Дом, окруженный лесом

На следующий день Эрвин уходит спать на диван в гостиной, что на первом этаже. Решив, что я уже сплю, выскальзывает из-под большого пухового одеяла, берет со спинки стула толстый шерстяной плед, тихими шагами пробирается к двери и, осторожно ее приоткрыв, исчезает в коридоре. Я, находясь в полудреме, слышу возню, мягкий звук шагов и тонкий скрип двери, а потом открываю глаза, вздрогнув и закутавшись плотнее в одеяло. Меня это неимоверно злит. Злит это идиотское решение, злит то, что со мной он ничего не обсудил, а наиболее сильно злит то, что я понимаю, почему он это делает. Я закатываю глаза и стискиваю зубы, переворачиваюсь на спину и пытаюсь разглядеть что-то на потолке. Свет луны отблескивает на ресницах, мне хочется изо всех сил ударить что-нибудь — так, чтобы было больно. Мне кажется, что физическая боль сейчас способна заглушить сжигающую мои внутренности ярость. Я жду. Жду злобно и где-то в глубине души — я себе в этом не признаюсь, но это травит кислотой и жжением в глазах, — обиженно. Я ненавижу, когда решают за меня. Пусть мои решения иной раз не блещут правильностью, я все равно имею право выбирать. Или хотя бы требовать, чтобы меня ставили в известность. Я хмурюсь и стискиваю одеяло пальцами. Наверное, я выгляжу как обиженный ребенок, но я не хочу смотреть на себя со стороны и проверять, так ли это. Мне хочется… Чтобы этот гребаный придурок нашел свой мозг и вернулся. Эрвин, идиот, ты меня защищаешь? От кого? Ты не защитишь меня от моих эмоций, от монстров, живущих внутри меня. Ты не защитишь меня от неизбежного; не важно, где, как и когда это произойдет. Пойми уже наконец… Я не ребенок. И не наивная. Я все понимаю. Просто так уж вышло, что я не всегда могу сохранять самообладание. Часы на тумбочке отсчитывают секунды мерными, ровными звуками. Мое терпение заканчивается минут через пятнадцать, и я, вскочив с кровати, отшвыриваю одеяло. Не зажигая лампы, я спускаюсь вниз, деревянная лестница под ногами слегка поскрипывает. Впрочем, я и не забочусь о том, чтобы идти тихо. Не дам поспать? Я не сплю уже пятнадцать минут. Так что это моя месть, понял, козел?! Я нахожу Эрвина дремлющим на диване у камина, отблески низкого пламени играют на коже, путаются в светлых волосах. Я лишь хмыкаю, гневно поджав губы, а затем, не церемонясь, стаскиваю с мужчины плед и взбираюсь сверху, устроив голову на крепкой груди. Эрвин просыпается мгновенно. Я не вижу его лица, но чувствую на своей макушке встревоженный взгляд. — Не спится? Стискиваю зубы и молчу. Когда я прижимаюсь к нему, обнимаю за шею, в каком-то уголке души становится спокойнее… В другом же закипает холодная ярость. «Не спится?» Что за идиотский вопрос? — Лейн… — голос Эрвина звенит обеспокоенными нотами, ладони осторожно ложатся мне на плечи. — Что-то случилось? — А сам как думаешь? — раздраженно бросаю я и инстинктивно прижимаюсь еще сильнее, стискивая бедра мужчины ногами. Легкий недоуменный выдох ерошит мои волосы. Он не понимает… Мне хочется истерически рассмеяться или изо всех сил ударить, но я вспоминаю, что было вчера и нервно вздрагиваю, смыкая под шеей Смита пальцы в замок. Некоторое время я молчу, надеясь, что он догадается сам. Но иногда мой гениальный стратег бывает таким дураком… Я закатываю глаза и резко выдыхаю. — Ну… Раз уж тебе разонравилось спать в кровати, будем спать здесь… — получается более язвительно, чем мне хотелось. Но стыда я не чувствую. Он заслужил. Руки Эрвина аккуратно скользят по моим плечам, а затем правая касается подбородка и чуть-чуть тянет вверх, заставляя меня повернуть голову и посмотреть мужчине в глаза. Бездна зрачков наполнена пониманием и искренней печалью. Я держу оборону, метаю стрелы яростным взглядом, сурово сужаю глаза. Мне не нужно то, что ты задумал, Эрвин Смит. Мне это определенно не нужно… — Я не хотел тебя напугать… — слова с его губ срываются глухо, в них каплями разливается вина. — Если вдруг я… Ну… — Если вдруг ты умрешь во сне? — прямо спрашиваю я, подкладывая кисти своих рук под подбородок и опираясь на них. Сглатываю, от ярости хочется шипеть. — Ну же, скажи это! Эрвин с горечью кивает. — Если вдруг я умру во сне… Я тяжело выдыхаю от злости. Ярость внутри рвет на куски, я на секунду сжимаю губы и напрягаюсь всем телом. Выбить бы из него всю дурь… То, что он сказал, — самая нелепая вещь, что я вообще слышала. Это настолько глупо, что… В какой-то момент у меня в голове не остается слов. Только горечь. Она разливается по извилинам мозга, чувствуется на языке, щиплет глаза. Бессмысленная, глупая горечь, такая же глупая, как его слова. Я обессиленно выдыхаю и утыкаюсь носом в его грудь, тяжело опуская веки. — Будет лучше, если я найду тебя мертвым здесь? — глухо проговариваю я, отвернувшись и глядя на поблескивающее в камине пламя. Эрвин еле заметно пожимает плечами. Его руки перебираются ко мне на спину, скользят между лопаток, пальцы выводят абстрактные узоры, а тепло прикосновений чувствуется сквозь ткань моей ночной сорочки. — Не знаю… Наверное… — в мою макушку упирается растерянный взгляд. Растерянный, я это чувствую. — В конце концов, проснуться в одной постели с мертвецом — это… — мужчина замолкает, столкнувшись с моим пронзительным взглядом. Мы несколько секунд молчим. Глаза ведут безмолвное сражение, под моим напором он сдается и отводит взгляд, а я, получив желаемое, недовольно выдыхаю и закатываю глаза. Толку с этой победы? Я выиграла битву, но мы оба давным-давно проиграли войну. — Ты не думал о том, что я могу умереть раньше тебя? — снова опираясь подбородком о сложенные руки, смотрю Эрвину в глаза. — Ну, случаи ведь разные бывают… — я отвожу глаза в сторону, имитируя беззаботность, но, краем глаза заметив, как изменился его взгляд, прерываю свое нелепое представление. На меня смотрят глаза, полные ужаса. Это продолжается всего мгновение, потом Эрвин восстанавливает самообладание — он всегда умел делать это быстро. Но отражение искреннего, неподдельного страха застывает в моей радужке, и я, теряясь, медленно выдыхаю. Как странно… Командор, Вы не боитесь собственной смерти, но боитесь увидеть мою? Для человека, который пользовался людьми как шахматными фигурами, о таком беспокоиться… странно? Внутри искрится иглами-кристаллами ирония, я имею право на это, ведь я зла, я все еще очень зла, и мою колкость он вполне заслужил, только… Я медленно качаю головой, прикрывая веки. На самом деле, мне исключительно редко бывает стыдно за собственные слова. Но сейчас как раз тот самый случай, когда мне действительно совестно. И это все смешивается со злостью, которая до сих пор не утихла, заставляет рычать и кусать губы одновременно. Смит, посмотри! Посмотри, до чего ты меня довел… Сжав зубы и выдохнув, я проговариваю шепотом, одними губами: — Извини… Я чуть подтягиваюсь, наклоняюсь к лицу Эрвина и на секунду замираю. Теперь на меня смотрят донельзя удивленные голубые глаза. — Извини, — повторяю я, опуская голову и оставляя на его губах долгий, мягкий поцелуй. Чувствую, как он отвечает, как руки, слегка подрагивая, проводят от лопаток к талии и обратно. Эти жесты наполнены каким-то облегчением; такое ощущение, что после моих слов он всерьез сейчас хочет ощущать то, что я жива. У меня схожее желание, Эрвин, я тоже хочу ощущать, что ты жив. Чувствовать твою жизнь до последнего ее мгновения, а ты меня лишаешь этого. Я просто хочу чувствовать, что ты до своего последнего мгновения был со мной… Я обрываю поцелуй даже немного резко и обнимаю Смита за шею, он от удивления замирает, но в следующий миг уже располагает руки на моей спине, раскрывая ладони и прижимаясь ими. Я утыкаюсь носом в низ его шеи, чувствую, как размеренно бьется жилка, с моих губ слетает тяжелый выдох. Мне сейчас так тепло в его объятиях, что я еле сдерживаю рвущуюся из уголков глаз соленую влагу. — Давай спать, — произношу я, немного погодя, и, чуть поворочавшись, устраиваю голову у него на груди, а ноги сгибаю в коленях и складываю примерно у его колен. Эрвин тихо выдыхает и, стянув со спинки дивана отброшенный мною туда плед, укрывает нас обоих, а затем, как я понимаю, смыкает пальцы в замок за моей спиной. Я прикрываю глаза, перед мысленным взором застывает картинка с покрытыми прозрачным розоватым пламенем углями в камине. На самом деле, спать в такой позе жутко неудобно. Полагаю, когда я буду ворочаться во сне, я успею выдать Эрвину несколько пинков, а ему наверняка все же в чем-то тяжело держать меня на себе всю ночь. Но раз ему так хочется… Пусть пожинает плоды своего упрямства. Я, как он наверняка уже успел заметить, не менее упряма. Через несколько минут (за которые я не успеваю уснуть) Эрвин чуть подтягивается к подлокотнику дивана, кажется, поправляя маленькую диванную подушку под головой. Он пытается делать это аккуратно — наверное, думает, что я уже сплю, — а потому выходит медленно и с большим количеством сложностей. Когда он все-таки прекращает воевать с подушкой, я поднимаю голову и, складывая ладони под подбородком, смотрю в его лицо со скептическим выражением. — Неудобно? — спрашиваю, когда мой взгляд встречается с голубыми глазами. Эрвин секунду смотрит на меня растерянно, будто решает, что ответить, а потом вздыхает и кивает с извиняющейся улыбкой. — Тогда пойдем в спальню, — я аккуратно выбираюсь из-под пледа, встаю ногами на согретый дыханием камина пол и, оборачиваясь через плечо, протягиваю руку. Эрвин тяжело поднимается с дивана, оставив плед на подлокотнике, и берется за мою руку, глядя на меня изредка и отрывисто. Мне кажется, он чувствует себя виноватым… Я чуть дергаю бровями, иной раз бросая на него взгляды, полные строгости. Ну… а что ж ты хотел, мой дорогой? В конце концов, узкий диван — не самое лучшее место для того, чтобы спать вдвоем. Хотя, если уж быть совсем честной: мне было плевать, уйдем мы в спальню обратно или останемся на этом узком диване. Пока я чувствую кожей его тепло, мне плевать… Мы добираемся до спальни в молчании, а войдя в спальню, я юркаю на середину кровати и тут же тяну Эрвина за собой, так, что он на миг, поддавшись мне, теряет равновесие, но вовремя собирается и укладывается осторожно. Я все это время не выпускаю его руки из своей. Мне вспоминается тот случай в лесу, на поляне со светлячками, когда он не хотел выпускать мою руку из своей, и от этого становится болезненно-смешно, до горького комка в горле. Эрвин укладывается ко мне спиной — видимо, все еще ощущает себя виноватым и избегает взглядов в мою сторону, но, когда я обнимаю его со спины, сгибая руку, он на несколько секунд подносит мои пальцы к губам и прижимается, мягко и тепло. Я замираю и стискиваю зубы, вдох застревает посередине легких. Я молчу, ощущая на кончиках пальцев ласку прикосновений. У нас какой-то совершенно дурацкий молчаливый диалог, где вроде бы все понятно, и мне начинает казаться, что мы будто специально иногда все усложняем. Придурок… Разве так сложно было остаться со мной рядом изначально? Я переношу ладонь на грудь Эрвина, прикладывая к коже, тепло и ритм сердца наконец позволяют мне выдохнуть. — Доброй ночи, — произношу я быстро и сухо, удивившись своему тону, а еще — тому, что на последнем слоге голос неожиданно ломается. — Доброй, — отвечает Эрвин, в его голосе я слышу оттенки улыбки. Робкой, напряженной, неловкой, но счастливой. Меня прошибает сразу несколько эмоций, я не успеваю совладать с собой, потому успеваю лишь шумно, с неким писком втянуть ртом воздух, стиснуть челюсти и зажмуриться на несколько мгновений. Моя рука инстинктивно напрягается, пальцы дрожат, оставляя на коже Смита рваные прикосновения, его ладонь, накрывающая мою руку, тоже становится напряженной. — Лейн, что… — он чуть поворачивает голову, а затем пытается развернуться ко мне полностью, но я лишь рывком прижимаюсь к нему, утыкаясь носом между лопаток, отрывисто выдыхаю и тихо втягиваю воздух носом, стараясь не позволить себе всхлипов. — Спи уже… — проговариваю я раздраженно, чувствуя, как начинаю дрожать: от собственной злости, от бессилия, от разрывающих на части эмоций. Волосы спадают на лицо очень удачно, я сжимаюсь в комок и будто прячусь, я не хочу, чтобы Эрвин опять видел мою слабость, теперь у меня самой возникает острое желание убежать, которое сходится в ожесточенной схватке с желанием остаться, прижаться еще сильнее, так, чтобы ощущать его каждым нервом, каждой клеткой, всей собой. Даже сейчас, когда я прижимаю ладонь к его груди так, что под пальцами явственно проступают ребра, у меня остается ощущение, что его тепло мало-помалу ускользает от меня, неудержимо, непреодолимо. Я не могу оставить его с собой, не могу ухватить, как ни пытаюсь. Я отчаянно и яростно кусаю губы, мне хочется лезть на стены, от каждой захлестывающей эмоции я разбиваюсь на осколки, а внутри равнодушно и жестко отстукивают пульсом — я не знаю, моим ли, — секунды. — Я здесь, Лейн… — голос у Эрвина тихий, мягкий, и спокойный, убаюкивающий, но меня это скорее наполняет еще большей яростью, бессильной и бесполезной. Мужчина снова подносит мою руку к губам, целует медленно и ласково, я ощущаю его дыхание на подушечках своих пальцев. Мой тихий плач прерывается плохо сдерживаемым кашлем, и когда Эрвин снова опускает мою руку к своей груди, накрывая сверху своей ладонью, я прижимаюсь к нему еще сильнее, хотя секунду назад думала, что сильнее уже некуда. Внутри меня искренний хаос из эмоций, я хочу злиться, просто злиться — и не могу, в то же время отбросить злость у меня тоже не получается, хотя так тянет всем естеством вцепиться мертвой хваткой, со всей чистотой детского каприза удержав его рядом, не отпустив туда, откуда он уже не вернется… — Я здесь… — повторяет он снова. — Все хорошо, — на эти слова я несколько раз киваю — будто сама себе, пытаясь себя успокоить, и… не доверяю. Ты здесь, Эрвин, но надолго ли? Когда придет момент, когда твое время остановится? Как мне считать? У меня столько вопросов, и я понимаю, что, когда я несколько лет назад ехала сюда, в дикую горную глушь, чтобы остаться с тобой до твоего конца, я не думала, что буду искать ответы на эти вопросы. Тогда мне все казалось простым и определенным. А сейчас так много непонятного — вокруг меня и во мне, а я ведь, знаешь, не умею решать сложные вопросы. Мне так отчаянно, искренне, до боли, до воя хочется найти ответы, хотя я не знаю, станет ли мне спокойнее от них. Я тихо скулю и снова закашливаюсь, утыкаясь лбом в спину Эрвина, глотаю слезинки одну за одной, мне стыдно, что я не сплю сама и не даю уснуть ему, и в то же время я продолжаю злиться, продолжаю сгорать изнутри в ярости. А еще я думаю… Знаешь, Эрвин Смит… Лучше бы ты умер еще тогда, в Шиганшине.