Дом, окруженный лесом

Следующий день я провожу до вечера за мольбертом. Прозрачная вода, которой я разбавляю акварель, становится сначала синей, потом в нее попадает красный, смешиваясь с синим и образуя фиолетовый; желтый добавляет теплоты и превращает оттенок в темно-пурпурный… В итоге вода в стакане превращается в бурую жижу, которую я незамедлительно выливаю, чтобы набрать новую порцию прозрачной жидкости. И так несколько раз. Эрвина, пытающегося сунуть свой любопытный нос в мой альбом, я выгоняю взашей из комнаты, пригрозив в следующий раз плеснуть грязной водой на его любимую рубашку. Оно, конечно, отстирается, но сам факт такого унижения ему точно не понравится. Эрвин тихонько смеется, не воспринимая мои угрозы всерьез. Но и в альбом не лезет. Видимо, мой хмурый тон звучит достаточно убедительно, и он думает, что я до сих пор обижена за вчерашнее. Я не обижена, и вчера не обижалась. Но то, что он со мной сегодня исключительно осторожен, играет мне на руку. Он приносит мне поесть и иногда заглядывает с чашкой горячего чая. Я благодарю, перекидываюсь с ним парой слов и снова выгоняю его из комнаты. Какое-то время мне приходится рисовать при лампе, но когда я снимаю альбом с мольберта и прячу его в пустой верхний ящик стола — так, чтобы рисунок смог спокойно подсохнуть, — забавные округлые часы показывают чуть больше полуночи. Я успеваю закончить до того, как ночь становится густой и темной. Я гашу лампу и отправляюсь к Эрвину в комнату, где застаю его читающим все ту же книгу. С улыбкой переодеваюсь в ночную сорочку, ощущая на своей спине внимательный взгляд, и усаживаюсь на кровати рядом, прикрывшись до пояса одеялом. — Который раз ты ее читаешь? — любопытствую я, укладывая на плечо мужчины подбородок и заглядывая в книгу: мой взгляд цепляется за картинку с извергающимся вулканом. — Не помню, — произносит Эрвин простодушно. — Я не считал. Мне просто нравится ее читать… Я на мгновение бросаю на него недоверчивый взгляд прищуренных глаз. Все он помнит. Даже если не считал специально. Просто не хочет лишний раз выглядеть показушником, я ведь сказала, что он слишком уж рьяно демонстрирует любовь к этой энциклопедии при мне. Эрвин отвечает мне таким же подозрительным взглядом, а затем улыбается одним уголком губ. — У тебя такой взгляд, будто ты что-то задумала, — произносит он утвердительно, а я невинно пожимаю плечами и веду взглядом по диагонали, медленно опуская ресницы. — Кто знает… — отвечаю я самым простым тоном, а затем, перебросив его руку через свое плечо и заставив его таким образом меня обнять, устраиваюсь на его груди, обнимая. — Почитай мне. Я слышу мягкий улыбчивый выдох, пальцы Эрвина зарываются в мои волосы, ближе к уху, перебирают пряди, разглаживают. Он читает медленно, тихим, убаюкивающим голосом, я слушаю про горы, кратеры, вулканы, про лаву и вулканический пепел, научные термины кажутся мне элементами какой-то новой сказки. Даже если у тебя нет детей, Эрвин Смит, у тебя всегда есть кто-то, кто рад послушать, как ты читаешь вслух… Эта мысль колет в районе солнечного сплетения, я обнимаю крепче и, плотно сжимая веки, стараюсь расслабиться. После понимаю, какая это нелепость — пытаться расслабиться, напрягаясь. Медленно выдыхаю и моргаю несколько раз. — Не нравится статья? — озабоченно спрашивает Эрвин, наклонившись ко мне и уткнувшись носом в мою макушку. — Могу почитать что-то другое. — Нравится, — я зеваю и прогибаюсь в спине, прижимаясь к его боку. — Продолжай. Сон приходит, когда Эрвин начинает читать о свойствах застывшей лавы… Я просыпаюсь, как обычно, позже него. Заговорщически улыбаюсь сама себе, натягиваю брюки и блузу, устремляюсь в свою комнату, достаю оттуда альбом и аккуратно вырываю из него лист с пестрым рисунком, нарисованным вчера. Очень вовремя слышу шаги в коридоре, поэтому, осторожно придерживая лист пальцами, выскакиваю в коридор и как раз застаю Эрвина у двери — кажется, он искал меня, чтобы позвать завтракать. Я ничего не говорю в ответ на его взгляд, просто улыбаюсь одними губами — довольно, радостно, заискивающе, — и протягиваю ему рисунок — так же безмолвно. Эрвин принимает картину из моих рук слегка растерянно, рассматривает, вглядывается, зрачки останавливаются и смотрят внимательно, в них мелькает отблеск удивления. Я наблюдаю за тем, как удивление нарастает, заполняет блеском голубую радужку; мужчина приоткрывает губы, делая глубокий вдох, затем торопливо облизывает их, смотрит на меня, будто в какое-то мгновение сомневаясь в том, что перед ним действительно я. — Это же… — Эрвин прерывается, не закончив фразу, губы беззвучно шевелятся, будто он не может от волнения произнести то, что хочет. — Это ведь… Это… Я смотрю на его реакцию, и меня неистово тянет рассмеяться. В такие моменты он выглядит особенно глупо. Это какая-то… до безумия теплая, трогательная глупость, раньше такие ситуации меня раздражали, сейчас вызывают в душе пряно-горький отклик, приятный, но в то же время где-то ползущий трещинами по зажившим ранам. Я хмыкаю и закатываю глаза, складываю руки на груди и на одном выдохе произношу: — Это северное сияние, идиот… Эрвин растерянно хмурится, это сочетание эмоций на его лице выглядит странно, но любопытно. — Но… в книге же написано, что оно проявляется в зеленых оттенках… — проговаривает он, разводя руками с зажатым в пальцах рисунком. Мое… нет, его северное сияние нарисовано красным, фиолетовым и желтым. Мне показалось, так будет интереснее. — Ой, как будто ты точно знаешь, что автор книги не ошибся! — я изможденно выдыхаю и отвожу взгляд в сторону. Конечно, автор книги, скорее всего, прав. Быть может, он даже бывал в северных землях и видел это явление своими глазами. Эта энциклопедия была написана до Гула, в то время путешествовать было проще, наверное… Я не знаю точно. Я большую часть своей жизни прожила на острове в державе, окруженной тремя гигантскими стенами. Но в целом сомнений в правдивости информации, приведенной в этой книге, у меня не было. А с Эрвином мне сейчас просто не хочется спорить. Эта его придирчивость к мелочам нередко меня раздражает, но сейчас я не хочу заострять на ней внимание. Достаточно споров. Я и так наспорилась с ним вдоволь за эти два дня. Потому я, не дожидаясь, пока он приведет свои аргументы, проговариваю с легкой улыбкой: — К тому же, в конце концов, это твое северное сияние. Оно не обязано быть таким же, как другие, — я пожимаю плечами, опускаю взгляд и обхожу Смита сбоку, собираясь спуститься в гостиную. Мужская рука останавливает меня, взяв за запястье. У Эрвина длинные красивые пальцы, они легко обхватывают мое запястье кольцом, не сжимая, но позволяя ощущать прикосновение, тепло. Я оборачиваюсь, вскинув голову, мы встречаемся взглядами, и в глазах Эрвина сияет что-то такое… Я не знаю, как описать это словами, но я это чувствую, всей душой, и понимаю, что это и есть его благодарность мне — та, которую я ожидала. Безграничная, необъятная, такая, от которой у меня на секунду щемит сердце, сбивается дыхание; я чуть улыбаюсь, ощущая, как уголки губ неровно вздрагивают, я не отрываю взгляда, чувствуя разливающееся внутри тепло с оттенком пряной горечи. — Спасибо… Эрвин проговаривает это шепотом, так проникновенно, что я, вздрогнув, приоткрываю губы; на самом деле я теряюсь в том, что хочу ответить, потому собираюсь просто кивнуть. Но Эрвин опережает меня в действиях и через секунду приникает к моим губам своими. Целует и замирает, не отрываясь, я чувствую, прикрыв глаза, как подрагивают его губы. А когда я, высвободив свою руку из его пальцев, обнимаю его за шею, зарываясь пальцами в волосы на затылке, я чувствую, как он весь дрожит, как отрывисто прикасаются к моей спине пальцы свободной руки, которой он меня обнимает. Это ощущение поднимает из глубины души волну болезненного, пьянящего, разливающегося ядом по нервам чувства, я не знаю, стоит ли мне сдерживаться, но стараюсь. Не знаю, почему. Интуиция заставляет, оставляя ком в середине горла. В глазах щиплет, но слез нет, и я, наверное, рада. Я почти не дрожу, я чувствую себя какой-то опорой сейчас, чем-то стабильным, сильным и постоянным. Я соглашаюсь с этим. Я даже хочу побыть немного сильной для него. Через какое-то время Эрвин отстраняется, смотрит на меня до невозможности ласково, мне кажется, еще мгновение — и он снова сорвется за поцелуем. Но он сдержанно улыбается, отступает на шаг, выпуская меня из своих объятий. Пальцы с нежностью и трепетом сжимают пестрящий красками рисунок. — Я положу в комнату… — проговаривает Смит, глядя на меня и взглядом будто спрашивая разрешения. Я киваю, улыбаюсь чуть шире и, разворачиваясь, шагаю к лестнице. Я слышу за спиной шаги, скрип двери, я дохожу до ступенек и останавливаюсь. Смотрю на уходящую вниз лестницу, как на что-то непостижимо новое, неправильное в данный момент. Почему я сюда пришла?.. Я прекрасно знаю, что мне нужно спуститься и позавтракать, но что-то внутри тянет развернуться обратно, что-то тревожно рвется назад, сдавливает, опоясывает грудную клетку, не давая нормально вдохнуть, и я подчиняюсь. Я иду за этим ощущением, тихо, будто кошка, и останавливаюсь у приоткрытой двери в комнату Эрвина, молча заглядывая в узкий проем. Эрвин стоит на коленях, сгорбившись, у края застланной постели, прячет лицо в мягких складках скомканного одеяла. Мой рисунок лежит ближе к середине кровати, солнечные лучи, заливающие комнату сквозь окно, делают красный, фиолетовый и желтый ярче, сочнее. Черные силуэты гор и деревьев под солнечным светом кажутся мягкими, размыто-бархатистыми. Руки Эрвина совсем рядом с нижним краем рисунка, в комнате тихо, привычно-тихо, обычно-тихо. Но по кистям, стискивающим одеяло, по еле заметно вздрагивающим плечам я… понимаю. Понимание разливает соль по венам, бьет под дых, но я не издаю ни звука, сжимаю губы, порывисто выдыхаю. Я задумчиво скольжу подушечкой большого пальца по кончикам остальных пальцев, внутри… смятение, такое сильное, бурное, что хочется встряхнуть головой, прогнать, и в то же время я цепляюсь за это чувство, всей душой, не желая прогонять, понимая, что оно нужно мне сейчас. Пусть от него ломаются с треском стены в душе, пусть что-то незримое обрушивается осколками, мне нужно чувствовать, мне нужно понимать, и мне нужно войти в эту комнату, и я вхожу — снова передвигаясь тихими, кошачьими шагами. У самой постели я осторожно присаживаюсь на пол возле Эрвина, прижимаюсь предплечьем к деревянной панели, закрытой одеялом. Одной рукой касаюсь плеча мужчины и осторожно разворачиваю его к себе. Как я и думала… Я думала, представляла, рисовала в воображении на каждом новом шаге, а сейчас я вижу. Держу себя в руках, стараясь не вздрагивать, быстро моргаю, не отрывая взгляда. Я понимаю сейчас, что должна быть сильной, поэтому посылаю гребаное щипание в глазах обратно в глубины, заставляю себя выглядеть спокойно. Мудро. Рассудительно. Стараюсь показать, что я знаю что делаю. Что я знаю, что происходит. Что я все понимаю, и все под контролем. И прилагаю титанические усилия, чтобы мой собственный самоконтроль не полетел коту под хвост. Волосы у Эрвина встрепанные и смятые, хаотично спадают на лоб, лезут в глаза. Я замечаю, что они чуть длиннее обычного, а значит, он скоро попросит меня его подстричь. Мне лезут в голову самые дурацкие мысли, отвлекая, забивая сознание, они будто не хотят, чтобы я обращала внимание на что-то, и я не удивлена. Потому что когда я останавливаю взгляд на голубых глазах напротив, в голове образуется тишина. Звенящая и разрывающая. Я ведь ожидала это увидеть, представляла себе, понимала, что увижу именно это. Только почему-то подготовка не помогла, ведь я приоткрываю рот в крайнем… изумлении? Шоке? Сострадании? Как, чтоб его, это назвать?! Из уголков глаз на щеки Смита стекают прозрачные дорожки, их множество, и каждое мгновение появляются новые, когда они попадают под блики солнечных лучей, они кажутся расплавленным золотом, а в тени блестят хрусталем. Голубые глаза смотрят на меня чуть растерянно и неловко — он явно не хотел, чтобы я это увидела. И в то же время в глубине зрачков — отчаяние, такое безграничное, оно плещется через край, оно захлестывает, оно ломает, перемалывает все внутри даже у меня, хотя я просто смотрю в эти глаза и, наверное, не ощущаю и сотой доли того, что ощущает сейчас Эрвин. С моих губ срывается сокрушенный вздох, рука сама медленно тянется к его лицу, дрожащими пальцами смахивает со скулы слезинку, на место убранной слезинки тут же стекает еще одна. Мы просто смотрим друг на друга, говорим тишиной, я бы так хотела сейчас не понимать, потому что понимание, кажется, сейчас разорвет на части. Но я осознаю все до последней капли, держусь, наверное, на последних клочках воли, я ведь… Я должна, я знаю. Это мой выбор, и сейчас я очень хочу… Эрвин облизывает пересохшие губы, на секунду закусывает нижнюю. Я касаюсь его лица второй ладонью, скольжу пальцами по щеке, забирая подушечками соленую влагу. Нежно… Со всей той нежностью, на которую я способна с моим чудовищем… Шепот, срывающийся с его губ, сдавленный, надтреснутый, глухой и до безумия сломленный: — Я не хочу умирать… Я на секунду опускаю глаза, а затем приподнимаюсь с пола и придвигаюсь ближе, утыкаясь носом в щеку мужчины, прикрываю веки, зарываюсь пальцами в волосы на его затылке. — Никто не хочет… — я не знаю, что еще сказать. Я не чувствую той части меня, которая сказала бы, что так ему и надо. Я сейчас не ощущаю той сущности, что раз за разом доставала весы правосудия, бросая на чашу вины огромную гирю. Я помню это ощущение: сурового согласия с тем, что он заслужил все свои страдания, заслужил умереть именно так. Каждая капля крови, потерянная им, — кровь тех солдат, которых он когда-то послал на смерть ради своих эгоистичных желаний. Каждый хрип при кровавом кашле — хрип умирающих гражданских, о которых он не подумал, реализовывая очередной безумный план. Я помню, но не ощущаю его в данный момент. Хотя сейчас ведь самое время ударить по открывшейся ране, заставить почувствовать всю боль от полученного приговора!.. Сейчас я как никогда раньше хочу унести его боль. Унять хотя бы маленькую ее часть. Потому что безумно ощущаю, до дрожи — ему уже хватит. Я действительно, от всей души сейчас хочу, чтобы он не страдал. Я целую его слезы, собираю губами соленую влагу, я слушаю сдавленные всхлипы и сжимаю его в объятиях, глажу вздрагивающую спину… Я позволяю уткнуться в мое плечо, сжать меня в ответ, впиться пальцами в ткань моей блузы на спине (Эрвин все еще осторожен, даже испытывая такое, он все еще старается быть аккуратным, боится случайно причинить мне неудобства). Я разглаживаю светлые пряди, пропуская сквозь пальцы золото, смешанное с серебром седины. Я баюкаю его в объятиях, словно ребенка. Целую в макушку, в висок, прижимаюсь щекой, мягко улыбаюсь, хоть он и не видит сейчас моей улыбки. Я сейчас чувствую себя той, кем должна была быть уже долгое время. Сильной, мудрой, сдержанной. Душу жжет стыд за каждую свою бессмысленную истерику, я лишь крепче сжимаю зубы и молча прикрываю глаза. Где-то на задворках сознания мелькает мысль, что, если бы вся эта схема с разумными титанами работала по-другому, я бы… Но она так не работает. И я не могу ничего с этим сделать. Я сжимаю плечи Эрвина крепче, обнимая, касаюсь губами его волос, провожу пальцами по спине, легонько, почти неощутимо. Я слишком сильно — быть может, на грани безумия, — надеюсь, что от моих действий ему сейчас хоть немного легче. В глубине его души, будто прижимаясь сердцем к его сердцу, я чувствую частицу, оставшуюся от того растерянного, напуганного, непонимающего, отчаявшегося ребенка, которым он был когда-то давно. Я смотрю сквозь закрытые веки на этого ребенка. И понимаю, что ничем не могу ему помочь.