Дом, окруженный лесом

Эрвин возвращается из поселка позже, чем я ожидала. Он говорил, что поможет одному из сыновей деда Марла на стройке, и вернется через пару дней, вечером, а возвращается на день позже ближе к полудню. Мне есть чем заняться, я рисую, охочусь, готовлю… Стараюсь не думать о том, что он задерживается. Когда я сказала, что хочу поехать с ним, Эрвин ответил, что не стоит мне лезть на стройку, на что я ему напомнила, что, когда нужно класть доски на скат крыши, я со своей ловкостью и умением лазать по тонким брусьям становлюсь незаменимым помощником. Во мне тогда говорили наполовину уязвленное чувство своенравия (решать он за меня вздумал!), наполовину страх. Я пыталась думать о том, что мне по-прежнему не должно быть дела до этого. В голову упорно лезли картинки, красочно изображающие то, как Эрвин на полпути ловит очередной приступ кровавого кашля. Я фыркала и говорила себе, что он сам решил поехать один, вот пусть и разбирается с возможными проблемами в дороге сам. Мозг участливо рисовал в воображении пейзаж с его телом, разорванным дикими животными. Я злилась на это и, когда он все же уехал без меня, сложив руки, уходила в комнату, которая раньше была моей, и старалась заставить себя думать, что такому монстру подошла бы такая смерть. После пары попыток себя в этом убедить я просидела час в углу комнаты, вцепляясь пальцами в волосы и глядя в одну точку на полу. Эрвин возвращается как раз тогда, когда я стою у окна комнаты и обнимаю себя за плечи так, будто мне зябко. Я вспоминаю, как он перед отъездом обнял меня, поцеловал в макушку и сказал, что все будет хорошо. Я ему не поверила. Хотелось надуться и сложить руки на груди, всем своим видом демонстрируя, что я недовольна его решением. Но вместо этого я со вздохом обняла его в ответ, уткнувшись носом в шею и распрямив ладони на его спине. Мы оба иногда невероятно упрямы… В этот раз я, кажется, просто устала спорить. А может, просто вспомнила, что в некоторых вещах его не переубедишь. И поэтому нет смысла тратить время на дискуссии, которые ни к чему не приведут. Я по-прежнему… считаю, что ненавижу его. И вместе с тем не могу отрицать того странного чувства привязанности, тяги к нему, которое я испытываю. Не могу избавиться от понимания, что я нужна ему, а он по каким-то странным причинам нужен мне. Сквозь противоречия моей собственной души. Моя ненависть, мое желание заставить его заплатить за прошлые ошибки… Эти чувства, кажется, ссорятся друг с другом, не в силах решить, что же правильнее было сделать. Поссориться и настоять на своем? Но так я лишь подчеркну, как он мне важен. Бросить «Делай что хочешь» и уйти по своим делам? Но это будет выглядеть так, будто я обижена на то, что ко мне не прислушались. Устало насладиться объятиями, теплыми, как солнце в лучшие дни прошедшего лета, уткнуться в низ шеи, задев губами кончик ключицы? Тогда я стану врагом сама себе… И я выбрала третий вариант, за который вся злость в союзе с яростью набросилась на меня, мешая впитывать в себя тепло этих объятий. Плевать… Хотя бы часть тепла останется со мной… Сейчас, наблюдая за тем, как Эрвин подъезжает к дому и спрыгивает со спины Скаута на землю, я думаю о том, что бы я чувствовала, если бы он действительно не вернулся из этой поездки. Почему-то разум подсказывает, что, если бы мы все же поссорились перед отъездом Смита в поселок, я бы, наверное, из-за злости отнеслась бы к его смерти более отстраненно. Я почему-то не хочу соглашаться с разумом в этом. Я погружена в свои мысли, но все же я замечаю торопливые шаги по лестнице и коридору-балкону, замершие у двери. Я тихонько смеюсь и качаю головой, понимая, что он сейчас будет стучать и спрашивать разрешения войти, хотя это такая глупость! Потому я, не дожидаясь стука, произношу: — Входи уже. Эрвин не слишком спешит войти. Я чутким слухом улавливаю за дверью тихую возню, во мне вспыхивает настороженность на пару с любопытством. Где-то на заднем плане мелькает тревога, но она исчезает так же быстро, как и появляется. Я знаю, что за дверью Эрвин. Я чувствую, что с ним все в порядке. Я выдыхаю и чуть приподнимаю брови в ожидании. Проходит несколько секунд, и дверь приоткрывается. Эрвин сначала просовывает голову в образовавшуюся щель, выглядывая из-за двери с некоторым смущением, а я тихонько смеюсь в кулак, это выглядит очень забавно. Я не знаю, что он пытается проверить таким образом, но сейчас он выглядит неловким дураком. Я продолжаю смеяться, качая головой, а он протискивается в комнату, прикрывая за собой дверь; тогда я замечаю, что правую руку он держит за спиной. — У меня для тебя кое-что есть, — он загадочно улыбается, а я с легкой недоверчивостью склоняю голову набок. Ну-ну, что же ты там припас для меня, Эрвин Смит? Он явно ждет, когда я подойду к нему. Я смеряю его взглядом, в котором явно скользит блеск гордости. Он улыбается чуть шире и чуть хитрее, не двигаясь с места. Это выглядит своеобразной игрой, и я знаю, что сейчас Эрвин прощупывает почву, определяя, готова ли я с ним играть. И он с радостью сдастся, уступив мне, если поймет, что я не в настроении для игр. Но я, хмыкнув и улыбнувшись, отхожу от окна и, сделав несколько шагов, оказываюсь рядом с ним, выжидающе на него глядя и не произнося ни слова. Губы Эрвина трогает мягкая, ласковая улыбка, он чуть склоняет голову, во взгляде рассыпается серебряным дождем нежность. Правая рука аккуратно выскальзывает из-за спины, и перед собой я вижу металлическую коробку, украшенную разноцветными растительными узорами. Я видела эти наборы красок еще во время своей шпионской работы в Марлей. В гетто они были редким товаром и стоили сумасшедших денег, но художник, с которым мне доводилось беседовать там, говорил, что они стоят каждой потраченной на них монеты. Я видела его картины, написанные этими красками, и они действительно производили непередаваемое впечатление насыщенностью цветов, разнообразием оттенков; я никогда не думала, что акварель может быть такой яркой и насыщенной. Поразительно тонкие, четкие линии невероятным образом сочетались с воздушными, размытыми облаками цветочных бутонов, я во все глаза разглядывала переходы цветов, удивительные переливы тонов, плавное изящество линий… С того момента эти краски были моей страстной мечтой, и, откровенно говоря, во время путешествия по Марлей в поисках Эрвина я думала прикупить себе такие, но тогда мне было жаль средств, которые я хранила на всякие непредвиденные случаи в дороге. Забавно… Сейчас я думаю, что привычка иметь запас средств — это единственная привычка, связанная с долгосрочными планами. Но эта мысль мелькает лишь на мгновение. И исчезает в волнах восторга, который поднимается со дна моих легких, смешиваясь с воздухом, что я получила через глубокий изумленный вдох. — Это… мне? — я поднимаю на Эрвина полные глупого, детского неверия глаза, губы у меня дрожат, ресницы тоже, я несколько раз моргаю и осторожно тянусь к коробке, сначала легонько прикасаясь к ней одним пальцем, а затем принимая ее из рук Эрвина обеими ладонями. Мне кажется, Эрвин вовсю забавляется моей реакции. Взгляд у него нежно-ласковый, озера теплоты разливаются в голубой радужке. Мне кажется, он сам испытывает какой-то щемящий душу восторг от моей радости, глядя на то, как я подрагивающими руками держу коробку. От моей дрожи раздается легкий звон — видимо, баночки с краской внутри сталкиваются друг с другом. — Конечно, тебе, — Эрвин чуть улыбается и тянет руку к моим волосам. А я срываюсь с места и обнимаю его, крепко-крепко, перехватывая краски одной рукой. — Спасибо, — мой шепот сбивается, перепрыгивает с тональности на тональность, — спасибо, спасибо, спасибо! — иногда мой голос срывается на писк, тихие выдохи кажутся мне самой всхлипами, в душе вздымается волнами счастье, такое ребяческое, такое лучистое, что мне кажется, я сама начинаю светиться от того, что оно меня переполняет. Я на несколько секунд прижимаюсь к Эрвину всем телом, моя дрожь делает прикосновения моих пальцев к его спине неровными, отрывистыми, я от охватившего меня восторженного волнения чуть не роняю коробку с красками, но спохватываюсь и сжимаю руку, держа их теперь твердо, цепко, чтобы не выскользнули. Чувствую проступающее сквозь ткань его одежды тепло, чувствую, как быстро колотится его сердце, чувствую, как он прерывисто выдыхает и целует мои волосы. Потом я на секунду отстраняюсь, но делаю это только для того, чтобы обхватить руками его шею, приподняться на носочках и снова прижаться, зарываясь пальцами свободной руки в волосы на его затылке. — Это просто невероятный подарок, — мои слова касаются его лица теплом выдохов, я порывисто целую уголок улыбающихся губ, скулу, подбородок, дотрагиваюсь кончиком носа к его щеке, переношу ладонь ближе к его лицу, гладя кончиками пальцев висок и ухо. Эрвин заключает меня в объятия, придерживает за талию, аккуратно гладит по спине раскрытой ладонью, тихо радостно смеется. Я ловлю его смех своим поцелуем, он мягко касается моих губ своими, прикосновения расцветают теплом и нежностью, мой восторг вспыхивает огненным цветком, я обнимаю, ласкаю, целую, и мне до безумия хочется раствориться в моменте, чувствуя каждую его деталь, сотканную из чистого счастья. Я счастлива, до восторженной глупости, до захватывающего сумасшествия, до дрожи в каждом уголке души. И ты, Эрвин, счастлив, я это чувствую, твое счастье отражается в каждом твоем прикосновении, звучит ласковой мелодией в твоем смехе… Я не должна позволять тебе быть счастливым. Какая-то часть меня все еще считает, что ты не заслужил счастья. Ты по-прежнему виноват в гибели множества людей, ты пользовался ими, играл, добиваясь своих эгоистичных целей… И с моей стороны было бы несправедливо дарить тебе счастье. Но я пойду на хитрость: кажется, проведя с тобой столько времени, я чему-то от тебя научилась. Я подарю твое счастье себе. Ведь сейчас я испытываю безумное наслаждение, любуясь твоим счастьем. Я стану на какое-то время слегка эгоистичной, я сделаю вид, что забыла о наказании для тебя. Пусть твое счастье будет еще одним твоим подарком мне. А я милостиво соглашусь позволить тебе побыть счастливым. Через какое-то время мы слегка отстраняемся друг от друга. Я держу одну руку на груди Эрвина, а вторую, в которой зажата коробочка с красками, прижимаю к своей груди. Металл отзывается прохладой сквозь тонкую ткань моей блузы. Я опускаю взгляд вниз, чуть улыбаясь и чувствуя себя объятой каким-то облаком звенящей, трепещущей восторженной нежности. Эрвин ласково гладит мои плечи теплыми ладонями, слегка наклоняется вперед и целует в лоб, затем на мгновение зарывается кончиком носа в волосы у меня на макушке. Я прикрываю глаза и открываю их уже тогда, когда он выпускает меня из объятий. Он аккуратно обходит меня и направляется к узкому невысокому шкафу, который напоминает мне две тумбочки, одна из которых стоит на другой. Открывает верхнее отделение и выкладывает туда что-то из своего кармана. Я помню, что жители поселка, которым он помогает с различными работами, нередко благодарят его деньгами. Иногда с ним заранее договариваются о сумме оплаты, в этот раз было именно так, он рассказывал мне как-то за обедом, сколько предлагал за его помощь сын деда Марла. И, глядя на то, как он кладет в деревянное нутро шкафа несколько купюр, я понимаю, что это раза в три меньше, чем ему обещали. И сразу же догадываюсь, куда делась часть тех денег, что он заработал. — Эй, постой! — я дергаю его за руку, оказавшись перед ним, и гляжу на него с изумлением и легким возмущением. — Сколько ты потратил на эти краски?! — Это не имеет значения, — отвечает Эрвин весело, беспечно взмахивая свободной рукой. — Мы все равно обычно не так много тратим. Я замираю, не зная, что ответить, внутри смешивается несколько эмоций, мне и совестно, и радостно, я тронута до глубины души, и сладким с горечью растекается понимание того, что этому человеку для меня ничего не жалко. Это заставляет тяжелый вздох сорваться с моих губ, я опускаю глаза и сглатываю, покачивая головой. Эрвин Смит, мне все сложнее быть твоим судьей… И мне все тяжелее думать о том, что твоя смертная казнь может ждать тебя за ближайшим углом. Приговор был подписан тогда, когда ты обрел силу разумного титана. — Дурень ты, — я склоняю голову набок и смотрю на Эрвина с какой-то усталой насмешкой. Позволяю ему дотянуться ладонью до моего лица. И накрываю его руку своей рукой, прижимая к своей щеке. — Лучше бы купил себе пару новых рубашек… Эрвин тихо ласково смеется, скользя большим пальцем по моей коже. — У меня их достаточно, — произносит он тихим спокойным голосом. Я пару мгновений смотрю на него, а затем опускаю глаза вниз и довольно хихикаю, прижимая к груди красивую коробочку с красками. Ты и правда дурень, Эрвин… Ты мог бы тратить деньги на свои радости, заполняя ими клочки оставшегося тебе времени. А вместо этого ты тратишься на меня. На человека, который нередко обрывает тянущиеся к солнцу ростки твоей радости, напоминая тебе о твоих преступлениях. Но в твоих искренних глазах сегодня отражалось такое чистое, безграничное счастье, что у меня возникает мысль, что ты ко мне тянешься, как к солнцу. И наполняешься радостью, глядя на то, как радуюсь я.