Дом, окруженный лесом

Я просыпаюсь мгновенно, сон как рукой снимает, когда Эрвин никак не реагирует на мои сонные попытки обнять его сзади. Обычно он аккуратно перекладывает мою ладонь со своего плеча к себе на грудь и легонько прижимает, а я, подтянувшись ближе, утыкаюсь носом в его спину, между лопаток. — Эрвин… — мой шепот спросонья кажется мне самой продрогшим и хриплым, голос тонет в звуке дождя за окном. Кажется, там настоящий ливень… Я не получаю ответа, как и не чувствую никакой ответной реакции. Понимание того, что где-то под ребрами у меня все замирает, приходит с каким-то опозданием, с задержкой, снова осознавать себя я начинаю уже тогда, когда ощущаю явственную дрожь в руке, которая лежит на предплечье у мужчины. — Эрвин, — я сжимаю его руку и слегка встряхиваю, у меня возникает ощущение, что я не могу нормально говорить из-за того, что дрожат губы, а еще я не могу понять, его кожа такая холодная или это мои пальцы мне лгут. Я приподнимаюсь на постели, торопливо подобрав под себя колени и схватившись за предплечье мужчины обеими руками. За окном шумно, за окном сверкает молния, заунывно воет ветер и строчит каплями дождь, свое дыхание я слышу через раз, или, может, я и дышу через раз? Ногти впиваются в кожу, я снова пытаюсь разбудить его, и снова ничего не происходит. — Эрвин! — я хочу закричать, но мой голос становится сиплым писком, в горле пересыхает так, что хочется закашляться, а от дрожи зуб на зуб не попадает. — Эрвин! — изо всех сил трясу его за плечо: ну же, ну отвечай, ну сделай хоть что-нибудь, чтобы я поняла, что ты еще… — Я еще здесь… Он просыпается спокойно, переворачивается на спину и снимает мои руки со своего плеча. Голубые глаза, в которых иногда остаются отблески молний, сверкающих за окном, смотрят на меня ласково, его, кажется, совсем не испугал мой крик, а еще в самой глубине зрачков я читаю какую-то снисходительность, добродушную и, что заставляет меня начать злиться, совершенно неуместную. Я наверняка все еще выгляжу испуганно, но дело не в этом, мне не нужно сейчас утешение, мне нужно… В мозгу летает несколько тысяч идиотских мыслей. А я не знаю, какую выбрать. Я не знаю, что мне сейчас нужно взамен этого, но точно не это. — Я здесь, — Эрвин повторяет эти слова с мягкой улыбкой, спокойно изучает взглядом мое лицо. А затем осторожно берет мою руку и прикладывает к своей шее. Я непонимающе моргаю. Эрвин Смит, ты как был загадочным полудурком, так и остался, и некоторые твои действия до сих пор вызывают огромное недоумение. Кажется, это уже не исправить, и… есть ли смысл браться сейчас?.. А потом я осознаю. Чувствуя, как под ладонью ощущаются мерные ритмичные удары, я понимаю. В своем истеричном порыве я даже не догадалась проверить пульс. Дура… Я стискиваю зубы до скрипа, до боли, до того, что сводит челюсти. Из глубин поднимается танцующая на кончиках нервов ярость, захлестывающая не хуже проливного дождя. Ненавижу… Мне нужно это повторять себе каждый день, а еще лучше — каждый час. Может, даже каждую минуту. Как я тебя ненавижу, Эрвин Смит, ненавижу тебя, а сейчас еще и ненавижу себя, но тебя — определенно больше. Я не должна была проявлять при тебе слабость, а ты ее застал. Застал мою слабость, мое бессилие и мою откровенность, ты… Ты дожил до этого момента и видел это все. Мой страх, мое замешательство, мою бессмысленную истерику, мою идиотскую дрожь и, наверное, мои самые глупые в мире слезы, которых сначала не заметила я сама. Как же ты меня… Эрвин приподнимается и садится в постели, не убирая моей руки со своей шеи. Теперь он ближе, вторую мою ладонь держит у себя на груди, аккуратно поглаживая пальцами. Само гребаное спокойствие, сама безмятежность… Я чувствую, как моя рука напрягается, пульс под пальцами ощущается сильнее. Кажется, я наконец-то на самом деле готова тебя придушить. — Все хорошо, Лейн, — звучит то ли как вопрос, то ли как утверждение. Не разберешь… Нет, не хорошо. Ты бы знал, насколько все ужасно… Я понимаю, как меня явственно начинает трясти — то ли от злости, то ли от нервозности, то ли непонятно от чего, но дрожь бьет так, что я будто слышу стук своих зубов, прекратить который не помогает даже то, что я их сжимаю и скалюсь, как какой-нибудь лесной убийца вроде волка. Я ненавижу этот взгляд. Полный спокойствия, снисходительности и принятия. Будто придуши я тебя сейчас, перережь тебе горло — ты бы это принял с распростертыми объятиями, не сопротивляясь, не пытаясь противостоять. Ну же, ответь хоть чем-нибудь! Борись, или где там подевалось твое долбаное желание жить? Улетучилось после окончания войны?! Придурок, сделай что-нибудь, пока я тебя действительно случайно не придушила! Эрвин подсаживается чуть ближе, ласковым жестом убирая мою руку с шеи и сжимая ее в своей. — Все хорошо, — тот же раздражающий до жути мягкий тон, тот же взгляд с мягкой снисходительностью, та же улыбка на губах… — Скотина! — рука мгновенно сжимается в кулак, и я ударяю мужчину в грудь, меня раздражает то, что моя сила удара из-за нервной дрожи сейчас наверняка ничтожна, меня раздражает совсем сорвавшийся на писк голос, меня раздражают слезы, льющиеся по щекам, меня раздражает все в этой донельзя идиотской ситуации. — Сволочь! — за первым ударом следует еще несколько, я не смотрю, куда бью, но где-то с упоением ощущаю, что бью сильнее. — Мразь! — мои ногти царапают ладони от напряжения, а сквозь стиснутые зубы воздух вырывается со свистом. Я не хочу этого всего, я не хотела, чтобы так произошло, я не собиралась позволять, я не… Эрвин ловит меня в объятья легко, правильно и выверенно, а затем сжимает крепко, почти обездвиживая. Мне не развернуться для удара. Эрвин умеет действовать решительно и даже жестко, когда того требует ситуация… или когда на это толкают его личные прихоти. Второе на моей памяти происходило гораздо чаще… Его руки стискивают меня стальной хваткой, но я не понимаю, что я сейчас в «подчиненном» положении, и не хочу понимать. Я все равно вырываюсь, продолжаю толкать кулаками его ребра, царапаться, сопротивляться, — пусть слабо, еле заметно, но как могу. Руки дерут кожу на его груди, впиваются ногтями, когда не получается ударить, я стискиваю зубы от напряжения и злости. Я ненавижу это все, я так сильно это ненавижу, а в особенности свою гребаную слабость, что хочется выть, скулить. В какой-то момент хочется прямо сейчас набросить плащ, уйти и никогда не вернуться. Хватит… После того, что он увидел, — достаточно! Это должно стать той точкой невозврата, что-то же должно. А я все еще держусь на собственном упрямстве, которое не позволяет мне сломаться, разбиться на сотни осколков. Я все еще держу себя в руках, потому что я когда-то так решила, не предавать же мне себя сейчас! Ты слышишь? Ты… ведь слышишь? Понимаешь? Я все еще держу себя в руках… — Отпусти меня! — я пытаюсь его оттолкнуть, искренне и изо всех сил. — Оставь меня в покое! — я делаю еще одну попытку вырваться, безуспешную. — Лейн, все хорошо, — голос Эрвина настойчиво звучит у моего уха, руки мужчины, по-прежнему крепко меня сжимая, иногда умудряются поглаживать мои плечи и волосы — аккуратно, одними пальцами. — Все хорошо… Ничего не хорошо… Здесь нет ничего хорошего… В том, что мы уже неизвестно сколько лет торчим вдвоем в этом доме посреди ничего, в том, что тебе осталось меньше года, в том, что я будто каждый день чувствую твою смерть на кончиках своих пальцев… В том, что я, кажется, несколько вечностей не могла тебя разбудить, а ты не удосужился сказать раньше, что ты еще здесь. Ты. Еще. Здесь… Слабость накатывает внезапно, и я лишь отстраненно качаю головой. Хорошо, в этот раз победа за тобой, мне не вырваться. Я уже и не хочу… Я не знаю, если честно, чего я сейчас хочу, но устало приникаю к мужской груди и безвольно опускаю руки, тихо с дрожью выдыхая. «Все хорошо», — я не знаю, звучат эти слова наяву или только в моей голове, но, может быть, на какую-то секунду мне и правда хочется за них ухватиться. Поверить этой глупости, которую ты, Эрвин, так нескладно произносишь, что я всерьез задаюсь вопросом: как сотни людей верили тебе раньше? Эрвин ослабляет хватку, теперь его руки просто мягко придерживают мои плечи, гладят, иногда запутываются в волосах и касаются лица, убирая непослушные пряди за ухо. На какую-то секунду он подносит руку к лицу, я не замечаю, что он делает, но блеснувшая вовремя молния вырывает из мрака для меня картину его пальцев, покрытых какой-то густой темной жидкостью. Я отстраняюсь мгновенно, теперь он не успевает среагировать и сжать меня сильнее. А потому выглядит растерянно-неловким и виноватым, когда я, приоткрыв рот, смотрю в его лицо. От носа к губам и чуть ниже, забираясь на подбородок, стекают две темные струйки. Я не знаю, зачем тянусь к его лицу, чтобы прикоснуться к этой блестящей темной влаге. Хочу проверить, что это и правда кровь? Удостовериться, хотя и так прекрасно все понимаю? В мыслях полная тишина, и, кажется, дождь за окном успокоился, или же звуки просто кажутся мне приглушенными из-за звона пустоты в моей собственной голове. Мазнув кончиком пальца по нижней губе мужчины, отнимаю руку от его лица и смотрю на нее, словно загипнотизированная. На моих пальцах кровь становится размазанными пятнами, невыразительными, нечеткими, а вот в голове картинка четкая, яркая, такая, словно это снова происходит наяву. Мои руки, сжатые в кулаки, удары в грудь, несдержанные, резкие, порывистые… Я бессмысленно растираю в пальцах уже засохшие остатки крови. С каждым движением картинка врезается в воображение все сильнее, ярче, она кажется более контрастной, чем очертания предметов в комнате при вспышке молнии, а руки уже сумасшедше дрожат, хотя в голове до сих пор какая-то странная пустота, которая мне все больше напоминает затишье перед бурей. «Это я… — мысль поначалу не вызывает никаких эмоций, мне принять ее просто, это лишь констатация факта. — Это ведь я…» Эрвин разворачивается к тумбочке, нащупывает на ней спички, и через несколько секунд комнату уже освещает спокойное сияние газовой лампы. В этом приглушенном свете я успеваю разглядеть грязные разводы на его лице — действительно кровавые, красные. Усталые голубые глаза несколько раз моргают — видимо, привыкая к свету. Затем Эрвин возвращается ко мне, успев где-то подхватить носовой платок и немного стереть кровь с лица. — Прости, — он неловко пожимает плечами и откладывает платок в сторону, а затем рукой тянется в мою сторону, чтобы коснуться моего лица. Я отпрыгиваю почти инстинктивно. — Не подходи, — голос звучит на удивление твердо и ровно: меня так колотит изнутри, что я удивлена, как вообще могу еще что-то выговорить. — Лейн, все в порядке… — Смит тянет руку ко мне, осторожно, будто пытается приласкать дикого зверя. — Не подходи! — повторяю настойчивее, громче, отползаю назад еще на полметра, вдохи и выдохи кажутся такими прерывистыми, четкими, будто между ними образовывается пространство, пустота. Я ощущаю страх. Страх, которого сначала не могу объяснить, а потом постепенно понимаю, и это становится еще страшнее, бьет под дых, заставляет свернуться, защищаться от самой себя, от призраков в своей голове, когда я понимаю, что сейчас я не могу от них сбежать. Эрвин двигается медленно, тихо, почти бесшумно, будто стараясь не спугнуть, но я вижу это, замечаю, а потому закрываюсь еще больше, подбирая колени к подбородку и обнимая их руками. Мужская ладонь замирает на весу, доверчиво раскрытой, он будто таким жестом пытается убедить меня в том, что его действия мне не навредят. — Лейн, позволь мне… — Не приближайся! — выкрикиваю резко и надрывно, предупредительно выставляя руку вперед, я почти не замечаю, как щеки щиплет от соленой влаги. Рука предательски трясется, но я не уберу этот щит. Он нужен… Нужен, потому что… — Я могу сделать тебе больно… Кажется, меня впервые это волнует. До этого я считала, что я поступаю правильно. Делаю правильные вещи. А он заслужил. Именно поэтому пусть терпит мою желчь и язвительность, пусть слизывает яд с моих губ, потому что так должно быть. Я — карающий меч, и я обязана принести справедливость. Я и есть твоя справедливость, Эрвин Смит, я твое наказание до конца твоих дней… А теперь я внезапно и очень прозрачно осознаю, что с самого начала я сделала правильно одну вещь. Так же сбежала от людей, как и ты. Потому что в этой комнате, в этой самой тускло освещенной комнате, два зверя. И я зверь куда более жестокий, чем ты. Ты раненный зверь, пытающийся своими когтями и зубами вырвать хоть часть того лекарства, которое утолит твою боль. А я зверь, который получает удовольствие от того, что раздирает жертву на куски. Теперь Эрвин действует куда более уверенно, чем до этого. Спокойно берет мою трясущуюся руку, сплетает пальцы с моими пальцами и, опуская вниз, подсаживается ближе. — Ты прекрасно знаешь, что это не твоя вина, — вторая рука поднимает мое лицо за подбородок. Взгляд у Эрвина какой-то строгий даже, суровый, а у меня, наверное, все еще напуганный. — Ты не хуже меня это знаешь. Я не могу справиться со своей дрожью и со слезами, набегающими в уголки глаз. Я слишком явственно ощущаю себя маленькой и хрупкой, а он рядом сильный, крепкий… Надежный. Я слишком слабая, а он всегда был сильным. Зверем, монстром, чудовищем, но сильным… Сейчас, в свое последнее время, он все еще остается сильным. — Эрвин… Я… — слова сглатываются вместе со слезами, а я бессильно расслабляю руки и смотрю вниз, на свои колени. Я впервые действительно хочу, чтобы он сказал мне, что делать. Потому что я не знаю. Я не могу решить, я путаюсь в собственных мыслях и эмоциях, во внезапных осознаниях, которые таились где-то внутри и ждали выхода наружу. Ну же! Скажи, что мне с этим всем делать! Со своей чудовищностью, ведь ты живешь с пониманием этого дольше, чем я! Я снова хочу злиться, но не могу, потому что каждый раз, когда мои руки сжимаются в кулаки, мне вспоминаются эти кровавые струйки на лице Эрвина, и я снова не могу унять дрожи и истерики. Это я из нас двоих должна быть сильной, правда? Это ведь мне еще жить и жить… — Я… — я тихо задыхаюсь от всхлипов, да и не знаю, что я хочу сказать. Слова слишком путаются в голове или исчезают полностью, и я просто открываю рот, словно рыба. — Иди сюда, — теперь Смит говорит ласково, мягко. Я, даже не глядя, могу сказать, что он улыбается. Чуть-чуть, одними губами, так по-доброму. Я подползаю и повисаю у него на шее, утыкаясь носом в плечо, обнимаю доверчиво и осторожно, на какой-то момент забираюсь пальцами в растрепанные после сна светлые волосы, с них перебираюсь на скулу, застывая на какое-то время на щеке. Ласково, мягко… насколько могу. Сейчас я не выпущу когти. Я не могу пообещать, что не обижу тебя больше, Эрвин Смит. Но хотя бы сейчас я не стану… — Эрвин, я… — я снова осекаюсь на полуслове. Не знаю, сколько мы уже молчим. Дождь за окном теперь размеренно бьет по крыше крыльца, молнии почти не сверкают, огонек лампы подрагивает, от чего тени на стенах иногда дергаются. Я прижимаюсь к груди мужчины и обнимаю его сзади за спину. Я не сплю, но закрываю глаза, чтобы не видеть красных полос от моих ногтей на его коже. Мне нужно собраться с мыслями. Принять, а не сбегать… Эрвин Смит, я когда-нибудь попрошу тебя рассказать, как ты смог принять то, что ты монстр. Но не сейчас. Сейчас я тебя не обижу… — Я сильнее, чем ты думаешь, — произношу медленно, слушая стук его сердца у самого своего уха. Где-то сверху я слышу тихий выдох — кажется, он снова улыбается. — Я знаю, — моего лба касаются теплые губы. Я глубоко вдыхаю и снова прикрываю глаза. Невысказанные слова так и остались невысказанными. Пусть так… В конце концов, по какой-то причине я до сих пор их не сказала. Значит, эта причина все еще есть. Пусть… Я медленно сглатываю, вместе с этим и слова, готовые сорваться с кончика языка, исчезают в глубинах сознания. Пусть пока что будет так…