляю кончики под спину, разглаживая ткань сверху аккуратными прикосновениями. — Теплее? — впервые за долгое время я что-то произношу. Даже собственный голос кажется после такого долгого молчания чужим. — Да… — Эрвин слабо кивает и легонько улыбается. Я устало смотрю на расслабленную улыбку, а в голове рассеянно носятся мысли о том, что, возможно, это его последняя улыбка. — Ты меня спасаешь… — его голос звучит спокойно. И я отвечаю на это снисходительной усмешкой. Спасаю? Если сегодня твой последний день, я всего лишь дарю тебе несколько мгновений того странного счастья, которое ты испытываешь, когда я рядом… Но я замечаю, что его лицо приобретает более спокойное выражение, дыхание становится ровнее. Может, и правда спасаю? Я кладу руку на его плечо, сквозь ткань пледа не так сильно чувствуется жар. На лбу у Смита снова лежит мокрая салфетка, пар с нее поднимается извилистыми линиями. Я растерянно раздумываю о том, действительно ли в этот раз салфетка высыхает медленнее. Может, мне кажется? Может, я просто хочу так думать? Я в каком-то тумане прострации методичными движениями поглаживаю плечо Эрвина, смотрю в сторону, мысли настолько перемешиваются, что я отказываюсь от попыток их собрать и упорядочить. Эмоции создают в голове приглушенный монотонный гул, но я прекрасно знаю, что если сейчас хоть одна из них выскользнет на поверхность этого гула, она станет взрывом — ярким, красочным, бросающим в дрожь. Я не знала, как это все начнется… Не знала, в какой момент я встречусь с началом настоящего угасания жизни этого человека. Не представляла, как это будет, и за сегодняшний день я, кажется, пережила уже столько разнообразных чувств, что сейчас не знаю, какая эмоция будет следующей. Не понимаю, как реагировать на то, что будет дальше, и не знаю, чего ожидать. Я никогда не задумывалась о жизненных гарантиях, но сейчас мне очень хотелось бы одну-единственную — чтобы Эрвин не умер сегодня. Мне не должно быть до этого дела, но я могу устало признать, что сейчас я до крайности отчаянно этого хочу. Признать это получается на удивление легко. Наверное, это из-за того, что в данный момент мои эмоции находятся в состоянии какой-то рассеянной подавленности. Я поворачиваюсь к нему и всматриваюсь в подрагивающие ресницы. Неровное дыхание срывается с его приоткрытых губ, я аккуратно перебираю пальцами, поглаживая его плечо. Мой взгляд, наверное, ласковый… А может, равнодушный. Я ловлю себя на этой мысли и пытаюсь улыбнуться как можно мягче. Пальцы ощущают дрожь, я аккуратно снимаю со лба мужчины салфетку, она остается слегка влажной. — Как ты? — а вот голос звучит и правда ласково, под ребрами воздух останавливается, а в глазах почему-то щиплет. — По-прежнему холодно? Эрвин в ответ виновато улыбается и чуть поеживается. — Я скоро согреюсь, — проговаривает он, от дрожи его слова звучат прерывисто. Тон у него снова успокаивающий, и раньше меня бы это разозлило, но сейчас я только слабо киваю, медленно опускаю веки, моргая, чуть-чуть приподнимаю уголки губ в улыбке. Его уверенность кажется мне такой далекой, словно между мной и этой уверенностью океан, берегов которого не видно за горизонтом. А я, не задумываясь, просто протягиваю к ней руку, сжимаю в пальцах. Она рассыпается растворяющимся в воздухе песком. Я догадывалась, что так произойдет. Но в усталой, спокойной растерянности мне хватит и этого. Пусть эта уверенность где-то далеко, но я готова на нее положиться. — Не беспокойся, — Эрвин снова улыбается, теперь мягко и ободряюще. Дрожит и тихо кашляет несколько раз. И я почему-то думаю, что он, наверное, хотел бы сейчас усадить меня к себе на колени, обнять крепко, и, наверное, я бы сейчас хотела этих объятий. И вижу, как чуть приподнимается его рука, норовит вылезти из-под пледа, чтобы меня коснуться. Я в сердцах вздыхаю и, поджав губы, качаю головой. Эрвин сейчас еле держится, он слишком слаб, ему слишком тяжело и плохо, а он пытается дотянуться до меня, так, будто я сейчас являюсь смыслом всей его борьбы со съедающей его изнутри губительной силой. Будто именно ради меня он всеми силами хватается сейчас за жизнь, ради мгновений со мной, которые делают его по-странному счастливым. Будто он карабкается по хрупкой лестнице из моих касаний, улыбок, слов, не зная, где оступится, но отчаянно стремясь к следующей ступени. Я нахожу наощупь его руку, выбравшуюся из-под пледа, и сплетаю свои пальцы с его. Невесело улыбаюсь и снова смотрю в сторону… На какой ступеньке он оступится? До какой не дотянется? Наверное, мне хочется истерически рассмеяться вперемешку со слезами, но я не даю себе сорваться на слабость. И гордость не дает… И эта туманная рассеянность, из-за которой я чувствую себя какой-то заторможенной. — У меня есть идея, — я говорю медленно, растянуто, тихо. Эрвин слабо поворачивает голову в мою сторону и чуть приподнимает веки. Я где-то на периферии сознания отмечаю, что он стал кашлять реже. И кровь на его губах почти не выступает. Хороший знак? А может, начало неминуемого конца? Я не знаю, и я устала об этом думать… Как-то безумно устала за столь короткое время. Я встаю с подлокотника и аккуратно отхожу в сторону. Не разрываю прикосновения к руке Эрвина, пока нахожусь рядом, а когда оказываюсь на расстоянии двух шагов, осторожно, нежно скользнув по подушечкам его пальцев своими, отпускаю его руку. Он тянется вслед за моей рукой, я вижу, каких усилий ему это стоит, потому тихо и ласково проговариваю: — Я скоро вернусь. Он растягивает губы в легкой улыбке и едва заметно кивает. Верит мне… Я на секунду напрягаюсь, будто внутри натягивается невидимая струна, затем опускаю плечи и иду в ванную. Зря, Эрвин… Зря ты мне так безумно искренне веришь. Ты должен был давно это понять, а ты продолжаешь цепляться за меня так, будто ты не самый талантливый из известных мне стратегов, а глупый наивный мальчишка. Я ведь даже не понимаю, что чувствую к тебе, я не могу облечь это в слова, иногда я не могу это выразить через действия, а иногда — не хочу. Сейчас я даже не знаю, что отражается в моем лице, какое чувство. А ты веришь мне, продолжаешь верить, вкладываешь это доверие в каждый свой жест и взгляд. Мне, наверное, должно быть стыдно, что я не всегда могу его оправдать… Но сейчас я ловлю себя на мысли, что в душе у меня какой-то приглушенно тлеющий огонь, покрытый туманом, сквозь который он проглядывает бледно, размыто, неясно. Будто я от усталости почти ничего не чувствую. В ванной я наполняю несколько ведер водой из крана, который расположен в углу, над отделанным темным камнем квадратом со сливом. Все же марлейские технологии любопытны… У нас такой водопровод возможно было организовать только в городских условиях. В охотничьих домах, находящихся в таком сильном отдалении от цивилизации, обычно приходилось таскать воду из колодца, а то и из реки. А здесь… удобно. Эти мысли лениво, вяло текут в моем мозгу, когда я наполняю ведра по очереди, а затем по очереди отношу их к стоящей посреди комнаты ванне. Затем повторяю свои действия, пока ванна не оказывается наполненной где-то наполовину. Пару секунд посмотрев на воду, я отправляюсь в кухню. Дрова сложены у печи аккуратной стопкой, опирающейся одним боком о каменную стенку самой печи. Я бросаю беглый взгляд на Эрвина, сидящего в кресле, затем замираю на мгновение и все-таки отвлекаюсь от своего дела, чтобы подойти к нему. Он кажется беспокойно дремлющим, тихие быстрые выдохи выскальзывают через приоткрытые губы, я касаюсь его лба, и мне кажется, что жар совсем немного спал, но это уже радует. Наверное… Я затрудняюсь сказать, правда ли чувствую сейчас радость. Правда ли что-либо вообще сейчас чувствую. Но когда Эрвин приоткрывает глаза, смотрит на меня нежным взглядом, чуть улыбается и пытается поднять руку, чтобы коснуться моей руки, моя улыбка сама растекается по губам, она мягкая, ласковая… Я перехватываю его руку на полпути, почти невесомо прохожусь пальцами по коже. — Вернулась… — удовлетворенно шепчет Эрвин, пытается рассмеяться, выходит тихо и слабо. Я замечаю кровавые капли на его губах и торопливо их стираю, взяв в руки первую попавшуюся под руку салфетку. — Мне нужно еще кое-что сделать, — произношу я шепотом и снова его оставляю, направляясь к складу дров. Я перетаскиваю какую-то их часть в ванную, складывая несколько под дно ванны, а остальные располагая рядом. Поджигаю спичками бумагу, пронизываю ею горку дров под ванной. Она прогорает быстро, но дает заняться мелким веткам. С них огонь перебирается на более крупные, вскоре занимаются и толстые, увесистые дрова. Дождавшись, когда костер разгорится, я приоткрываю узкие окна, расположенные почти под самым потолком, и выхожу из комнаты. Некоторое время я сижу рядом с Эрвином, снова взявшись за его руку. Его пальцы держат крепко, надежно, но нежно. Эта надежность дарит спокойствие. Не приглушенность чувств, а именно спокойствие. Наверное, я понимаю, что пока я чувствую столь надежную, уверенную хватку, я могу знать, что он жив. Но в то же время тревожусь по поводу того, что ему, наверное, безумно сложно сейчас напрягаться. Тревога, радость, осторожность, страх… Все это сейчас кажется мне каким-то набором отголосков, далеких, размытых. Я дышу спокойно и размеренно, ровно… Я понимаю, что мне не все равно, но сейчас каждое чувство внутри меня отзывается слабо и лениво, будто я зову его сквозь подавляющую звуки массу. Я просто смотрю в пространство комнаты, заполняя мысли тем, что вижу вокруг. И по прошествии какого-то времени снова, аккуратно высвободив свою руку из руки Эрвина, отправляюсь в ванную, где пробую подогретую воду кончиками пальцев. Чуть теплее, чем я ожидала… Это, наверное, хорошо. — Пойдем со мной, — вернувшись, я склоняюсь к Эрвину и аккуратно приспускаю плед с его плеч, чуть касаюсь своим лбом его лба, покрытого намоченной салфеткой. Эрвин, приоткрыв глаза, кивает, сам сбрасывает с себя плед. Руки у него по-прежнему дрожат, потому плед падает на пол вместо того, чтобы опуститься на подлокотник, но я не придаю этому значения. Я, надо сказать, не из тех, кто особое внимание уделяет порядку. Эрвин поднимается тяжело, его по-прежнему шатает, потому я придерживаю его, позволяя на меня опереться, он виновато выдыхает над моим ухом, когда выпрямляется. Салфетка с его лба тоже слетает куда-то ему под ноги, я замечаю краем глаза белую ткань, опустившуюся вниз. — Извини, — на одном выдохе произносит он и аккуратно касается моего лба горячими сухими губами. Я удивляюсь, с какой аккуратностью он это сделал при его дрожи. Я помогаю ему добраться до ванной, снять одежду и погрузиться в горячую воду, бросив на один из краев сложенное полотенце, чтобы ему было удобнее устроить голову. Когда он с тихим стоном присаживается, откидывается на полотенце и кладет руки на бортики ванны, я в тихой задумчивости опираюсь ягодицами на бортик в том месте, где проходит дуговой изгиб, опуская свою ладонь ему на руку и поглядывая на размеренно греющий дно ванны огонь. Искры не долетают до моих брюк, я позволяю себе расслабиться. Выпрямив правую ногу и чуть подогнув в колене левую, я встряхиваю головой, от чего волосы рассыпаются по плечам, а затем соскальзывают на спину. Я продолжаю рассеянно блуждать в тумане своих собственных мыслей, приглушенных, прижатых ко дну сознания тяжелым, давящим туманом. Сейчас я сталкиваюсь с осознанием того, что не представляю, как Эрвин раньше справлялся с этим сам. Я понимаю, почему он не звал на помощь, он так, чтоб его, печется обо мне, что и сейчас наверняка мучается совестью, не в силах расслабиться и позволить мне о нем заботиться. Заботиться… Это слово почему-то звучит странно в моей голове. Я догадывалась, когда ехала сюда, что мне придется ухаживать за ним на склоне его лет… Но я не думала, что это будет именно забота. Я собиралась делать то, что будет нужно, а забота в моем понимании — что-то более душевное, более теплое, более… Я медленно выдыхаю и устало смотрю в пол. Может, ухода бы хватило? Что дает моя забота? Она не продлит Эрвину жизнь. Не вынет из него эту сжирающую его изнутри силу. Это она заставляет его так отчаянно и рьяно тянуться ко мне? Нет. Но так, с моей заботой, ему, наверное, теплее… Я быстро облизываю губы, и перевожу взгляд на руку, которой касаюсь. А затем — на лицо мужчины. Оно кажется более спокойным, чем раньше. Я вслушиваюсь в дыхание, ставшее более размеренным, этот звук иногда разбавляет тихий треск поленьев под ванной. Ресницы чуть-чуть подрагивают, и мне на мгновение кажется, что Эрвин уснул, а в таком случае нужно, наверное, его разбудить и отправить спать в постель. Но в момент, когда я смотрю на него, наблюдая за тонкими черными ресницами, он открывает глаза и окидывает меня ясным взглядом. Сияющие глаза будто светятся в полутьме, ресницы отбрасывают на стены трепещущие тени в нестойком освещении, что создают расставленные по комнате свечи. Эрвин легонько улыбается и протягивает руку ко мне, чтобы коснуться моей спины и ласково провести пальцем по линии прогиба позвоночника. Я устало усмехаюсь, чувствуя, как он меня касается. Его рука больше не дрожит. — Давай ко мне, — тихо произносит он, продолжая ласково гладить мою спину. Я чуть прогибаюсь и глубоко вздыхаю, прикрывая на мгновение глаза. Я чувствую слабость, нереальную усталость… и желание быть рядом. Внутри меня все эмоции и мысли покрыты паутиной тумана, и я не знаю, что мне даст эта ванна, то, что я в нее сейчас заберусь, но я, отойдя на шаг, стаскиваю с себя одежду и бесцеремонно бросаю ее на пол, а затем вступаю в горячую воду, аккуратно присаживаясь, а затем откидываясь на грудь Эрвина, не заботясь о том, что вода из-за моих движений выплескивается за бортики ванны. Кончики волос тут же намокают и всплывают на поверхность воды, я ощущаю нежное, убаюкивающее тепло. И мне не хочется ничего говорить. Я чувствую… Чувствую, что сегодня мы со всем справились, и наконец где-то внутри словно срывается невидимый замок, позволяя мне ощутить облегчение, от чего я с тонким стоном выдыхаю через рот, после этого чуть закусывая губу. Эрвин ничего не говорит. Просто обнимает меня правой рукой, гладя мое обнаженное плечо, и утыкается носом в мою макушку. Мне кажется, он улыбается. И я улыбаюсь, накрывая его руку своей, переплетая пальцы с его пальцами. Он не умер сегодня… Я не знаю, что я чувствую, когда думаю об этом сейчас, но мне кажется, это очень похоже на счастье.