Дом, окруженный лесом

Эрвин часто читает в моей комнате: когда-то мы перетащили из гостиной внизу одно кресло и поставили его рядом с окном, чтобы мне было удобнее рисовать, и теперь, в те моменты, когда я не рисую, Эрвин занимает его, чтобы почитать. Я возвращаюсь с поляны перед домом, забрасываю мольберт в угол, холст ставлю там же, рядом с длинным шкафом. Когда я пробираюсь к письменному столу, чтобы поставить коробку с красками, обхожу кресло, Эрвин ловко берет меня за запястье и опрокидывает к себе на колени, предварительно отодвинув книгу на безопасное расстояние. Я вскрикиваю от неожиданности, а когда, наконец, как-то выравниваюсь, смотрю на него с укором и строгостью. Ну ты и сволочь, Эрвин Смит: книгу свою, значит, отложил, а о моих красках не подумал — я вот их чуть не уронила! На губах у мужчины улыбка хитрая-хитрая, вызывающая слегка, он как кот, что проверяет готовность хозяина поиграть с ним, ударяя лапой со спрятанными когтями. Я приподнимаю подбородок и улыбаюсь одним уголком губ, сужая глаза. — Если бы я несла чай, ты бы был весь в кипятке, — проговариваю я медленно, складывая руки на груди и прижимая к себе коробку с красками. — Но ты несла не чай, — он аккуратно забирает у меня краски и, чуть развернувшись, отправляет их на стол. Для этого ему приходится наклониться так, что его подбородок оказывается на моем плече. — Ты вообще-то даже не удосужился проверить, — теперь, когда мои руки свободны, я могу зарыться пальцами в его волосы. Золотистые пряди с серебристыми нитями седины ложатся на мои пальцы шелком, я заставляю Эрвина отстраниться и посмотреть мне в глаза. Я снова выразительно жду ответа, он снова с хитрецой улыбается, рассматривая мое лицо. Меня всегда искренне забавляло, как он это делает. — Я проверил, — проговаривает он, — просто ты этого не заметила, — он на секунду приближается ко мне, оставляет легкий поцелуй на скуле, ближе к виску, а затем отворачивается и подтягивает книгу ближе к себе, перелистывая плотные страницы. Я обезоруженно вздыхаю и сама разворачиваюсь удобнее, обвивая одной рукой шею мужчины, а второй задумчиво теребя уголок страницы. Я сейчас никуда не спешу, да и… Нравится мне иногда сидеть вот так у него на коленях, молчаливо наблюдая за тем, как он читает или делает какие-то записи. Мне тепло и спокойно, я могу неспешно играть с его волосами, перебирая их кончиками пальцев, могу прижать ладонь к его груди, ощущая под кожей сердцебиение, тогда он обычно накрывает мою руку своей, поглаживая мои пальцы, а книгу держит второй рукой, прижимая большим пальцем разворот. Если он в такие моменты ведет записи, то он откладывает толстую тетрадь и просто переносит ладонь на мое плечо, обнимая. А когда я устраиваю голову на его плече, он часто начинает читать мне вслух, и иногда я медленно засыпаю, убаюканная историями и мягким, глубоким голосом. Сейчас Эрвин читает книгу, подаренную мной, и это вызывает улыбку. Кажется, он читает ее не первый раз. Я задумываюсь о том, что сейчас он усадил меня к себе на колени, просто чтобы показать, что он читает именно ее. Хитрец… Я взъерошиваю волосы у него на затылке и усмехаюсь. Я и так знаю, что ты был рад моему подарку… Не нужно постоянно мне это показывать. — Тебе правда так понравилась эта книга? — спрашиваю я, добавляя в тон щепотку шутливых сомнений. — Конечно, — он, мягко улыбаясь, кивает. — Это самое интересное, что есть в моей коллекции. Я на секунду закатываю глаза и со смехом выдыхаю. — Это же просто энциклопедия… — Самая новая на данный момент, — парирует Эрвин убедительно. — И как тебе только удалось ее достать… — Повезло, — качаю головой я. А затем, на секунду перехватив инициативу, заглядываю в конец книги. — Она издана еще до Гула… Странно, что ты в Марлей не обзавелся такой… — Не попадалась на глаза, — отвечает мужчина, а затем переводит взгляд на меня и широко улыбается. — Поверь, это настоящее сокровище. Я на секунду сдабриваю взгляд фальшивой подозрительностью, меня с потрохами выдает мягка улыбка. Я смотрю пару секунд в его глаза, пронизываю взглядом глубокие черные зрачки, в шутку пытаюсь противостоять его взгляду. А затем, хмыкая, произношу, склонив голову набок: — И что же тебе больше всего понравилось в этой книге? — Сейчас, — Эрвин спохватывается, отворачивается к книге и увлеченно перелистывает страницы. Сейчас он выглядит как захваченный интересным делом ребенок. Или как увлеченный юноша, открытый чему-то новому, непознанному. Я смотрю на него, и на мгновение мне кажется, что серебро седины у его висков — это игра света такая, а лицо у него такое же молодое, как тогда, когда я впервые его увидела. Может, даже еще моложе. Это на какой-то момент выбивает из моей головы сидящую где-то в глубине мысль о том, что ему осталось недолго… Выбивает, а затем коварно и резко возвращает обратно, я сжимаю губы и сглатываю, рука, гладящая его волосы, на мгновение напрягается. Эрвин это замечает, мне иногда кажется, что он замечает во мне даже то, чего не замечаю я сама. Я на мгновение теряюсь, а затем, чтобы отвести от себя подозрения, на секунду утыкаюсь носом в его щеку и мурлыкаю: — Ну-ну, и что там? — Вот, — Эрвин тихо смеется и указывает на страницу. — Северное сияние… Я рассматриваю картинку на плотной бумаге, книга напечатана черно-белым, потому и картинка выглядит как довольно резкие полутона, не размывшиеся из-за грубости печати. Но зрелище в самом деле красивое, впечатляющее, хоть по рисунку и не слишком понятно, что именно оно собой представляет, это северное сияние. — Здесь говорится о том, что это результат преломления солнечных лучей в воздухе. Нужный наклон лучей создается ближе к полюсам, и в холодное время года там можно увидеть играющие на небе цветные блики… Меня забавляет формулировка «в холодное время года». Насколько я знаю, на полюсах вечная мерзлота… Я позволяю легкому смешку сорваться с губ, а Эрвин вздыхает, в этом вздохе я улавливаю плохо скрытую печаль. — Хотел бы я на это посмотреть… — он качает головой, от чего светлые волосы небрежно спадают на лоб. Седые ниточки отблескивают в свете заходящего солнца холодно-малиновыми бликами. — Так поехали! — слова срываются с моих губ прежде чем я их обдумываю. Эрвин оборачивается ко мне, кажется, мы оба удивлены этой фразой, но удивление в голубых глазах напротив длится лишь мгновение, потом их обволакивает мягкая доброта, в которой солью растекается грусть. Я чувствую всеми уголками души, как он хочет скрыть эту грусть от меня, спрятать куда-то в самую бездну, но она ускользает и вырывается наружу. Ему стыдно за это немного, но он может только развести руками и продолжить сохранять хорошую мину при плохой игре. Он не хочет делать мне больно… Какой же он дурак, я за все эти годы научилась видеть его насквозь. — Наверное, не стоит, — произносит он мягко, проводя пальцами по моей щеке и убирая встрепанные пряди моих волос за ухо. — Поехали! — повторяю я чуть громче, чуть ярче, внутри вспыхивает огонь, который мне очень хорошо знаком. Повинуясь зову этого огня, я когда-то приехала сюда. — Лейн, мы ведь не знаем, насколько далеко нам нужно будет отправиться… Он легонько качает головой, я смотрю на него, и у меня такое чувство, что внутри него сражается желание все бросить и умчаться со мной в поисках этого северного сияния и что-то сдерживающее, останавливающее, привязывающее к этому месту, к этому дому в глуши, дому, который он избрал своим последним пристанищем. Я пытаюсь понять, прочувствовать, за что он так цепляется, что заставляет его сопротивляться моему предложению, в то время как его глаза вспыхивают искренним желанием согласиться. — Ерунда, разберемся! — я беспечно махаю рукой и улыбаюсь. — У тебя ведь есть карты… — После Гула многое изменилось, — Эрвин опускает глаза, склоняя голову набок, в его взгляде совсем ребяческое сожаление, мне, глядя на это, хочется рассмеяться и легонько щелкнуть его по носу. Выбить всю эту нерешительность, все сомнения одним легким щелчком. — Соглашайся, — я распахиваю глаза широко, улыбаюсь с восторгом и азартом. Сейчас я готова забыть о том, что он сделал в прошлом. Готова перестать вспоминать о том, что я хочу быть его наказанием, ломать каждый день тот хрупкий мир, который он строит на этом отдаленном клочке земли, напоминая, что его проступки не забыты, что его злодеяния будут с ним до конца его дней. Я хочу, чтобы этот зверь последовал за мной, чтобы мы унеслись с летним ветром в неизведанную даль, чтобы он согревал меня у костра, а я показывала ему новые созвездия. Я хочу перестать его винить в чем-то. Я хочу… наверное, в этот момент я искренне хочу сделать его счастливее. Хотя бы немного счастливее. Он этого не заслужил, конечно, но я ведь хочу быть милосердной к нему, с самого начала хотела… Это выглядит иронично. Некоторые его мечты я ненавидела, некоторые теперь пытаюсь исполнить… — Лейн, я правда не думаю, что это хорошая идея… — в голосе Эрвина некоторая строгость и извинения. Голубые глаза восхищаются моим лицом — наверное, ему так нравится мой искренний восторг. И ему будто неловко прерывать меня, заставлять спуститься с небес на землю. Я усмехаюсь хитро, с вызовом и непоколебимостью. Я не готова сдаться, уж извини, мой монстр, тебе придется смириться с тем, что я дойду до конца. Спрыгнув с его колен, я бросаю ему еще одну улыбку и выхожу из комнаты, отправляясь первым делом к его книжному шкафу. Целый вечер я проглядываю книги, карты, делаю записи, черчу линии, стираю их, перерисовываю… Я догадываюсь, что после Гула ландшафт во многих местах изменился. А информации о том, куда разбрелись Колоссальные на материке, у меня мало. Приходится прикидывать, пользоваться навыками следопыта, пытаться мысленно залезть в титанью шкуру, чтобы представить, что из старых ландшафтов изменилось до неузнаваемости. Я рисую на желтоватой бумаге новые горы и закрашиваю новые равнины, меняю направления рек. Черкаю размашистые стрелки и подписываю их. Выдергиваю листы из своей тетради и начинаю записи заново. Кажется, и засыпаю я, распластавшись на укрытом картой столе, потому что не помню, в какой момент нарисованные горы порастают настоящим мхом, деревья вздымаются над поверхностью бумаги, а реки текут синими чернилами, огибая каменные берега. Я на секунду просыпаюсь, когда Эрвин осторожно поднимает меня на руки, и, кажется, сразу же проваливаюсь в дремоту, прильнув к крепкой мужской груди. В следующий раз мой сон прерывается уже на постели, я зеваю, накрываюсь пледом и сворачиваюсь клубком рядом со Смитом, чувствую, как тяжелая рука ложится мне на волосы и некоторое время рассеянно их гладит. А наутро меня будят отблескивающие радугой на ресницах лучи солнца, почему-то этот разноцветный блеск первым заставляет меня вспомнить о северном сиянии, и я, вскочив, торопливо спускаюсь вниз, в гостиную, откуда уже пахнет свежезаваренным кофе. — Я перенес твои записи туда, — Эрвин указывает на стоящий в углу письменный стол, на поверхности которого теперь аккуратно возлежат свернутые в свитки карты, карандаши, ластики и тетрадь с опрятно вложенной в нее закладкой. — Не хотел запачкать их, — он улыбается широко, протягивает мне чашку с кофе, привычно целует в лоб и шепотом произносит: — Садись завтракать. — Сначала посмотри, что я придумала, — бескомпромиссно заявляю я, глядя на него исподлобья взглядом, не терпящим возражений. Губы Эрвина легонько дергаются, он будто спешно вспоминает что-то — скорее всего, наш вчерашний разговор. На лице на секунду отражается печаль, неопределенная, я не могу ее прочувствовать до конца, потому что она быстро сменяется ласковым согласием. Я задерживаюсь на секунду, я хочу спросить… Но ловлю себя на мысли, что неуверенность перекрывает желание задать вопрос. Я будто… на самом деле не хочу знать ответ? Мне нравится это ласковое согласие, застывшее легкой улыбкой на губах мужчины, мне приятно то, что он, отставив свою чашку с кофе в сторону, податливо направляется со мной к столу, где я разворачиваю карты. Я говорю много, долго, стараясь не спешить и не сбиваться, иногда заглядываю в тетрадь, где вчера сделала множество записей. Эрвин слушает внимательно, вдумчиво, разглядывает карту. Иногда он проводит пальцами по начерченным мною стрелкам, хмыкает, прикладывает руку к подбородку, задумчиво хмурясь. А иногда он одобрительно кивает, мягко улыбаясь, и я замечаю, как начинаю говорить четче и громче, улыбаюсь чуть шире. Я помню, его отец был учителем, и мне сейчас кажется, что некоторые повадки он перенял у родителя. Я бы сказала, что чувствую себя отвечающей на уроке ученицей, да только я не училась в школе. Основным навыкам — чтению, письму, счету, — меня научили родители, а позже мы иногда собирались с детворой из соседних деревень и брали уроки у учителя, который жил в поселении у подножья гор и преподавал в городе. Признаться, у меня были проблемы с грамматикой, когда я прибыла на службу в разведку, но они были устранены под чутким руководством Хитч Дрейс, которая раз за разом негодовала, когда я приносила ей неграмотные отчеты. Когда я замолкаю и лишь пытливо смотрю на Эрвина, он легонько качает головой, улыбаясь с явным одобрением. — Какой грамотный план, — он опускает руку мне на плечо, а затем срывается пальцами к моим волосам, перебирает пряди и ласковым жестом заправляет их за ухо. — Ты все здорово обдумала. Я не могу сказать, почему мне не нравится его тон. Я это чувствую, но не могу рассказать, объяснить самой себе словами. Мне тепло от его одобрения, но все же в его голосе скользит что-то, что заставляет тревожиться, настораживаться. Неуверенность, что терзала меня перед моим рассказом, колет под ребрами, я поднимаю глаза несмело, но стараюсь выглядеть решительно, улыбаюсь ободряюще и ясно. — Ну так что? — я с любопытством вскидываю взгляд, сталкиваюсь с голубыми глазами и… радуюсь, что за время, проведенное под прикрытием в Марлей, научилась хоть какой-то актерской игре. Взгляд Эрвина наполнен тем самым сожалением, той самой печалью, что я не смогла разобрать какое-то время назад. Теперь эти чувства не исчезают, они будто застывают в ясной голубой радужке, я стараюсь продолжать улыбаться, но чувствую, что взгляд у меня уже другой. Мужчина отвечает на мою улыбку своей — горькой настолько, что чувствуется на языке. — Лейн… — он опускает голову на несколько секунд, время отсчитывается в моей голове ударами пульса. — Не стоит… — взгляд его глаз снова задерживается на моем лице, от печали в глубине зрачков жжет где-то внутри. Я пытаюсь улыбнуться мягко и ласково, склоняю голову набок, смотрю широко открытым, очень добрым взглядом, я не знаю и не чувствую, чего он хочет сейчас, что пытается сказать своим очередным отказом. Я пытаюсь… понять? Нет. Я пытаюсь переубедить, ведь сейчас то самое время, когда нужно плюнуть и погнаться за этим северным сиянием. — Ты же сказал, что мой план хорош… — я развожу руками, подчеркнуто непонимающе. Эрвин сдержанно улыбается одними губами. Опускает руку снова на мое плечо и чуть сжимает, не больно. Иногда мне кажется, он даже слишком внимателен к своим прикосновениям из-за страха сделать мне больно. Эрвин, Эрвин… Был бы ты так же внимателен к своим словам… — Лейн, не нужно, правда… — его голос звучит глухо, весь пропитанный сожалениями, какой-то неловкостью передо мной, я неосознанно протягиваю руку и, сняв его кисть со своего плеча, сжимаю ее обеими ладонями. — План прекрасный, просто… — Разве ты не хочешь увидеть это? — я облизываю губы и смотрю исподлобья, ожидающе. — Конечно, хочу, — Эрвин тихо смеется и делает шаг, становясь вплотную ко мне. — Очень хочу… — его вторая рука ложится мне на предплечье, гладит, аккуратно перебирает складки на одежде. — Но… — Что? — перебиваю я, а затем ловлю его беглый взгляд, и мы оба замолкаем. Он старается не поднимать эту тему. Я догадываюсь, почему. Здесь он следит за словами особенно тщательно, здесь ему проще отмолчаться, чем сказать, что чувствует. Мне… мне проще повысить голос, чем сдержаться и молчать вместе с ним. Кто-то должен говорить, кто-то должен облачить мысли в слова, и я могу это сделать, только пусть тогда не жалуется, что они будут едкими, колкими, острыми, как кончики игл… Обычно я не стараюсь смягчить эти острые, колючие слова. Сейчас же я будто пытаюсь не спугнуть зверя. Мой зверь, совсем ручной, только в такие моменты он предпочитает уходить в свое одинокое логово в своем сознании… — Чего ты боишься? — произношу я совсем тихо, всматриваясь в черную глубину зрачков. — Я не… — Эрвин растерянно оглядывает меня, будто пытаясь решить, что именно сказать. — Я просто… — левая рука чуть тянет меня вперед, ладонь прокрадывается к лопатке и распрямляется, пальцы медленно перебирают ткань сорочки на моей спине. — Лучше мне остаться здесь… — Но я же рассчитала! — вспыхиваю я, возглас получается громким, порывистым, как внезапная искра. — Если выедем в ближайшее время, к июлю будем ближе к океану, там остались низины, по ним будет проще пройти… — Лейн… — Затем проедем среднюю полосу, севернее будет горный массив, но он не должен быть слишком высоким! Тем более если Колоссальные там потоптались… — Лейн, — Эрвин окликает меня второй раз, но я не слушаю, я захлебываюсь своим рассказом, не обращая внимания на его попытки меня остановить. — К концу лета перейдем эти горы, а к осени будем уже на севере! — я отнимаю одну руку от его руки и взмахиваю ею, голос становится громче, иногда срывается от быстрого говора. — В книге написано, что северное сияние начинает появляться где-то в середине осени, примерно тогда мы и будем в нужных широтах, чтобы увидеть… Я внимательно вглядываюсь в лицо мужчины, мои зрачки цепляются взглядом за нахмуренные брови, за опущенные ресницы, за горько сжатые губы, и я не понимаю, что его держит… Эрвин Смит, я знаю, что тебе осталось меньше года, и именно поэтому зову тебя в дорогу, в путь за мечтой — так, как ты раньше умел. Что поменялось? Раньше ты даже не смотрел по сторонам, двигаясь к своей цели. Так давай, давай бросим этот дом, оставим его кому-нибудь другому, а сами сорвемся и исчезнем в северных холодах, вместе… Соглашайся, ведь это я тебя зову!.. — Лейн, — он обрывает меня с таким взглядом, что я давлюсь словами и застываю с открытым ртом. В его глазах море невозможной ласки вместе с сумасшедшей горечью, он искренне пытается скрыть эту горечь, но у него не выходит, и поэтому нежность в голубой радужке становится соленой. — Перестань, — от твердости голоса я вздрагиваю и замираю, неотрывно глядя в глаза. Эрвин несмело улыбается, будто боится, что его улыбка тоже будет горькой. — Ты увидишь все сама, — он пытается улыбнуться шире, я замечаю, как подрагивают его губы. — За нас двоих. Я много всего хочу сказать. У меня осталось еще множество аргументов. В моей голове десятки, а может, сотни слов, стройная схема, к которой тяжело придраться, и много-много-много эмоций, они рвут и раскалывают где-то внутри. А я стою и беззвучно открываю рот, словно рыба, пытаясь подобрать начало для своей бурной речи. Смотрю в голубые глаза и снова осекаюсь, пронзенная взглядом навылет. Уставшим, сгоревшим и безумно горьким взглядом. Я хочу рассмотреть в глубине зрачков огни, которые давно угасли, я просто ищу их тени, а нахожу только пустоту и принятие. Я сглатываю, пытаюсь найти силы сделать вдох. Наконец мне это удается. Легкие наполняются воздухом, я быстро моргаю. И наконец, улыбаясь, киваю. Эрвин наверняка понимает, что кроется за этим кивком и этой улыбкой. Он прекрасно умеет улавливать чужие эмоции. Мои он читает особенно хорошо. Но его взгляд все так же непоколебим, хоть и наполнен глубочайшим сочувствием, ощущением вины за свое решение. А я просто понимаю, что все мои слова уйдут в пустоту, так или иначе. Потому просто мягко освобождаю его руку из своих ладоней и прохожу к столу, где стынет мой завтрак. За едой мы почти постоянно молчим. Эрвин иногда спрашивает что-то дежурное: нравятся ли мне тосты, не слишком ли крепкий кофе он заварил… Пытается завязать разговор, я отвечаю такими же дежурными фразами: «да, спасибо, очень вкусно», «с кофе все в порядке»… Иногда я сама пытаюсь поддержать разговор, не дать ему угаснуть, но выходит из рук вон плохо. Я часто смотрю в окно — широкое, ясное, светлое, за которым яркое утреннее солнце подкрашивает в теплые оттенки траву и деревья. Я пытаюсь улыбнуться, совсем-совсем естественно — сейчас я это делаю скорее для себя. Внутри неистово жжет, печет, горит огнем, я делаю еще несколько глотков кофе и отставляю чашку в сторону. — Я уберу потом, — я стараюсь кивнуть Эрвину как можно дружелюбнее, он покупается на мою наживку — или делает вид, мне все равно. По крайней мере, он не задает вопросов, а потому я спокойно могу исчезнуть из поля его зрения в коридоре, а затем, скользнув в ванную, запереть за собой дверь и съехать вниз по дощатой стене, расположившись на холодном каменном полу. Мне… Обидно? Неподходящее слово. Я давно уже поняла, что не имею права ощущать обиду из-за чужих решений. Каждый волен сам выбирать, что ему делать со своей жизнью. Я сама выбираю, что делать с моей. Все правильно, все так, как должно быть, и в этом у меня нет претензий. Я злюсь? Не знаю, имею ли я право злиться. Конечно, отголоски гнева стучат в ушах громким пульсом, но я понимаю и умом, и душой: это не мой выбор. Я не могу решить за нас двоих, я сейчас очень сильно этого хочу, но не могу. Потому я не злюсь, я просто опускаю руки на слегка согнутые колени, ладонями вверх, и долго-долго на них смотрю. Узкое окно, под самым потолком, впускает в помещение теплый солнечный свет. Мне больно. Пожалуй, так. Мне больно не из-за того, что все мои старания ушли коту под хвост. Мне не жаль проведенного за картами, книгами и записями вечера. Я бы провела еще сотни таких вечеров, и мне тоже не было бы жаль. Но у нас — у нас — нет столько. У меня — есть. У нас — нет… Мы оба это понимаем, но наше понимание различается в корне. Я вспоминаю взгляд ясных голубых глаз с выцветшими мечтами в глубине и устало подношу руки к вискам, зарываюсь пальцами в волосы и слегка сжимаю. Эрвин, он… Сейчас я не хочу его понимать. Я не обижаюсь, не злюсь, причина в другом. Я чувствую всем естеством его усталое принятие, и от этого будто сгораю заживо. Хочу разорвать это чувство, хочу снова увидеть в его глазах огоньки стремления к чему-то; кто бы мог подумать — я скучаю по тому, что раньше ненавидела. Когда-то я хотела, чтобы он отказался от своей цели, сейчас хочу, чтобы он снова нашел цель, нашел силы идти к ней, потому что мне больно смотреть в глаза, в которых больше нет этой искры, этого стремления, нет порыва, граничащего с безумием. Я хочу снова это увидеть, хочу, чтобы разгорелся огонь этого яркого, в чем-то сумасшедшего азарта… И кто-нибудь когда-нибудь найдет дом, когда-то принадлежавший нам. Мне не будет жаль оставить все, что здесь есть, если мы бросимся догонять северное сияние… Пойдем со мной, Эрвин, я ведь знаю, что где-то в глубине души, под давно истлевшими углями стремлений, ты этого хочешь… Раздавшиеся в коридоре шаги заставляют меня подумать о том, что я, кажется, потерялась во времени. Я действительно не знаю, сколько уже здесь сижу и смотрю на свои ладони. Спина при движении отзывается легкой болью, я сгибаю колени чуть сильнее и кладу на них руки, смыкая пальцы в замок. У самой двери шаги затихают, тишина длится несколько секунд. Затем Эрвин, кажется, опускается и садится на пол, прислоняясь спиной к двери. Я понимаю это по тому, как дверь прижимается к косяку плотнее. Я стараюсь выдохнуть как можно тише, мне хочется, чтобы сейчас он меня не нашел, хотя я прекрасно понимаю, что он уже знает, что я здесь, потому и пришел сюда. Некоторое время мы молчим. Я дышу ровно, спокойно; удивительно, но у меня не возникает желания закричать, высказать все, что я думаю. Я просто… тоже ощущаю какую-то пустоту, какую-то обволакивающую каждый нерв усталость. Мне хочется просто сидеть здесь и смотреть перед собой, я не хочу ни говорить, ни думать, ни пытаться прочувствовать. — Лейн, — голос у Смита глухой, тихий и изможденно-уставший. А еще виноватый. В нем чувствуется настолько искренняя вина, что я сглатываю с нервной дрожью, пальцы в замке напрягаются. — Поговори со мной… Я делаю глубокий вдох и шумно, резко выдыхаю. Сжимаю губы на несколько секунд, не издавая ни звука. А затем, разомкнув их, торопливо облизываю, собираясь с мыслями. — …Поди вон, пожалуйста. Это все, что я хочу сейчас сказать. Все, что вертится в моей голове. Я не хочу с ним говорить, мне нужно сначала переварить все в себе, я уже все сказала, все, что могла… Я не могу сейчас говорить снова то, что уже сказала, разбиваясь о стену отказа, отрицания; я знаю, он не хочет меня отталкивать… а я не могу сейчас его принять. С его тихим, спокойным ожиданием смерти. С его согласием провести совсем крохотный остаток жизни здесь, в этой глуши, в своем логове, отгородившись от мира, от людей, от себя самого. На самом деле, в моей голове по-прежнему крутится множество фраз и вопросов. Я хочу спросить, почему он сейчас жертвует своей мечтой. Эрвин, сейчас ведь не нужно нестись на противника с шашкой наголо, зная, что, скорее всего, останешься на поле боя изломанным трупом… Я хочу сказать, что он не обязан запирать себя здесь. Я хочу убедить его в том, что буду следить за ним день и ночь, держать в седле, когда он устанет до изнеможения, буду стирать кровь с его губ, буду ждать, пока он придет в себя, столько, сколько будет нужно… Не позволю ему умереть раньше, чем нужно, вытащу из-за грани, мне не будет сложно или хлопотно, я уже все решила и не отступлюсь от своего решения… Но и он — я чувствую это, вспоминая отрешенную бездну голубых глаз, — не собирается отступать от своего. Потому я ничего не говорю. И он ничего не говорит. Будто тоже знает, что если мы снова сейчас заговорим на эту тему — это будет еще один бесполезный диалог. Потому мы оба молчим и давимся своими решениями, запивая своим безмолвием. Мы оба, Эрвин, иногда до невозможности упрямы, правда? У меня в голове крутится один-единственный вопрос, который очень хочет сорваться с языка. Этот вопрос я удерживаю силой, заковываю в цепи тишины. Оставляю его звучать в моей голове. Сейчас слишком молчаливо и пусто, чтобы его задавать. Слова отдаются лишь в углах моего сознания. Если ты, Эрвин, уже сдался, уже опустил руки и принял все… Почему… Как… За что я все еще борюсь?