Дом, окруженный лесом

Травы шумят под легким ветерком тихо, загадочно, серебристо, трутся друг о друга стеблями, и мне кажется, я слышу тонкую мелодию, создаваемую этим соприкосновением. Она звучит так, будто где-то далеко поет чуть расстроенная скрипка, нежно и с легким надрывом, с которым привычно звучат скрипки. Вокруг длинношерстная, лоснящаяся волнами зелень; когда мы шли сюда, на эту поляну, я не раз пропускала отдельные, особо длинные травинки сквозь пальцы. Они отзывались тихим приятным шелестом, и у меня создавалось впечатление, что холм, на который мы поднимаемся, — это спина гигантского фантастического животного, мерно дремлющего и мурлыкающего во сне. Сейчас я тоже иногда касаюсь его длинной травянистой шерсти, отвлекаясь от рисования, и шерсть звучит под пальцами струнами старой скрипки. Я думала, Эрвин моими отвлечениями будет недоволен. В конце концов, его я заставила позировать для портрета, а это значит, что ему приходится уже довольно долго сидеть на траве, стараясь не шевелиться. Но он спокоен и терпелив, а в моменты, когда я снова пытаюсь приласкать мягкую траву, он и вовсе улыбается мягко и ласково, одними уголками губ, а в бездне зрачков растекается любование, отблескивающее в небесной лазури радужки. Он такой восторженный, когда я встречаюсь с ним взглядом, что меня саму тянет улыбнуться — с легкой снисходительностью, потому что на его лице отражается растерянность, в чем-то кажущаяся мне трогательной. Надо же… Всегда поражаюсь тому, что он умеет быть растерянным, как в первый раз. До сих пор не вяжется у меня в голове образ целеустремленного, хитрого манипулятора и растерянность, смешанная с восторгом, задевающим где-то в глубине души тонкие струны и вызывающим улыбку. А еще он кажется мне забавным… И в какой-то момент я не удерживаюсь и тихо хихикаю, прикрывая рот ладонью и глядя исподлобья. Обычно я с ним более строга, но в такие моменты мне сложно сохранять хоть какую-то отстраненность. — Мне нравится, как ты смеешься, — Эрвин чуть опускает веки, под ними в голубую радужку перетекает водопадами тепло, ласка. Я замечаю, как пальцы на его руке дергаются, мне кажется, он хотел бы протянуть руку и пригладить мои волосы — он часто так делает, когда ветер выдергивает из моей косы или хвоста непоседливые, хаотичные, завивающиеся крупными волнами пряди. Я отворачиваюсь, глядя в сторону, мой смех невольно становится более… нежным. Он становится теплее, мягче, ласковее. Я теперь смеюсь не только потому, что Эрвин сейчас кажется мне донельзя забавным, а и потому, что в этом смехе моя благодарность ему. Его слова как-то странно греют душу, я все еще не привыкла к этому ощущению, но оно теплее весеннего солнца в безоблачный день на возвышенности, и я позволяю себе это ощущать, просто потому что затолкать это чувство обратно в недра души не получается. Оно такое… Просто… Пусть оно будет со мной. Сейчас мне хочется это позволить. Когда я снова поворачиваюсь к Эрвину, я улыбаюсь одними губами, какое-то время просто смотрю ему в глаза. Говорить ничего не хочется… Странное чувство, когда я ощущаю, что в моих зрачках все уже сказано, а я и сама не знаю, что именно. Просто задерживаю взгляд в голубой радужке, в темной глубине зрачков напротив, в отблесках солнца, которые в глазах Эрвина кажутся бликами на воде. И не хочу мешать самой себе словами. — Не вертись, пожалуйста, — я замечаю, как он склоняет голову, и потому мне нужно его одернуть. Тяжело будет продолжить рисунок, если он довольно серьезно сменит позу, да и к тому же, венок из васильков и ромашек, который я сплела накануне и со всей торжественностью надела ему на голову, так и норовит соскользнуть вниз и свалиться на траву. — Извини, — Эрвин тотчас же выпрямляется и смотрит на меня, когда я, подогнув ноги под себя, возвращаюсь к мольберту и краскам. Легкие, полупрозрачные мазки акварели скользят по бумаге легко, точно, линии закругляются или, напротив, распрямляются, взмахивая кончиком словно птичьим хвостом. Оттенки на рисунке теплые и светлые, даже синева глаз, которые вызывают у меня ассоциацию с озерами, кажется теплой. Краска засыхает не слишком быстро, и потому некоторое время в лучах солнца блестят влажные капли на листе. Их сияние постепенно становится матовым, а затем исчезает, но в те моменты, когда оно все еще остается на листе, я мягко улыбаюсь, глядя на него. Я думаю, что солнце тоже хочет помочь мне рисовать. Хочет оставить свои мазки. И я, задумавшись на миг, окунаю кончик кисти в желтый, а затем легонько оставляю крапинки на голубой радужке на рисунке. «Точно солнечные блики», — думается мне, и, наверное, мой взгляд сейчас слишком теплый, потому что, оторвавшись от созерцания листа, я застаю на лице Эрвина неподдельный восторг, смешанный с удивлением. Я глубоко вздыхаю и качаю головой. Что, Эрвин, удивляешься тому, что я могу смотреть на что-то, связанное с тобой, с теплом? Пожалуй… и я сама до сих пор этому удивляюсь. …А вот венок Эрвина, кажется, слегка раздражает. Он нередко поднимает взгляд, в котором скользит слегка возмущенное недоумение, на головки ромашек и васильков, свешивающиеся вниз и чуть выбивающиеся из хитросплетения трав, что я соорудила. Откровенно говоря, в этом молчаливом возмущении Эрвин тоже донельзя забавен, но я сейчас, кажется, слишком сосредоточена на портрете, чтобы отвлекаться на смех. — Лейн… а мне обязательно было надевать этот венок? — в какой-то момент мужчина все же решается заговорить и снова косится с легким недовольством вверх и вбок. Я строго смеряю его взглядом. — Не строй гримасы, — произношу я ровно, а затем отвечаю на его вопрос: — Да, обязательно. Эрвин вздыхает — с мягкой снисходительностью, именно этой реакции я от него ожидала, а потому я даже позволяю себе победную ухмылку. Как бы он ни был недоволен, он все равно не станет снимать этот венок. Мой преданный ручной зверь… Горечь колет где-то под ребрами, на секунду сбивая дыхание, я прячусь за мольбертом, догадываясь, что Эрвин заметит изменившиеся эмоции на моем лице. — Я в этом венке так по-идиотски выгляжу, наверное… — хмыкает Смит и с наигранной печалью сводит к переносице густые брови. — Ага, — киваю я, уже не сдерживая смеха. Тебе идет, Эрвин Смит. Ты иногда в самом деле редкостный идиот. И не понимаешь элементарных вещей, а я не умею их объяснять. Иногда мне кажется, что мы говорим на разных языках, а иногда мы понимаем друг друга с полувзгляда. Даже когда, столь упрямые, мы не желаем этого признавать. А еще тебе идет потому, что синева васильков оттеняет цвет твоих глаз, и я нахожу это затрагивающим глубинные струны моей души. Васильки здесь на удивление яркие… Я рисую и рисую, добавляя детали, штрихи, выверяя оттенки и линии. Краска ложится легко, мягко, размывается легкими движениями моей руки. Удивительные движения, я будто поглощена ими полностью, взгляд скользит между листом бумаги, на котором все более четко вырисовывается портрет, и, собственно, моим натурщиком, при взгляде в небесно-голубые глаза которого у меня возникает улыбка, отражающаяся и на его губах. Порыв души, до удивления неистовый, искрящийся, он вспыхивает тысячами теплых оттенков, и я иду за ним, прорисовывая темную тень средь золотистых прядей, блик на кончике носа, мягкий контур губ, цветок василька, спадающий к виску… На душе как-то искренне тепло, и я не замечаю, в какой момент ветер сбрасывает с моих плеч шаль, потому что обнаруживаю ее на мягкой, шелковистой траве, она лежит, распластавшись по зелени вязаным полотном. Я лишь улыбаюсь — загадочно, отвлеченно, сама себе. Я не смотрю на Эрвина, но уверена: он тоже сейчас улыбается. Я это чувствую где-то в неосознанных уголках души, которые так часто отвечают теплом на его улыбку… Я увлекаюсь рисованием с головой, но в какой-то момент понимаю кое-что… Я ведь не хочу заканчивать этот рисунок. Это ощущение, это желание перенести каждую деталь, каждую особенность человека передо мной на бумагу, вплоть до почти незаметной родинки или россыпи отдельных серебристых волосков в золотистых прядях, вплоть до рисунка радужки… Оно охватывает чем-то неземным, счастье от него искрится снопом золотистых лучей, я не хочу ставить точку на этом ощущении, на этом портрете… Скоро — пальцы загибаются сами собой, отсчитывая, — время поставит точку на человеке, которого я с таким вожделением рисую. И, быть может, нужно перенести все, что я о нем знаю, на бумагу, сохранить в этом рисунке… Только мне почему-то сейчас хочется попасть в бесконечный круг времени, где я могу его рисовать, а затем подходить к нему, касаться волос, лица, губ, поправлять так возмущающий его венок… Хочется таким образом сделать его время бесконечным. Только я могу разве что оставить портрет незаконченным… Несколько штрихов, о которых я знаю… Пусть они останутся в моей памяти… Хотя, может, я дорисую, когда-нибудь… Я встаю с земли, откладывая краски и кисти в сторону, распрямляю слегка затекшую спину. Ветер треплет волосы, взъерошивая хвост, я делаю несколько шагов в сторону Эрвина, и он, уже не заботясь о сохранении позы, приподнимает голову и неотрывно смотрит на меня. Во взгляде разливается тепло солнца из раннего лета, я сдержанно улыбаюсь одними губами и тоже не отвожу взгляд. Присаживаюсь рядом на траву, склоненную порывом ветра, и долго-долго смотрю в лицо Эрвина, что-то запоминая, что-то отмечая и что-то чувствуя, совсем на грани, на кончиках нервов, на распускающихся лепестках души… Рука сама тянется к выразительным скулам, пальцы касаются кожи и проводят невесомо, словно это художественная кисть делает легкий аккуратный штрих. Губ Эрвина касается нежная улыбка. Веки, обрамленные темными ресницами, чуть приопускаются, в глазах плещется безграничное, вечное… как время, которое я хочу ему подарить. Я, как в своей фантазии о бесконечном круге, тянусь пальцами к венку и поправляю его, листья и цветы задевают пшенично-золотистые пряди… — Ты закончила? — на мгновение прикрыв глаза, Эрвин шепчет тихо, склоняясь ко мне и касаясь моего лица кончиками пальцев. Я улыбаюсь с хитрецой и тянусь за прикосновениями. — Нет, — произношу в ответ, медленно приникая и утыкаясь носом в его щеку. Я слышу, как Эрвин выдыхает, улыбаясь, и аккуратно целует уголок моих губ. — А когда закончишь? — шепот его ласковый и мягкий, выдохи щекочут мое ухо, от этого я улыбаюсь шире и, обнимая крепкие плечи, прижимаюсь сильнее. Я устраиваю подбородок на правом плече Смита, глядя вперед и вверх, на безоблачное, невероятно голубое небо. — Не знаю, — качаю я головой, одной рукой поглаживая спину мужчины между лопатками, а второй перебирая между пальцами мягкие пряди светлых волос. — Когда-нибудь… позже. Рука Эрвина зарывается пальцами в мои волосы, его объятия теплые, ласковые, и я напрочь забываю о шали, лежащей рядом с мольбертом. Да и, честно сказать, о мольберте тоже забываю. Когда-нибудь… позже. Я закончу рисунок когда-нибудь, позже… Это не вечность, которую я хотела бы подарить зверю, которого сейчас обнимаю, впитывая в себя тепло его объятий. Это просто… та бессмысленная вещь, которую я все же могу сделать. Неизвестно, для чего.