Дом, окруженный лесом

Когда мы прогуливаемся по ярмарке в поселке, и я говорю, что хочу отлучиться поглядеть различные ткани, Эрвин мягко кивает и сообщает, что будет, скорее всего, в дальнем конце торговых рядов с дедом Марлом. Я улыбаюсь и обещаю прийти туда, когда закончу с покупками, а когда я уже собираюсь уйти, Эрвин ловит мою руку, и, плавно разворачивая меня к себе, целует в губы — сладостно, нежно, замирая в прикосновении своих губ к моим. Прямо посреди дорожки, проходящей между торговыми палатками, заставляя других посетителей обходить нас и, наверное, оглядываться. Я слышу, как невдалеке перешептываются три женщины, возмущенно рассуждая, что такое поведение «неприлично». Я почему-то прекрасно знаю, что каждая из них сейчас искренне мечтает оказаться на моем месте. Я чувствую на своих губах улыбку Эрвина — нежную, радостную, счастливую, он не отрывается от меня; мне кажется, что еще чуть-чуть — и он замурлычет от удовольствия. Я и сама улыбаюсь слегка, хоть мне и по большей части сейчас неловко. Я не люблю пристальное внимание со стороны окружающих, потому, наверное, и не люблю публичные проявления подобной нежности. Обычно, если в толпе происходит что-то подобное, оно сразу становится центром всеобщего внимания. Как вот сейчас. Но я не отталкиваю Эрвина. И не стесняюсь его порыва. Я еще удивляюсь иногда, что мы вместе. Но меня не тянет пытаться это скрыть только из-за своих противоречий. Мы связаны каким-то странным, сложным для меня набором эмоций, но мы вместе. И я согласна демонстрировать это окружающим, хоть слишком ярких проявлений нежности и не люблю. — Ну ладно, ладно, — я глажу пальцами скулу мужчины, аккуратно убираю за ухо пряди его волос, слегка отросших. — На нас смотрят, — проговариваю смущенно, намекая, что нужно уже отстраниться, а сама невольно тянусь руками к его плечам, обнимаю за шею, тереблю короткие волосы на его затылке. — Извини… Эрвин действительно выглядит виновато: он знает о том, что я смущаюсь в большой толпе, но иногда сдержаться с такими порывами выше его сил. Я это понимаю. Научилась понимать и почти не злюсь. Наверное, дело в том, что я с каждым днем все усерднее считаю в уме время. Это отнимает желание злиться на такие вещи. Я все явственнее понимаю, что те секунды, которые я потрачу на злость, не вернутся, они останутся окрашенными злостью в прошлом, а я хочу до странной дикости насладиться этими секундами, почувствовать, хочу наполнить их нежностью, прикосновениями. Пусть это будет в огромной толпе… Я смущаюсь, но, если подумать, мне почти все равно. Наверное, наступило то время, когда я готова променять свою гордость, свое смущение, свои принципы на эти драгоценные секунды… Я злюсь на себя — иногда, но снова и снова совершаю этот обмен. Пусть будет… Каждая такая секунда никогда не вернется больше. А скоро будет уже не на что менять… Я улыбаюсь в ответ, смотрю вниз, на то, как Эрвин проходится языком по своим губам. — Иди уже, — произношу я мягко, — дед Марл уже ждет, наверное. Вы же хотели обсудить его планы на новую конюшню? Эрвин усмехается добродушно и прижимается своим лбом к моему. Мы продолжаем так стоять посреди толпы, посреди текущих туда-сюда людей, посреди шума человеческих голосов, посреди перешептываний, добрых и злых, под взглядами, и для нас будто всего этого не существует. В какой-то момент я и правда растворяюсь в моменте и представляю, будто ярмарка с ее шумными торговыми рядами и любопытными людьми остается где-то далеко, а мы с Эрвином оказываемся на поляне рядом с домом в лесной глуши. Мое смущение перед большим количеством людей рядом отступает, я чувствую тепло раскрытых ладоней Эрвина на своей спине сквозь ткань аквамариновой приталенной блузы, искорки тепла прикосновений проходятся по линии позвоночника, заставляя их ловить, запоминать, впитывать кожей, разносить по нервам… Я льну ближе. Так забавно… Я говорю Эрвину: «Иди», — а сама тут же кладу руки на его плечи, скольжу по ним, потом обнимаю его за шею… Я говорю, что он может идти, но мое тело само не хочет отпускать, прижимается, тянется… Я по-прежнему считаю, что мне нужно быть сдержаннее в таких своих порывах. Я по-прежнему считаю, что мне не должно быть до этого дела. Я по-прежнему пытаюсь себя одергивать. И когда чувствую, что мысль о том, что если он уйдет, он может не вернуться, раздирает изнутри лезвиями когтей, я отбрасываю все придирки своей гордости и злости на задний план. Я хочу почувствовать еще, хотя бы немного… Я хочу насытиться его теплом, потому что… вдруг это последний раз, когда я его чувствую? — Подождет, — шепчет Эрвин мне на ухо, не сдерживаясь и задевая его верх губами. — Могу прогуляться с тобой, если хочешь. Я отрицательно качаю головой, ласково улыбаясь, и пропускаю меж пальцев золотистые с ноткой серебра волосы. — Все в порядке, — шепчу я в ответ, прикрывая глаза, золотистое сияние фонарей ярмарки пробирается сквозь веки теплым светом. Эрвин нехотя выпускает меня из объятий, я тоже отпускаю его нехотя. Наверное, сейчас сильнее всего я бы желала просто продолжать так стоять рядом с ним, обнимая, и я где-то на фоне удивляюсь уже не этому желанию, а тому, что я будто приняла это желание в себе. В какой-то момент во мне проскальзывает это принятие — сквозь гордость, сквозь вспыхивающую иногда ненависть к его прошлым поступкам, сквозь настойчивые требования разума разорвать наконец эту связь. Хотя бы ради себя… Где-то в висках стучит тактом: «Будет больно». Я знаю, что будет больно. Я знаю, что его последний вздох — совсем скоро, иногда я думаю, что счет идет на секунды, и тогда на меня накатывает волной настоящая паника. Я понимаю, что лучший способ избежать боли — отстраниться, отделить себя от него сейчас. А я с какой-то отчаянной глупостью цепляюсь, позволяю ему прорасти в каждом моем нерве. Но… Я подавляю вздох и улыбаюсь теплой беззаботной улыбкой. (Эрвин знает, что я вру. Я тоже это знаю.) У меня есть дела. У меня будут дела даже тогда, когда его не станет. Моя жизнь будет дольше его, намного дольше. Мне нужно помнить об этом. Я взмахиваю дрожащей рукой и ухожу. Я бреду по ярмарке в какой-то прострации, горло иногда перехватывает от подступающего комка, и уже, откровенно говоря, не хочется ни тканей, ни кружев. У меня есть дела, они всегда были, есть и будут… Просто сейчас тяжело о них думать, мысли заняты совсем другими вещами… Я машинально отряхиваю нижнюю часть аквамариновой блузы, она аккуратными волнами ложится на складчатую черную юбку. Мне кажется, мне нужно чем-то занять руки, потому я перебираюсь на черный пояс с вышивкой, поправляю его, затем просто нервно сцепляю пальцы… Я замечаю книгу, лежащую сиротливо сбоку на прилавке книжной палатки, потому что интуиция в один момент заставляет меня туда посмотреть. Я искренне благодарю интуицию: подойдя ближе, я обнаруживаю, что это географическая энциклопедия, и в голове мелькает мысль, что Эрвину она точно понравится. Забавно… Когда я начала думать о том, что ему понравится, а что нет? Когда я начала задумываться о том, что готова потратить деньги на то, что может ему понравиться? Книга выглядит совсем свежей, хотя на последней ее странице я обнаруживаю, что она издана еще до Гула. Страницы ее плотные, пропечатаны четким черно-белым — выразительный шрифт, картинки… Жаль, картинки не цветные. На обложке золотым выделяются буквы названия и узоры, напоминающие горы и деревья. И жаль, что обложка не желтая — ее цвет темно-зеленый, насыщенный. Но мне эта книга нравится. Именно в том плане, что она точно понравится Эрвину, и от этого я почему-то испытываю такой восторг, что хочется облизать губы. — О, я смотрю, леди является ценителем… — продавец — пухловатый старичок — с широкой улыбкой подбирается ко мне. — Это очень редкое издание, поверьте, в этих краях раздобыть такое — настоящая удача. Вам нравится география? — Я… — я пожимаю плечами. — Я знаю человека, которому нравятся энциклопедии, — отвечаю я, улыбнувшись. Почему-то мне кажется, что продавец не врет. То, что книга редкая, он говорит потому, что она и правда редкая, а не для того, чтобы потребовать за нее двойную цену. — Тогда этот человек точно будет в восторге, — проговаривает продавец, не прекращая улыбаться. Я даже не сомневаюсь. Эрвин вообще-то был бы рад любой энциклопедии, он любопытен и всегда тянется к новым знаниям. Я вздыхаю и без слов достаю кошелек, не спрашивая у продавца о стоимости книги. Найти бы где-нибудь в этом мире знания, которые могли бы спасти тебя, Эрвин… Я встряхиваю головой и все же задаю продавцу вопрос о цене. Почему я вообще об этом задумываюсь?.. Книгу я тщательно прячу в рюкзак, накрывая сверху хранящейся там шалью и надежно застегивая ремешки. А когда мы с Эрвином вдвоем возвращаемся в дом деда Марла, где собираемся сегодня ночевать, я, улучив момент, кладу книгу в его рюкзак, на самый верх, зная, что он заглянет туда только с утра, когда будет искать сменную одежду. Я уже не удивляюсь, что успела изучить многие его привычки… В конце концов, мы живем вместе уже несколько лет. Иногда я забываю, сколько конкретно. Мы засыпаем обнаженными в объятиях друг друга, как с некоторых пор привыкли, — мне так нравится, касаться кожей к коже, чтобы чувствовать полнее, да и Эрвин это любит. Он не говорит — я вижу по взгляду. По действиям. По тому, как он прижимает меня к себе, раскрывая ладони на моей спине и оглаживая ими ее, пока я не усну. Он просыпается, как обычно, раньше меня. Я чувствую, как он проходится несколькими поцелуями по моей шее сзади, добираясь до уха, и недовольно урчу, жмурясь от пробирающегося сквозь клетчатые занавески солнца. А вот такие нежности с утра я не люблю… не любила, пока не начала ощущать остро каждую секунду, проведенную без этих нежностей. Потому после недовольного урчания мягко улыбаюсь и разворачиваюсь к нему лицом, целуя в губы, зарываясь пальцами в волосы, привлекая к себе и обнимая. — Извини, — тихо смеется Эрвин, глядя на меня с невыразимой нежностью в глубине зрачков. — Разбудил тебя так рано. — Значит, с тебя кофе, — усмехаюсь я в ответ, хитро смотря ему в глаза. Он кивает и с готовностью идет к рюкзаку, чтобы достать из него одежду и одеться. Я, чуть прищурившись, за ним наблюдаю. И, пожалуй, его реакция стоит того, чтобы делать ему иногда такие подарки. Он недоуменно берет книгу в руки, рассматривает внимательно обложку, чуть хмурится, пряча изумление за настороженностью. Меня так и тянет рассмеяться при взгляде на эту картину, потому я прячусь под одеялом до глаз, тихо наблюдая сквозь кружево спутанных волос. Эрвин все же не удерживается и перелистывает страницы, вчитывается, рассматривает что-то на их поверхности. С серьезным, вдумчивым видом всматривается в текст или в картинку. Пикантности картине добавляет то, что он делает это, будучи абсолютно голым, и я тихо хихикаю, приглушая смех одеялом. А затем Эрвин, хмыкнув, откладывает книгу на стоящий у шкафа стул и принимается активно рыться в рюкзаке, доставая одежду. — Наверное, дед Марл спутал свой рюкзак с моим, — проговаривает он сосредоточенно, — нужно будет вернуть книгу. Я, не выдержав, выбираюсь из-под одеяла наполовину и вздыхаю, забросив руки за голову. — Ты все-таки иногда невозможный идиот, Эрвин Смит, — выдыхаю я, глядя в потолок. — Никто не перепутал рюкзаки. Это я ее туда положила. — Но… почему? — задает Эрвин вопрос, который заставляет меня еще сильнее убедиться в том, что иногда у него бывают приступы непроходимой глупости. — Потому что это твоя книга, — я переворачиваюсь на бок, подтянув одеяло до груди. — Я подумала, что тебе была бы интересна эта книга. Ты ведь любишь всякие энциклопедии, так что… — договорить я не успеваю, так как Эрвин накрывает мои губы своими, опустившись рядом с кроватью на колени. Я, улыбаясь, отвечаю на поцелуй. Эрвин выглядит таким радостно-взволнованным, что я тянусь к его волосам и взъерошиваю их, скользнув после этого подушечками пальцев по виску и скуле. — Ты серьезно… — проговаривает он скорее для себя, чем для меня, а затем снова меня целует — искренне, нежно, тепло, так… Я теряюсь в мыслях и просто отвечаю. Некогда задумываться, пожалуй. Нужно, наверное, просто жить, пока мы можем. — Спасибо, — он прижимается губами к моей щеке, а я мягко подтягиваю его к себе, обнимая и опуская правую ладонь на его спину. — Хорошо, ранняя пташка, — я перебираю пальцами его волосы и смотрю в невозможно-голубые глаза. — Я буду очень благодарна, если принесешь мне кофе. А потом можешь почитать…