Дом, окруженный лесом

Я сижу на перилах, отделяющих тенистую террасу от поляны, укрытой зеленью трав, и, весело болтая ногами, ловлю на лицо податливые солнечные лучи, которые оставляют на ресницах радужные блики. Когда я прикрываю веки, солнце оставляет на веках ярко-оранжевые пятна света, тепло вызывает улыбку, как и разноцветные отблески с ресниц, я, пожалуй, сейчас чувствую себя легко и радостно, нахожусь в каждом моменте, растворяясь, перетекаю между ними. Все-таки это восхитительное место… На солнце краски ярче, теплее, даже горы вдалеке не кажутся столь суровыми и строгими, когда режут горизонт своими неровными вершинами. Сейчас они укутаны мягкой шалью голубовато-сизого марева, сейчас они кажутся мягкими на вид, словно глина — бери и лепи что хочешь. И я, смеясь, по-детски наивно протягиваю руку вперед, схлопывая пальцы, будто я считаю, что и правда могу ухватить гору за ее вершину и заняться художественной лепкой. Когда я оставляю на перилах всего одну руку, равновесие слегка теряется, однако я удерживаюсь, не падаю, да и к тому же, меня в самый нужный момент обнимают за талию крепкие мужские руки, и я, не оборачиваясь, просто откидываю голову назад, через мгновение затылком ощущая плечо. Я все еще искренне не понимаю, как Эрвин научился… чувствовать такие моменты. Точнее, он, кажется, всегда это умел. Сколько я помню нашу жизнь в этом просторном деревянном домике — он всегда оказывался рядом тогда, когда мне это нужно было. Даже когда я отпиралась и, в общем-то, могла справиться сама. Просто с ним было легче, и он откуда-то знал, когда именно нужно приходить на помощь. Все же понимать, что он — стратег и логик, просчитывающий варианты с потрясающей точностью, — использует какое-то внутреннее чутье, было, наверное, непривычно. Наверное, это из-за укоренившегося мнения о том, что обычно человек полагается на что-то одно — либо на логику, либо на интуицию. Что в корне неверно. Вот я… я ведь могу использовать и то, и другое. Конечно, интуицией я пользуюсь чаще и, чего уж тут таить, успешнее. Но все же… При этих мыслях я смеюсь — просто над их забавной неуместностью в данный момент. Ведь, в конце концов, вокруг солнце, вокруг зелень травы и голубизна неба, а впереди дивные добрые горы, а позади — человек, к которому мне сейчас так приятно прижиматься, чувствуя его ласковые объятия. Я ничего не говорю, просто, перестав смеяться, молчу с улыбкой и, закинув руку назад, обнимаю Эрвина за шею, взъерошивая короткий ежик волос у него на затылке. Длинные пряди тоже попадаются под пальцы, я их чуть разделяю ногтями, задумчиво скольжу подушечками по их шелку. Мягкие… Я прикрываю глаза, улыбка сама растягивается на губах, и я, чуть повернув голову, утыкаюсь носом в шею Эрвина, под подбородком. Мне как-то сейчас особенно нравится перебирать его волосы, это странное ощущение, странное… счастье, пожалуй, непривычное, впрочем… Я ловлю себя на мысли, что я слишком часто открываю в себе какие-то новые ощущения, когда этот человек рядом. Как позитивные, так и не слишком… Сейчас это счастье, от которого хочется тихо мурлыкать, оно лучистое, как отблески на моих ресницах, такое до дрожи нежное и теплое, со странным теплом. Я, откровенно говоря, до сих пор иногда одергиваю себя, когда ощущаю счастье рядом с Эрвином. Но иногда — позволяю себе это чувствовать, и сегодня тепло солнечного дня, сочные краски трав, смягченный туманом горизонт — все это подталкивает меня позволить. Пусть так. Пусть будет. Молчание Эрвина я тоже научилась понимать. Как бы мне ни хотелось сохранить дистанцию, мы друг другу уже давно не чужие люди. Я прониклась им в какой-то непостижимой мне мере, и я до сих пор не знаю, как так получилось, в какой момент я невзначай убрала свой щит, позволив шаг за шагом приблизиться ко мне настолько. Да и не важно уже, все равно все уже случилось… Я усмехаюсь и, чуть отстранившись, готовлюсь слушать. Я знаю, что сейчас Эрвин молчит, потому что хочет что-то сказать. Он терпеливо и выверенно подбирает слова, кажется, для него это важно — то, о чем он сейчас думает, и я готова ждать. На удивление, не ощущая желания спешить. Мне кажется, это ленивое, расслабленное ожидание дает нам обоим ощущение, что у нас — обоих — еще очень-очень-очень много времени… — …Я хочу отпустить тебя… Эрвин говорит это тихо, на одном дыхании, но без спешки, ровно. Улыбка трогает его губы — усталая, горькая, привычная. Он не переводит на меня взгляд, смотрит вниз, примерно на мое плечо, чуть облизывает и на секунду сжимает губы. Объятия становятся более нежными, но теперь Эрвин притягивает меня к себе плотнее, мужские ладони раскрываются на моем животе, жест выглядит случайным, но на самом деле он выверен до мелочей. Я знаю: Эрвин просто хочет чувствовать каждый изгиб моего тела под своими прикосновениями. Я чувствовала этот жест уже сотни, если не тысячи раз. И я знаю, что он пытается обмануть и меня, и себя самого. Я чуть прищуриваюсь и улыбаюсь одним уголком губ. Дурачок, ты и правда разучился убедительно лгать? Я ведь тебя читаю между строк… — Не буду хитрить, — продолжает он, чуть тряхнув головой, отчего золотистые волосы в беспорядке падают на лоб, слегка сползая на глаза. — Я безумно счастлив, что ты рядом со мной сейчас, — теперь он оборачивается, чтобы посмотреть на меня, мягкий, бесконечно ласковый взгляд останавливается на моем лице, улыбка у Эрвина добрая, нежная, теплая, от одного взгляда на нее меня саму тянет улыбнуться теплее. — И тогда, когда ты появилась перед моим домом, я сразу не поверил, что это правда ты. Я думал, это плод моей фантазии… — я чувствую, как его руки напрягаются, и мягким жестом кладу свою ладонь поверх его правой руки. Я здесь, я настоящая… Ты до сих пор не веришь иногда, глупый? — О, да, — а улыбка у меня становится дерзкой и озорной — наверное, потому что момент во всей своей сладости вдруг горчит на языке, я спешу убрать эту горечь, приправить беззаботностью. Быть может, это не самая хорошая приправа сейчас, но… уж какая есть, всяко лучше того, что я чувствую сейчас. — Помню, как ты меня тогда за плечо схватил, — я тихо смеюсь, сплетая пальцы с пальцами Эрвина, и этот смех эхом отдается в его смехе. Смит склоняет голову и утыкается носом в мои волосы, чуть проводя по ним кончиком и бегло целуя чуть выше виска. — Прости, мне надо было убедиться… — он шепчет растерянно и смущенно, я хмыкаю и улыбаюсь, не глядя на него, но представляя, какой он сейчас трогательно-неловкий. Он какое-то время молчит, а затем с былой серьезностью произносит: — Ты не должна была этого делать, Лейн, — он снова замолкает, я чувствую, как трудно даются ему слова, как он с каждым новым словом словно разрывает что-то внутри себя, и крепче сжимаю его руку. Это самое глупое, чем можно сейчас поддержать, но… я с тобой. Я здесь, и я готова выслушать все, что ты скажешь. — Ты не должна была приносить себя в жертву. Я смог бы справиться сам… Я ведь сам выбрал одиночество, это не было в тягость, я просто… — он качает головой, потом поднимает на меня взгляд, в бездне голубых глаз плещется то самое чувство, которое в какой-то момент пытается заставить меня отвести взгляд, но я держусь и даже не моргаю. Жду, когда взгляд обратится в слова. — Я очень сильно тебя люблю, Лейн. Именно поэтому… — Эрвин снова замолкает, пауза становится скомканной, я облизываю губы. — Именно поэтому я хочу тебя отпустить. Ты не должна тратить свою жизнь на меня… Я чуть сильнее растягиваю улыбку, хотя улыбаться не тянет; наверное, улыбка у меня получается вымученной… И снова немного прищуриваюсь. Я ведь вижу его насквозь… Странно, что он будто до сих пор не понял, что я могу читать по его глазам все и даже больше. Зачем говорить, что он хочет, когда это на самом деле последнее, чего он захотел бы. Командор, когда вы настолько отбросили свою эгоистичность, что не можете позволить себе даже маленький, но очень желанный каприз? «Останься со мной до конца», — ведь раньше для Вас попросить такое было незначительной мелочью… Он меня… любит. Я знаю, что это правда, я чувствую это в каждом его жесте и каждом взгляде, я вижу это в каждом действии. Он меня любит, и он готов на многие безумства ради меня, в этом я тоже уже слишком явно убедилась. Он любит меня… А я? А я… я не могу его оставить… Это всплывает в моем сознании после некоторой задержки, я ощущаю внутри некий сумбур, теряюсь, чувства вспышками мелькают, создавая круговорот, не позволяя себя уловить. И я… привыкла к этому круговороту, к этому горько-сладкому, морозно-теплому, обжигающе-ледяному… Это очень странно до сих пор, хоть уже и стало привычным. Я теряюсь и не могу ничего ответить. Эрвин и не просит ответа. Он никогда не спрашивал меня о моих чувствах к нему. И это к лучшему. — Ну-ну… — произношу я, склоняя голову набок и проницательно улыбаясь. — Ты хочешь отпустить меня… Как в той сказке про принцессу и дракона, да? Эрвин мягко улыбается и отводит взгляд, рассматривая что-то на поляне перед домом. — Да, пожалуй, так… — отвечает он тихо и мягко. — Как в той сказке… Это старая островная сказка, каждый из нас в детстве ее слышал. Дракон каждый год забирал в качестве жертвы одного из горожан, и однажды выбор пал на пожилого короля. А его дочь-принцесса, решив, что негоже королевству оставаться без короля, пошла к дракону и потребовала отпустить отца, позволив взамен забрать ее. Дракон согласился на сделку и был так поражен смелым поступком девушки, что не стал убивать ее сразу, а оставил в своем замке в качестве прислуги. И в конце концов проникся к ней теплыми чувствами. И в какой-то момент понял, что заточение отнимает у дорогого ему человека его драгоценные моменты, его жизнь. И потому в один прекрасный момент он решил отпустить девушку. Только… — Ты ведь помнишь, чем закончилась эта сказка? — спрашиваю я, ловко развернувшись и выжидающе вскидывая бровь. Эрвин сначала теряется, недоуменно моргает, кажется, пытаясь припомнить. — Ну… — продолжая обнимать меня одной рукой, он закидывает вторую за голову и небрежным жестом взлохмачивает волосы у себя на затылке. — Потом принцесса вернулась в замок дракона, и… Я тихо смеюсь, наблюдая за ним. Он кажется забавно сосредоточенным, силится еще что-то вспомнить. Темные брови нахмурены, он, кажется, к таким вещам привык подходить серьезно… Да только самое главное он уже вспомнил. Принцесса вернулась в замок дракона. Принцесса не смогла оставить его в одиночестве, а я не могу оставить в одиночестве Эрвина. Я задумываюсь о том, сколько времени я уже здесь, и понимаю, что я давно уже потеряла ему счет. Дни складываются в какой-то протяженный период, и я не различаю ни недель, ни месяцев… И понимаю, что мне незачем. А еще незачем меня отпускать. Что толку отпускать меня, Эрвин, если принцессы все равно в сказках возвращаются к своим драконам? Я мягко улыбаюсь и соскальзываю с перил, на мгновение выскальзывая из объятий Эрвина. Он взмахивает рукой, пытаясь поймать прикосновение снова, и я в ответ тепло беру его руку в свои. Он смотрит непонимающе. Он ведь так и не вспомнил конец истории, а я смотрю так, будто уже не нужно. — Вот именно, — произношу я с мягкой улыбкой, сжимая его кисть своими ладонями. Ласково, нежно. Солнце скользит по нашим рукам обволакивающим теплом, наполняя прикосновение еще большей нежностью. — Принцесса вернулась в замок дракона. Теперь Эрвин смотрит исключительно понимающе. Изумленно приоткрывает рот, собирается что-то сказать, явно готовит порцию аргументов, чтобы мне возразить. Вернуть здравый смысл, может быть? Эта мысль вызывает тихий смешок. Здравого смысла я, кажется, лишилась еще тогда, когда сказала Жану, что буду искать тебя, Эрвин… — Пойдем в дом, — я легонько тяну Смита за руку, ласково улыбаясь. Он на какой-то момент замирает — будто в осознании того, что я не шучу, что я не раздумываю даже о том, что он предложил мне. Он удивляется и не понимает, моргает, серьезно хмурясь, а затем снова окидывает меня изумленным взглядом. Потом снова задумывается. Но идет за мной. Позволяет мне вести. Я со странными чувствами открываю дверь: каждая доска, каждая выщербленная царапина, каждый просвет между деревянными панелями — это все кажется неожиданно родным. Неожиданно — потому что я только сейчас об этом задумалась. Мое место здесь, я сейчас всей душой это понимаю. У меня раньше не было ощущения дома, потому, наверное, я не знаю, что это. Но теперешнее ощущение очень сильно хочется назвать ощущением дома. Это… наш с тобой дом, Эрвин. Принцессы возвращаются к своим драконам, это закон сказок. Ты уже должен был убедиться в том, что он действует. Так что ты уже знаешь, что будет, если ты решишь меня отпустить… Набросив на ноги плед — не для того, чтобы согреться, а просто чтобы было уютно, — оставив при этом их ниже колена раскрытыми и устроив голову у Эрвина на коленях, я читаю книгу со сказками. Это одна из тех книг, что были в комнате, доставшейся мне, когда я приехала в этот дом и сказала, что останусь здесь жить. Сборник сказок, явно местного издательства, и авторы явно из этой местности, так как в каждой истории здесь встречаются то тут, то там словечки из локального диалекта. Иногда мне встречаются незнакомые слова, и я спрашиваю у Эрвина об их значении. Он здесь живет всего на год дольше меня, но, впрочем, языки ему давались всегда проще, чем мне. Да и… он всегда был любопытнее меня. Это странное чувство, на котором я иногда себя ловлю. Я столь много о нем знаю… Мы действительно знакомы уже очень много лет, и все же раньше я никогда не задумывалась о том, что именно… знаю его. Знаю, что он неумело охотится, но отлично готовит. Знаю, что его любимая ягода — клубника, а за неимением клубники в здешних горах он обычно собирает землянику на соседних полянах. Знаю, что он обычно очень бережно относится к своим книгам. Я знаю о нем так много мелочей и так много значимых деталей… Когда я об этом задумываюсь, это ощущается по-другому, и я не могу вспомнить, когда же наступил этот переломный момент, когда я стала замечать и запоминать, коллекционировать в памяти эти детали, от самых мелких до серьезных и важных. И… что еще, пожалуй, интересно… Чем чаще я собираю эти вещи в свою коробку памяти, тем четче невидимые часы у меня в сознании отстукивают время, неудержимо ведут свой обратный отсчет… Когда стрелка остановится, у меня останется лишь эта память. Я думаю, что мне она не нужна. Потому иногда специально стараюсь не замечать новых деталей. А въедливая мысль на заднем плане говорит мне, что я на самом деле наивно полагаю, что если я не буду складывать в свою память наблюдения за этим человеком, часы сменят направление отсчета и просто оставят нас в покое. В один из моментов, когда я спрашиваю у Эрвина об очередном незнакомом мне слове, он, кажется, пребывает в какой-то задумчивой прострации, потому мне приходится окликнуть его несколько раз. Тогда он растерянно поворачивается ко мне и улыбается извиняющейся улыбкой. Впрочем, он все равно остается несколько задумчивым, словно его терзает что-то куда важнее, чем непонятное мне слово. — Прости, — он откладывает в сторону свою книгу — какой-то толстый исторический роман — и запускает пальцы в мои волосы, разбросанные по его коленям. — Я задумался просто… Так что там… — О чем? — тут же спрашиваю я, а затем прикусываю язык, интуицией чувствуя, что зря спросила. О чем еще этот слишком серьезный идиот может сейчас думать, кроме… — Я краду у тебя твою жизнь, — Эрвин откидывается на спинку дивана и шумно выдыхает, не переставая пальцами перебирать мои волосы. — День за днем, год за годом… Лейн, это несправедливо с моей стороны. Я фыркаю и закатываю глаза. Теперь меня злит то, что он до сих пор вертит в голове эту тему, я ведь все сказала еще на крыльце. Я никуда не уйду. Это мой выбор. Сколько раз я уже пыталась, была полна решимости и усталости от происходящего? И что потом? Потом я все равно возвращалась сюда — ненавидя свою нерешительность, неуверенность, но понимая, что я должна быть здесь. Я не могу тебя оставить, Эрвин, и это так глупо, бесконечно глупо, до крайности. Я знаю, что ты справишься сам, но я не могу уйти и позволить тебе справляться самому. Почему-то сейчас одна эта мысль вызывает во мне прилив злости, смешанной с отчаянием и каким-то глубинным, диким страхом. Не знаю, что это… Может, всему виной воспоминание о твоей рубашке, забрызганной кровью, о твоем шепоте, бессвязно повторяющем «Холодно…», когда к твоей коже невозможно было прикоснуться — настолько она пылала жаром. Может, то, что я так хорошо читаю по твоим глазам, что ты, конечно, справишься, только какая-то частичка тебя умрет именно тогда, когда я покину тебя, а мне почему-то так важно не дать умереть даже ей… Хотя я знаю, что, с этой частичкой или без, ты скоро встретишь свой конец времени. Быть может, мне нет смысла тогда помогать тебе ее хранить? Я устало выдыхаю и отворачиваюсь в сторону, разглядывая комнату. Быть может, во всем этом, что тянется уже несколько лет, на самом деле нет смысла. Мне бы найти хотя бы понимание, почему я так отчаянно цепляюсь за тебя, Эрвин, за твой взгляд, в котором отражается особенный огонь, когда я рядом, за твой голос, за твою улыбку — порой измученную, порой уставшую, но часто обладающую каким-то особенным счастьем. Ты — это самое бессмысленное, за что я могла бы цепляться. Тебя скоро не станет, и я искренне гоню от себя эту мысль. В конце концов… Ты еще не расплатился за все то зло, что причинил людям ранее. Я не могу уйти как минимум потому, что собралась быть тем, кто будет наказывать тебя за это. Только… странно называть наказанием то, что я сейчас лежу у тебя на коленях и позволяю гладить свои волосы? — Странно, что ты сейчас заговорил о справедливости… — неопределенно произношу я, сдувая со лба прядь волос. — Я просто не хочу портить твою жизнь… — он горько выдыхает, пальцы выбираются из моих волос и теперь касаются моих щек, проводя на коже невесомые аккуратные линии. — Ты заслуживаешь лучшего. — Это мой выбор, — глухо, но твердо произношу я, переворачивая книгу обложкой вверх и кладя ее себе на грудь. — Я сама так решила. — Я не могу понять, почему… — в голосе у Эрвина отчаянье, а меня это искренне раздражает: я правда надеялась, что вопрос будет исчерпан еще на крыльце, и больше я не хочу возвращаться к этому обсуждению. — Я тоже не понимаю, — я резко хлопаю книгой и откладываю ее в сторону, к спинке дивана. — Но, в конце концов, смотри-ка, нам вдвоем здесь вроде как даже уютно… — мой голос начинает сочиться ядом. Я очень хочу, чтобы Эрвин прекратил об этом говорить… Я… Я не желаю, правда, слышать от него о том, что я теряю, находясь здесь, в отдалении от цивилизации, это звучит как поток откровенной чуши, не знаю, почему, просто так чувствуется, это раздражает и злит. А еще больше злит то, что я понимаю, что сейчас мой зверь совершенно искренний. Он ведь, прежде эгоистичный до мозга кости, сейчас правда хочет мне добра. Он ведь правда меня любит, искренне, до глубины души… Не то чтобы меня волновало, что я покажусь неблагодарной, просто… Эрвин качает головой и смотрит куда-то в сторону. Я наблюдаю за ним исподлобья, вздыхаю, понимая, что разговор еще не окончен. — Я ведь оставил мир, в котором ты могла бы жить счастливо… — произносит он задумчиво. — Остров бы оставили в покое как минимум лет на тридцать… Никаких стен, никаких нападений, никаких войн… Ты ведь ненавидишь войны… Я искренне хочу вспыхнуть, помня, какой мир он оставил. Но лишь устало вздыхаю, просто до глубины души поражаясь ситуации. Мы с Эрвином как та пара из короткого рассказа, который я читала в Марлей во время работы под прикрытием. Бедная семья, у которой из сокровищ были только серьги жены, в которых сломался один из камней, и медальон мужа. Они очень беспокоились, что у них нет денег, чтобы сделать друг другу подарки к празднику. И потому жена продала свои серьги, чтобы купить мужу цепочку для его медальона… а муж продал медальон, чтобы купить и огранить камень для одной из сережек жены. Эрвин оставил мне мир, в котором я могла бы жить счастливо, спокойно и радостно… А я отказалась от этого мира, чтобы прийти в глушь, где на многие километры вокруг ни одного человека, кроме нас, чтобы помочь ему дожить оставшееся ему время. Мы, кажется, такие же беспечные и легкомысленные дети, готовые променять наши сокровища на то, чтобы просто по какой-то причине находиться рядом друг с другом. Только те супруги из рассказа, они были счастливы, а мы… Я вспоминаю то сегодняшнее лучистое счастье, мягкое, от которого хотелось мурлыкать, и инстинктивно сжимаю руку, будто ловлю пушинку. Это редкое мгновение вряд ли можно назвать полноценным счастьем, да и потом… Ты счастлив, Эрвин, что ты меня любишь, а я с тобой непонятно почему? Я даже сама этого не могу понять, а ты, наверное, тем более не можешь… — Ты могла бы остаться в Митре… — произносит Эрвин, в его голосе скользит печальная задумчивость, мне кажется, он сейчас представляет мою возможную жизнь в островной столице, и ему она видится куда более счастливой, чем здесь. А может, даже куда более счастливой, чем она бы виделась мне самой… — Заниматься тем, что тебе нравится. Ты могла бы стать известной художницей, например, — он чуть приподнимает брови, глядя на меня проницательным взглядом. Я неопределенно веду взглядом и пожимаю плечами. Я могла бы, наверное… Я не слишком стремилась стать великой, известной, я не пыталась намеренно привлекать внимание к себе и своему занятию. Но, возможно, мне удалось бы получить определенную известность. Возможно. Не знаю. Можно долго над этим думать. Только принцессы должны возвращаться к своим драконам. Потому что… просто так должно быть, и хватит уже об этом спорить. Эрвин запрокидывает голову, опираясь затылком на верх диванной спинки. Он на какое-то время замолкает, и я бы хотела сказать, что могу облегченно вздохнуть, радуясь, что этот бессмысленный разговор наконец-то окончен. Только я знаю оттенок этого молчания. Эрвин собирается с мыслями. Ищет в себе силы сказать. Он готовится произнести что-то, кажется, для него очень волнительное и непростое, а я готовлюсь злиться на то, что он скажет. — Ты могла бы… — он начинает и опять запинается, его голос звучит печально-глухо, надтреснуто. — Ты могла бы выйти замуж… — он наконец-то выдавливает из себя эти слова, старается сделать тон спокойным, ровным, вкладывая в него столько доброжелательности, сколько он вообще имеет. Но мне кажется, что на этом моменте Эрвин где-то внутренне ломается. Потому его голос звучит искренне стыдливо за то, что он не может побороть эмоций, которые все равно выскальзывают из-под контроля, попадая в поле моего внимания. — У тебя могли бы быть дети… — Смит всеми силами старается вернуть самообладание и продолжает торопливо, подняв голову, а затем склоняясь надо мной: — Лейн, ты правда заслуживаешь лучшей жизни. Ты заслуживаешь, чтобы твоим мужем стал на самом деле хороший человек, чтобы у вас были прекрасные дети; ты не должна тратить свою жизнь на меня, это… — Эрвин, пожалуйста, — мой голос звучит четко и твердо, звенит в воздухе ледяным колокольчиком. — Прекрати. На несколько секунд в комнате воцаряется тишина. Эрвин замолкает удивленно, смотрит на меня и, кажется, не может понять, когда это я обзавелась таким командным тоном. А мне правда слишком все это надоело… Голова идет кругом от этих «могла бы», я вспоминаю наш разговор с Жаном перед моим отъездом, он тоже говорил что-то такое, только… почему столь многих так тянет решать за меня, что мне нужно делать со своей жизнью? Я сделала выбор, от которого не отступлюсь, да и к тому же… Тебе, Эрвин, знать это необязательно. Но я сейчас слабо представляю себя на острове, в столице, замужней за «действительно хорошим человеком», с детьми, известной художницей и так далее. Точнее, я представляю, но… это кажется мне надтреснуто-неправильным. Не моим. Я не чувствую и капли удовлетворения от подобного положения. Я не чувствую в этом всем, описанном столь маняще и привлекательно, чего-то своего… Мое — то, что кажется мне нужным, тем, что должно быть со мной, — в горной глуши, в деревянном доме, рядом с монстром, которого очень скоро не станет… Я — принцесса, которая нашла своего дракона, а принцессы, как известно, все равно находят свое место именно рядом со своими драконами. А потом Эрвин смеется. Заливисто, глубоким бархатным смехом. Запрокидывая голову назад, и мне кажется, что сейчас он щурится, а в уголках глаз выступают слезы. Я бы хотела сказать, что уверена, что эти слезы лишь от того, что ему смешно. Но в его смехе звучит такая надтреснутая, надломленная печаль, что у меня щиплет в глазах явно не от желания рассмеяться. — …Когда-нибудь я спрячу свой эгоизм подальше, проявлю милосердие и выставлю тебя за порог силой, — Эрвин смотрит на меня и улыбается, улыбка его не вяжется с пустотой и бездной печали в зрачках, и я все-таки вспыхиваю, разгневанная тем, что он по-прежнему продолжает пытаться меня обмануть, хотя по нему все так прекрасно видно. — Тогда я тоже проявлю милосердие и убью тебя сразу, как только ты попытаешься это сделать, — я хлопаю ресницами и улыбаюсь с нарочито фальшивой доброжелательностью, надеясь, что Эрвин поймет, что за улыбкой я прячу искренний гнев. Я думаю о том, что тогда положение дел станет гораздо проще. Он перестанет мучиться мыслями о том, что портит мне жизнь, а я действительно покину это место, ведь больше не будет дракона, к которому я раз за разом должна возвращаться. Я думаю об этом и пугаюсь своей серьезности, в горле встает комок, мешающий дышать. Я стараюсь сглотнуть и спрятать глаза, не позволяя Эрвину увидеть перемену в моих зрачках. А он склоняется ко мне, и, аккуратно приподнимая меня, целует в лоб, замирая на несколько мгновений. Я выдыхаю трепещущий воздух и хватаюсь за шею мужчины, чуть подтягиваясь, приникая к его губам, а затем, поднявшись, сажусь ровно, чуть подгибая ноги и кладя их набок. Эрвин обнимает меня одной рукой, я, опуская голову ему на плечо, тянусь за книгой и раскрываю ее на недочитанной странице. Я стараюсь сосредоточиться на чтении, но раз за разом ловлю себя на мысли, что сжимаю руку Эрвина своими руками, обнимая предплечье. И в мозг раз за разом возвращаются рассуждения о том, серьезно ли он говорил насчет того, что выставит меня за порог. Я тихо рычу и в который раз усердно утыкаюсь в книгу. Чтоб тебя, Эрвин! Теперь я не могу выбросить эту тему из головы…