Дом, окруженный лесом

В моей комнате… в комнате, которая раньше была моей, осталось множество игрушек. Добротные, красивые, почти не затасканные плюшевые голубые слоны и розовые медведи, мягкая ткань которых выглядит яркой, чистой, будто совсем новой. Будто их сшили вчера. Есть здесь еще яркий вязанный жираф, о нем я знаю только из книг… как, впрочем, и о слонах. На полках повыше стоят игрушки из настоящего меха — в городах дорогое удовольствие, но, кажется, бывшие хозяева этого дома занимались, кроме прочего, пошивом игрушек. Только ли для своего ребенка или на продажу — этого я не знаю. Я находила в столе ворох альбомов и тетрадей, листы которых были покрыты детскими рисунками. Мне кажется, эта комната принадлежала девочке. В альбомах множество принцесс в пестрых платьях, а где-то в шкафу я видела аккуратно наряженную и причесанную фарфоровую куклу. Наверняка дорогущая штука… Мне нравятся эти игрушки. Помню, когда я впервые вошла в эту комнату, я дар речи на секунду потеряла от того, какие прелестные здесь стоят игрушки. Был вечер, я очень устала с дороги, но все равно потратила, наверное, полчаса на то, чтобы рассмотреть каждую из них. Маленькой жительнице этого дома определенно повезло обладать такими сокровищами! На самом деле, когда я смотрю на эти игрушки, мне становится даже немного грустно от того, что девочка, что жила здесь, не смогла забрать их с собой. Она наверняка ими очень дорожила… Но, может, ей удалось забрать с собой хотя бы одну, самую любимую? Например… какого-нибудь яркого плюшевого зайца. Я почему-то представляю его травянисто-зеленым… А еще мне искренне хочется думать, что девочка, что здесь жила, выжила и сейчас живет где-нибудь в отстраивающемся городе, а в комнате ее украшают полки новые игрушки, еще лучше прежних. Я бы очень этого хотела… Не только из благодарности за то, что она и ее семья оставили нам с Эрвином такой великолепный дом с почти нетронутыми комнатами, а и просто потому, что маленькие дети не должны погибать под пятками титанов или сгорать от жара титаньих тел. Впрочем, никто не должен так погибать… Я вспоминаю товарищей, отдавших свои жизни в борьбе против титанов, а потом — против Марлей и в конечном счете против Эрена и вышедших из стен Колоссальных. Я вспоминаю Ханджи, который, прогорая до костей в смертельном пламени, все еще сражался, до последнего вздоха. Я вспоминаю, содрогаюсь и понимаю, что не желаю такой смерти никому, даже самому отъявленному мерзавцу. О подробностях смерти Флока мое сознание в тот момент уклончиво молчит. Наверное, я все еще не могу примириться со своим зверским, чернильно-темным удовлетворением от того, что он погиб в мучениях. Потому я стараюсь об этом не думать. Я думаю о маленькой девочке, что наверняка здесь жила, и искренне, от всей души желаю, чтобы она сейчас была жива и счастлива. А пока я собираю игрушки в крупные коробки, поглядывая на каждую из них с неким сожалением и иногда позволяя себе грустный вздох. Но на губах у меня улыбка, пусть горькая и сдержанная, но мягкая. Я чувствую странную смесь эмоций… Глажу голубую ткань, из которой сшит крупный слон с глазами-пуговицами, и меня будто окатывает какой-то смешанной с глубинным пониманием ностальгией. Мне нравятся эти игрушки, и я девочке, жившей тут, в этом откровенно завидую. Я видела подобные в детстве лишь во время очень редких вылазок в город — раз в год или и того реже. Тогда я пораженно застывала у витрин магазинов, а отец с извиняющимся взглядом брал меня за руку и вел дальше. Мать грустно пожимала плечами. А дома меня ждали вырезанные из дерева птички-свистки и две лошадки на полозьях, а также сшитые мамой из старых тряпок тусклые куклы. Впрочем… Это было очень давно. Я хмыкаю, улыбаюсь на выдохе, и вслед за слоном в коробку отправляется розовый медведь, сверкая светлыми, бледными пятками и кончиками лап. — Что ты делаешь? — звук шагов я заметила давно, но отвлекаться тогда не стала, а теперь, когда Эрвин кладет руку мне на плечо и неторопливо присаживается рядом, я откидываюсь назад, прильнув спиной к его груди. — Затеяла уборку, — произношу я, на миг прикрывая глаза и чувствуя, как мужчина мягко и осторожно обнимает меня обеими руками, тянется к кистям моих рук и наконец сжимает их в своих ладонях. — Но… игрушки… — я слышу в его голосе недоумение, слегка поворачиваю голову и утыкаюсь носом ему в подбородок. — Решила отправить их в кладовку, — я отвечаю с улыбкой — спокойной, уверенной даже. В конце концов, я и правда приняла это решение. Эрвин чуть отстраняется, касается моего подбородка пальцами и заглядывает мне в глаза. В голубых глазах продолжает плескаться недоумение напополам с непониманием, он мягко улыбается, и в глубине зрачков я вижу, что он и правда не понимает моего решения. Так искренне, что я на мгновение теряюсь, он ведь… Я помню, мы когда-то говорили об этом. Точнее, не совсем об этом… Просто тогда мы говорили о всякой всячине, и я любопытства ради спросила, если бы он мог выбирать, какого пола будет его ребенок, он хотел бы мальчика или девочку… Тогда Эрвин ответил, что он был бы счастлив стать отцом как мальчика, так и девочки, а после между нами воцарилось неловкое молчание, после которого я ответила: «Ясно». И мы отправились спать, все еще поглядывая друг на друга в чем-то виновато. Я замечала, как он смотрит на игрушки, расставленные по полкам в этой комнате. С нежностью и улыбкой, но с улыбкой такой грустной и полной сожалений, что я будто на вкус чувствовала поселившуюся в уголках его губ горечь. Он тоже наверняка замечал, как смотрю на эти игрушки я… И наверняка догадывался, что я представляю, когда на них смотрю. А я — сначала украдкой, неловко и удивленно, но потом все смелее и все более искренне, — рисовала в воображении топот детских ножек по этому деревянному полу, маленькие ручки, которые тянутся к самой верхней полке, где стоит синий слон и дорогая фарфоровая кукла. Как ясные голубые глаза смотрят с восторгом и желанием наконец-то поиграть такой восхитительной игрушкой. Мне нравятся глаза Эрвина… И если бы у нас с ним был ребенок, я бы, наверное, хотела, чтобы у него были такие же голубые глаза… Хотела бы я этого ребенка? Сейчас я понимаю, что после всех этих мыслей и фантазий глупо лукавить. Хотела бы. Я бы любила его, каким бы он ни был, и мне тоже было бы не важно, мальчик это или девочка. Мне до сих пор удивительно признаваться себе в этом, но я бы действительно хотела, чтобы у меня с моим монстром был ребенок… Это желание дикое, странное и непонятное мне, а еще в какой-то степени глупое… и невыполнимое. Мы давно все решили. Не обсуждая это напрямую, но говоря об этом между строк. Эрвин рассказал, что сила разумного титана после смерти носителя чаще всего передается ребенку. И тогда я поняла все до конца. Я помнила, что Бронированного после смерти Райнера унаследовала Габи, которая была его кузиной, а не Карина Браун. Это, видимо, был редкий случай… Сложно было бы надеяться на такую редкость. Эрвин говорил, что, если бы он мог, он бы закончил все это на себе. Он помнит, что у него остались родственники на острове, дальние, это уже достаточно пожилые люди… Когда умрет он, наверное, сила Колоссального достанется кому-то из них. Если они, конечно, еще живы. Но если живы, они уже прожили жизнь — он надеется, да и я надеюсь, что хорошую. Быть может, им будет все равно, как умереть. А дальше… Иногда у меня возникает мысль обвинить Эрвина в том, что он даже не подумал, что будет дальше, но я прикусываю себе язык. Что может этот человек сейчас? Он не в силах уничтожить эту силу, заставить ее прекратить распространяться. Не может сделать выбор за того человека, которому перейдет его сила после его смерти. Он сейчас может только принять решение относительно себя… Лишить себя той радости отцовства, о которой он мечтал — я вижу это по глазам, которые изучают розовых медведей и синих слонов на полках в комнате. Не заставлять ребенка страдать — сначала из-за его смерти, а затем из-за силы титана, которая будет постепенно сводить его в могилу. Однажды Эрвин считал вслух, сколько лет бы прожил его ребенок, появись он тогда или, допустим, через год… Я помню, я тогда взяла его руки в свои и заставила прекратить загибать пальцы. Сколько бы там ни было — это того не стоит. И я тоже прекрасно это понимала. И понимаю сейчас… Мы не можем дать жизнь нашему общему ребенку, понимая, что после смерти отца он сам будет медленно умирать. Потому Эрвин лишь продолжает сдержанно улыбаться, глядя на игрушки в моей комнате, а я стараюсь как можно реже думать о всех этих детских шагах, тянущихся к полкам детских руках и восторженных ясных голубых глазах, жадно познающих мир, пока есть время… Я медленно моргаю, отбрасывая воспоминания назад, в прошлое. Это правильное решение… Такое же правильное, как и мое решение наконец-то убрать эту коллекцию медведей, слонов и кукол. Это не нужно… Ни мне, ни ему. Хоть и… — Тебе ведь они нравятся, — Эрвин говорит тихо и мягко, вкрадчиво, будто мурлыкает, на его губах легкая улыбка, нежная до невозможности, а его пальцы гладят мой подбородок, щеки, забираются на скулы, касаясь их почти невесомо. И мне снова хочется прикрыть глаза, чтобы отдаться ощущению такого желанного тепла. — Нравятся, правда? — кончики пальцев касаются моих губ, и я все же на миг снова прикрываю глаза. И целую, отрывисто и смазано, а затем, накрыв руку Смита своей ладонью, прижимаю ее к щеке и через несколько мгновений, вздохнув, с улыбкой качаю головой. — Это не имеет значения, — я улыбаюсь как можно более мягко, стараясь скрыть фальшь в глубинах души. Даже если мне нравятся эти игрушки… я уже все решила. — Я уже не ребенок, — улыбка растягивается шире, я пару раз моргаю, надеясь, что это придаст моему лицу более невинный и искренне-наивный вид. Все же во время миссии в Марлей я кое-чему научилась, только на самом деле я не думаю, что это способно провести Эрвина. — Имеет, — он склоняется ко мне и медленно проводит кончиком носа по моей щеке. — Они тебе нравятся. Так что оставь их, — шепот касается моей кожи легкими теплыми выдохами, а после Эрвин прикасается уже губами, замирая на несколько мгновений. А я медленно качаю головой, проводя кончиком носа по его подбородку и, развернувшись поудобнее, кладу ладони на выразительные скулы, оглаживаю, иногда задевая мягкие светлые пряди волос. Мне нравятся эти игрушки, Эрвин, потому что у меня в детстве таких не было… Но я не могу избавиться от горечи в те моменты, когда ты смотришь на них с глубинной грустью, когда сквозь твою улыбку видна вся твоя печаль. Все сожаления о том, чему мы решили не дать случиться. Я никогда бы не подумала раньше, что такое когда-нибудь произойдет, но меня терзает та же горечь. То же сожаление, и… может, мы глупо делаем, что разделяем его напополам. Своими взглядами, печальными улыбками, отражениями желаний, которые не исполнятся… Возможно, потому мы о них больше не говорим. Понимаем, что это останется только внутри нас. Нет смысла озвучивать то, чего мы решили избежать. И все же горечь жжется сейчас на языке и будто требует быть высказанной. — …А тебе? — спрашиваю я тихо и чуть отстраняюсь, гляжу в пол. Эрвин улыбается и снова привлекает меня к себе, в его улыбке я почти не замечаю этой горечи. Она разбавлена искорками счастья и восторга, и я удивляюсь, не понимая, почему он так реагирует. — А мне нравится смотреть на то, как ты ими восхищаешься, — произносит он мягко и оставляет дорожку из поцелуев на моих волосах, иногда задевая уголком губ лоб. — Я люблю видеть твой восторг, когда ты берешь их в руки, — его правая рука зарывается мне в волосы и аккуратно разглаживает, в какой-то момент высвобождая их из хватки ленты, перевязывающей их внизу затылка, у шеи. — Мне безумно нравится то, как ты смотришь на эту куклу… — пальцы пробираются сквозь рассыпавшиеся волосы до верха спины и, чуть опустив ворот моей рубашки, скользят по коже. — Я очень… — Эрвин на секунду запинается и бегло облизывает губы. — Очень люблю эти моменты… Оставь их, а? Это звучит столь любопытно-двояко, что я не сдерживаю обезоруженной улыбки. Ты хочешь, чтобы я оставила игрушки или те моменты, которые ты так красочно описал, вместе с игрушками, Эрвин? Я, право слово, не знаю, что ты в них находишь. Я наблюдаю за тем, как ты смотришь на эти игрушки, и не нахожу в этом ничего, кроме болезненного признания того, что наше с тобой решение — правильное. Так будет лучше. И тебе, и мне, и нашему ребенку, который никогда не родится. — Почему? — я спрашиваю это ласково и растерянно, я глажу лицо мужчины отрывистыми прикосновениями, внимательно заглядываю в глаза. Я правда не понимаю… Да, мне нравятся эти игрушки, но… — Это не повод, — я твердо качаю головой: в конце концов, его душевное равновесие в этом плане мне как-то непостижимо важнее того, что у меня теперь есть пестрые слоны с медведями и дорогая фарфоровая кукла. — Оставь, — повторяет Эрвин, кладя ладонь на мою левую руку, чуть сжимая ее и поднося к губам. — Пожалуйста, — я чувствую на пальцах тепло его губ, ощущаю по прерывистому выдоху и звуку, что он улыбается. Так мягко и искренне, я смотрю на эту улыбку и изможденно улыбаюсь сама, прижимаясь лбом к его лбу. Я правда не понимаю… Мне кажется, что Эрвин непонятно почему придумал какой-то вид изощренного издевательства над собой. «Хватит», — шепчу я в мыслях, чуть сильнее прижимаясь ладонью к его лицу. Достаточно… Ведь, в конце концов, здесь я всегда определяла наказание, я устанавливала силу и меру, и сейчас это уже сверх меры. Я хочу, чтобы он перестал делать себе больно. Так странно сейчас и сильно этого хочу. Но улыбка у него и правда счастливая. Он улыбается нежно, будто действительно мысли о том, как я смотрю на эти игрушки, вызывают прилив счастья, обволакивают теплом. Сквозь боль и принятие. Сквозь понимание непростых, но нужных вещей. Он научился радоваться сквозь боль? Я одергиваю себя на этой мысли: он всегда умел. Зверю, который живет с незаживающей раной с самого детства, нужно это уметь. Чтобы не захотеть закончить свою жизнь раньше времени… Я стараюсь улыбнуться так же: нежно, ласково, в чем-то даже восторженно. Может, это сделает теплее… Нам обоим. Может быть. — Тебе правда это так нравится? — задаю я вопрос, на который уже знаю ответ. Он скажет, что ему это нравится, и не соврет. Я чувствую это, я вижу это в лазурном плеске бескрайних волн его радужки. Я всматриваюсь, глядя в эти ощущения, скользящие в каждом движении его взгляда, в каждом изгибе его улыбки. Эрвин правда до глупости счастлив, что может на это смотреть, что может наблюдать за моим восторгом, и это до сих пор кажется странным, я до сих пор не привыкла, и не знаю, привыкну ли когда-нибудь… успею ли привыкнуть. — Правда, — он легонько кивает, продолжая улыбаться, а затем мягко склоняется ко мне, проводя носом по щеке, отрывисто целуя, зарываясь пальцами в мои волосы, теребя длинные темные пряди. — Я так сильно это люблю… — я слышу, как он глотает ртом воздух и задерживает его на миг в горле, почему-то я ловлю себя на мысли, что этот его вдох мог бы стать последним, и это обрывает во мне всякое желание спорить. Я медленно киваю, сама запускаю пальцы в его волосы, гладя их пшеничное золото. Пусть будет так, если ты так хочешь, Эрвин… Я могу еще долго спорить, мы можем… Мы оба иногда слишком упрямы, но сейчас… может, и из-за своего собственного эгоизма тоже — я соглашусь. В конце концов, мне и правда нравятся эти игрушки. Будем считать, что я уступила и тебе, и себе. Только теперь бы, глядя на эти игрушки, думать лишь о том, что в детстве я мечтала о таких, и потому наслаждаюсь ими сейчас. Только поэтому. Никаких… никаких других мыслей, связанных с этими игрушками. — Хорошо, — проговариваю я, на секунду глядя в пол. Хмыкаю, улыбнувшись, покачиваю головой, а затем поднимаю взгляд на лицо Эрвина снова. — Я их оставлю, — я улыбаюсь шире, легким движением пропускаю сквозь пальцы его волосы. — Оставлю, — смех у меня получается нервным, надтреснутым, но искренним, и я надеюсь, Эрвин чувствует эту искренность. Чувствует… Я это понимаю, когда он смеется в ответ, прижимается носом к моей щеке сильнее, обнимает меня крепче, поглаживая мою спину кончиками пальцев. А между нами глупо застревает синий слон, которого я не успела убрать в коробку, будто тоже просит объятий, и это мне кажется в какой-то момент слишком трогательно-теплой сценой. Хоть и безмерно, наверное, дурацкой…