Дом, окруженный лесом

В этот раз я застаю Эрвина на кресле-качалке на веранде. Без сознания. С обрисованным кровавыми потеками подбородком, с линиями красной жидкости на шее, с испачканным липким воротником. Я сразу же хватаюсь за его шею, сжимаю пальцами, силой заставляю руки прекратить дрожать. Мне нужно вслушаться… Если нужно будет, я сделаю их каменными, только пусть дрожь уйдет. Мне нужно почувствовать… И, с трудом балансируя на грани между дрожью тревоги и дрожью напряжения, заставляя себя успокоиться, я ощущаю, как в мои пальцы слабо бьется пульсом жилка на его шее. Мой вздох оказывается режущим уши писклявым стоном. Я тотчас же чуть наклоняю голову Эрвина набок и аккуратно приоткрываю пальцами окровавленные губы. Пусть лучше запачкает себе плечо, чем захлебнется собственной кровью. На пальцах чувствую слабый, едва заметный выдох. Он дышит, дышит! Я на миг чувствую себя полностью счастливой, это счастье взрывается внутри снопом искр, мгновенно, неудержимо, затем я ловлю проблеск трезвомыслия. Нужно стереть кровь… Нужно сбить жар: я снова ощущаю, как пылает его кожа, а на щеках вижу отчетливо проступающие красные полосы, с которых в холодном воздухе поднимается пар. Нужно перетащить его в дом, ведь ему, наверное, сейчас здесь безумно холодно. По-осеннему и по-горному холодный ветер пронизывает ткань моей одежды, за крыльцом шумят, касаясь трав, капли дождя. И я не знаю, что сделать в первую очередь. Я встряхиваю головой и рычу из-за собственной нерасторопности. Тело наконец-то двигается, не ожидая, пока в голове нарисуется схема действий. Принести одеяла… В три прыжка оказываясь на втором этаже, я думаю, что нужно взять сразу два. Или три. Сколько унесу. Вряд ли я сейчас смогу перетащить Эрвина в дом. Нужно, чтобы он пришел в сознание… Тогда, может быть, он сможет как-то передвигаться, и я помогу ему перебраться внутрь. А пока что мне нужно его согреть. Настолько, насколько получится. Я спускаюсь по лестнице с тремя одеялами, заставляя себя смотреть под ноги и не слишком спешить. Почему-то я думаю не о том, что могу получить травму, если упаду с лестницы… а о том, что, если я травмируюсь, я не смогу вовремя помочь Эрвину. «Глупо-глупо-глупо», — твердит мне сознание, жестко стараясь взять надо мной контроль. Когда я стала такой? Когда я начала столь явно заботиться о своем чудовище? Возможно… когда начала называть его своим? Эрвин по-прежнему зверь и чудовище, но он мой зверь, мое чудовище, и я не готова потерять его сейчас. Сознание меняет тактику, подбрасывая мне мысли о том, что, возможно, стоит позволить ему скончаться сейчас. Я помню каждый его приступ и помню, какие мучения он испытывает, и, пожалуй, я чувствую себя жестокой; перед глазами все плывет, а горло сжимает всхлип, я почти спотыкаюсь на последней ступеньке. Кашляю и, пробегая по гостиной, выскакиваю на веранду. Я благодарна своему сознанию за одну вещь. За то, что мой мысленный спор заставил меня взбодриться. Сделал меня злее, а злость отрезвила мой разум, который иногда впадал в оцепенение. Подбежав к Эрвину, я торопливо набрасываю на него одеяла и рукавом стираю выступившую на его губах кровь. Он тихо-тихо кашляет, красная струйка стекает вниз по щеке справа, блестит в лучах фонаря, что висит на крюке у двери и качается от ветра, заставляя тени плясать на деревянной стене. Капли срываются с подбородка, падают на воротник рубашки, растекаются яркими лепестками. Когда Эрвин пытается сделать вдох, я слышу неясный хрип, вырывающийся из его горла. За этим следует очередной приступ кашля, черные ресницы дрожат, он будто пытается открыть глаза, но у него не хватает сил даже на это. Я снова стираю кровь с его губ, касаюсь шеи, ощущаю неровный стук его пульса. — Потерпи, — я быстрым, но осторожным жестом приглаживаю спавшие в беспорядке на лоб светлые волосы и убегаю в дом. Когда я приношу из дома миску холодной воды и салфетки, я ловлю себя на мысли, что это кажется мне уже чем-то привычным. Раз в неделю… Иногда — два раза в неделю… Я не могу понять, почему я продолжаю в такие моменты теряться и впадать в оцепенение. Я ненавижу это состояние. А еще я ненавижу свой страх, я ненавижу свою слабость, которая пустила корни и прочно обосновалась в моей душе. Слабость, которую я не хотела допускать. От которой я бежала, как от огня. Я чувствую, как по щекам стекает теплая влага, как дрожат губы, как сердце пропускает удар, когда я смотрю на то, в каком бессилии склонена голова Смита. Мне страшно… Он ведь такой сильный, он всегда был сильным, а сейчас я вижу его слабость и не могу унять свою. Мои руки дрожат, когда я опускаю в воду две салфетки, прозрачные капли разлетаются вокруг, и я снова злюсь, злюсь на себя, на Эрвина, что не приходит в сознание, злюсь на силу титана, которая жрет его изнутри, злюсь на то, что до самой искренней грани безумия боюсь, что он умрет сейчас. Иногда мне кажется, что я привыкла. Что готова его отпустить. Припадки страха сменяются припадками злости, а они, в свою очередь, уступают место спокойному безразличию. А затем снова все по кругу… Иногда я всерьез удивляюсь тому, сколько эмоций у меня имеется и какого сильного накала они могут достигать. «Вернись… Возвращайся… Давай…» — я не знаю, проговариваю ли я это вслух. Я чувствую, что мои губы шевелятся, но мой голос словно звучит только в моей голове, измененный, странный… Незнакомый… Мне стоит огромных усилий заставить руки не дрожать. Я обтираю лицо Эрвина влажной тканью, смотрю, как от салфетки, которую я разместила у него на лбу, поднимается пар, и это кажется таким привычным, что я на миг замираю и просто смотрю, в какой-то странной прострации улавливая извилистые движения пара, медленно моргаю, сбрасывая с ресниц слезинки. Я снова впадаю в состояние безразличия, бессилия, в мозгу совершенно спокойно бродит мысль о том, что мне нужно считать, сколько вдохов и выдохов Эрвин сделает, прежде чем умереть. Я рассматриваю эту мысль под разными углами, с каким-то странным, нелепым любопытством. А затем вырывающийся из моего горла всхлип возвращает меня в реальность. Давай же… Просто возвращайся… Вернись ко мне… Эрвин, чтоб тебя, Смит, ты не можешь бросить меня сейчас! Ты не посмеешь, я ведь знаю, что ты сильный, я знаю, как ты цепляешься за жизнь, как ты хочешь жить, так найди в себе сейчас это желание жить и возвращайся! Возвращайся, пожалуйста, я ведь готова до самого глубокого отчаянья цепляться за тебя! Я ломаю свои привычки, свои моральные рамки, я сворачиваю шею своей гордости из-за тебя, потому ты мне должен! Пожалуйста… ты мне нужен… Эрвин бредит. Я слышу отрывки фраз, которые, как мне кажется, адресованы его отцу, затем он еле слышно говорит что-то своим погибшим подчиненным, вспоминает Ханджи, капитана Леви… Мне больно это слышать. Я вслушиваюсь в слабый шепот и тоже их вспоминаю. А еще думаю о том, что скоро Эрвин уйдет туда, куда ушли они. Как скоро? Быть может, уже сегодня… Очередная волна безразличия окатывает меня с ног до головы. Когда? Когда это закончится? Когда он среди бессвязного потока слов называет мое имя, я не сразу понимаю, что он делает это осознанно. Мне кажется, что это часть бреда, что выдает его пылающее сознание. Но он повторяет несколько раз, его голос становится чуть громче, и я наконец обращаю внимание на это. — Я здесь, — проговариваю я ровным тоном. Вижу, как он еле-еле дергает рукой, силясь ее поднять. Я тянусь к нему и беру его руку в свои. Эрвин на мгновение приоткрывает веки — и они тотчас же снова падают на глаза, словно налитые тяжелым металлом. Черные ресницы слабо подрагивают. — Лейн… Позволь мне… — он снова пытается приоткрыть глаза, и мне кажется, что это стоит ему огромных усилий. — Я хочу… Я чувствую, как его пальцы чуть дергаются вверх, и, без слов понимая этот жест, приподнимаю его руку и прижимаю ладонь к своей щеке. — Спасибо… — слабая улыбка трогает его окровавленные губы, по которым я тотчас же прохожусь пальцами. На несколько мгновений он снова будто проваливается в забытье. Я чувствую пылающий жар его прикосновения на своем лице, я рассеянно смотрю вниз, крепче прижимая к себе его ладонь, в голове снова туман, перед глазами изображение то расплывается, то снова обретает резкость. Наверное, мне тоже хочется забыться… Я чувствую это желание в самой глубине, оно стыдливо прячется в сумраке моей души, а какая-то часть меня, которая ненавидит и обвиняет, подталкивает его в спину, убеждая быть смелее. Я не пытаюсь придушить это желание, я просто на него смотрю, позволяю ему быть. Может, так я и должна думать? Может, этого и должна желать? Может, мне просто нужно все бросить и уйти — хотя бы в дом. Пережить эту ночь, ведь, возможно, она для Эрвина будет последней, а мне утром нужно будет просто… Я осекаюсь и осознаю, что меня начинает трясти, колени подгибаются, и я опускаюсь вниз, теперь становясь на колени рядом с креслом. Руку Эрвина я не отпускаю, по-прежнему держу его ладонь на своей щеке. То, что его пальцы слегка вздрагивают, а затем аккуратными движениями начинают поглаживать мою кожу, заставляет меня саму вздрогнуть. Большой палец проходится по моей щеке, брови Эрвина хмурятся, на его лице я читаю беспокойство. — Ты плачешь? — еле слышно проговаривает он. Его веки приподнимаются, но мне кажется, что он не может сфокусировать взгляд. Внезапная мысль обжигает раскаленным железом: он… он вообще видит сейчас?! Его свободная рука пытается приподняться и дотянуться до меня, сам он напрягается, на его лице я вижу выражение искренней боли и непоколебимую решимость. А еще — злость на самого себя. Мне думается, что из-за того, что он сейчас так слаб. — Прости, я… — он с шумом выдыхает через приоткрытые губы, на них сразу же выступает кровь. — Сейчас… — Успокойся, — мой голос меня удивляет, он странно спокойный и отстраненный. — Дождь просто… Эрвин мне не верит. Я чувствую это, и я догадываюсь, почему он мне не верит. Веранда у нас расположена под наклонной крышей, и если он осознает, где находится сейчас, то прекрасно понимает, что дождь не может на меня попадать. Пальцы медленно и мягко скользят по моей щеке, смахивая соленую влагу. Я смотрю на дрожащие ресницы Эрвина, и мне кажется, будто в уголках его глаз тоже выступают слезы от бессилия… Я злюсь. Он снова ведет себя как придурок… Наверное, в такие моменты я скучаю по тем временам, когда он был эгоистом. Я понимаю, что должна ждать. Снова. И снова я не знаю, чего именно ждать. Человек напротив меня, кажется, беспокойно дремлет. Человек, который снова находится на волоске от смерти. Человек, которого я снова изо всех сил стараюсь вытащить, не позволяя уйти… Человек, которого я до сих пор ненавижу и одновременно считаю родным. Он по какой-то причине, по странному стечению обстоятельств стал мне безумно родным, он стал тем, за кого я борюсь, хотя я помню: давным-давно, стоя перед уединенным лесным домом на закате, разглядывая этот дом впервые, я рассчитывала на другое. Я думала, я просто буду ждать. Не стану стоять в стороне, но и бороться не стану. Эрвин не боролся за жизни своих подчиненных… Почему я должна бороться за его жизнь? Я и сейчас задаю себе этот вопрос… Почему я, продолжая ненавидеть его прошлые поступки, готова раз за разом его спасать? Почему мне настолько важна его жизнь? Ненависть никуда не ушла… Просто к ней добавилось что-то другое. Что заставляет меня цепляться за него. И сходить с ума от мысли о том, что я будто чувствую, как жизнь покидает его все быстрее. Ему осталось мало, совсем мало… И я не знаю, стоит ли бороться за этот день для него, но борюсь. И вместе с тем какая-то часть меня словно отстраненно наблюдает со стороны. Спустя какое-то время вторая рука Эрвина ложится на мои волосы. Дрожащие пальцы держат прядь, не сжимая; у меня такое чувство, что он боится случайно дернуть ее. Я моргаю, сосредотачиваясь на его глазах. Теперь его взгляд застывает на моем лице. Эрвин печально сжимает губы, гладя мое лицо, стирая со щек слезинки. — Прости меня… — ему все еще трудно говорить, но кровь больше не выступает в уголках его губ. — Прости, что я не смог раньше… — его руки начинают дрожать более ощутимо, и его взгляд становится виноватым. — Придурок… — вырывается у меня с шипением. Мне почему-то плевать, что он видит, как по моему лицу продолжают стекать слезы. — Как ты? Он продолжает смотреть на меня с искренней заботой. — Ты замерзла, наверное… Замерзла… Только сейчас я понимаю, что здесь действительно холодно. И думаю о том, что Эрвин, наверное, дрожит сейчас не только от напряжения, но и от озноба. Тяжелые одеяла, что я на него набросила, наверное, стали влажными от окружающей сырости. А потому, возможно, не так хорошо греют… — Со мной все в порядке, — проговариваю я, опуская взгляд и слегка отворачиваясь. — Сможешь дойти до кресла в гостиной? — Конечно, — Эрвин смотрит на меня решительно и серьезно. Я не верю ему. Идиот… Мне кажется, он настолько слаб сейчас, что еле держится в сознании. — Давай попробуем… — проговариваю я тихо, поднимаясь с колен и становясь рядом с креслом-качалкой. Убираю со лба мужчины слегка влажный кусок ткани. И мельком касаюсь кожи. Мои губы трогает слабая улыбка… Жар, кажется, стал немного слабее. Эрвину удается подняться на ноги не с первого раза. Он смотрит на меня виновато, смущенно и печально. Я сквозь усталость улыбаюсь и ободряюще протягиваю руку. Когда он наконец поднимается, я подставляю плечо, и он на меня опирается, стараясь делать это аккуратно. Я чувствую, как его трясет в дрожи — сильнее, чем когда он был укрыт одеялами. — Холодно? — тихо спрашиваю я. Он кивает и слегка морщится, выдыхает через приоткрытый рот. Красные полосы на его щеках стали чуть светлее, я отмечаю это где-то в уголке сознания. С усталым равнодушием. Скажи, Эрвин, мы оба от этого устали? Мы добираемся до двери медленно, осторожно переступаем порог. Внутри дома тепло… Потрескивает горящими поленьями камин, уютные рыжие блики пляшут на стенах, скользят по мебели, блестят на посуде. Здесь тепло и спокойно, я на миг проникаюсь этим спокойствием, а потом ощущаю, что это спокойствие на самом деле оказывается тем же равнодушием, которое я ощущала много раз. Я помогаю Эрвину усесться в кресло, вздыхаю с какой-то неопределенной эмоцией. Он тяжело откидывается на спинку кресла, прикрывает глаза и поеживается, втягивая воздух ртом. Я догадываюсь, что ему все еще холодно. За такое короткое время тяжело согреться… — Я сейчас, — проговариваю я рассеянно и отправляюсь наверх. Когда я приношу пестрое лоскутное одеяло, Эрвин торопливо набрасывает его себе на плечи, а затем тянется рукой ко мне, ловя мою ладонь. Я отстраненно выдыхаю и позволяю ему найти мою руку, он чуть тянет на себя. И теперь я слишком явственно осознаю, насколько слабы сейчас его руки. Насколько слаб он сам, хотя по-прежнему он старается быть сильным, иногда это просто до рези в глазах, до сумасшествия и сбившегося ритма сердца… Я на секунду жмурюсь. Он хочет привычным жестом усадить меня к себе на колени — легко, словно я пушинка. Обычно я и понять ничего не успевала… Сейчас же я опережаю его действия и сама, подойдя, взбираюсь к нему на колени. Когда я приникаю к нему, бегло целуя в щеку, он укутывает одеялом нас двоих, обнимает меня и склоняет голову, чтобы губами коснуться моей шеи. Так проходит несколько минут. Мне в какой-то момент кажется, что он уснул, но методичные поглаживания, которыми он ласково проходится по моей спине, говорят об обратном. Я зарываюсь пальцами в его волосы и прикрываю глаза. Кожа у него все еще горячая, а сам он дрожит, как от озноба, но уже совсем легко. Я где-то на периферии понимаю, что и в этот раз все обошлось, так вяло и устало понимаю, будто не позволяю себе среагировать более бурно. И на то, что он снова видел мою слабость, мне уже плевать. Он слишком часто наблюдал эту слабость. Уже привык, наверное. Когда люди слишком долго в глуши делят друг с другом одну крышу, они постепенно становятся собой. Я должна была понимать, что мне не удастся скрывать эти эмоции вечно. Когда Эрвин тихо смеется рядом с моим ухом, я чуть отстраняюсь и с недоумением смотрю на него. Он слегка жмурится, смех глухой, надтреснутый, но искренний. Искренний до последней капли во всей той болезненности, которая скользит в каждом его звуке. Поймав мой взгляд, Эрвин качает головой, опускает глаза, улыбается и чуть кусает губы. — Знаешь… — хриплый голос кажется как-то особенно проникновенным. — А я ведь так и остался эгоистичной скотиной… Я склоняю голову набок, приглашая продолжать, я и самой себе кажусь равнодушной — может, это самозащита такая? Наверное, лучше бы было, если бы рядом с ним был кто-то другой… Я слишком истерична для этой роли, давно нужно было это признать. А еще я слишком стараюсь казаться безразличной после своих истерик. — Тогда, в самолете, когда ты так отчаянно пыталась спасти жизнь Леви… — Эрвин замолкает на секунду, словно осознавая вкус слов, которые он собирается сказать. — Я отчаянно ему завидовал. Я мечтал о том, чтобы ты так же рьяно боролась за мою жизнь, и вот… Я медленно моргаю и иронично приподнимаю уголок губ в дурацкой усмешке: — Домечтался? Голубые глаза секунду смотрят на меня с легким непониманием, а затем Эрвин, признавая поражение, горько улыбается и прижимается лбом к моему лбу. Я бессильно выдыхаю, облизывая пересохшие губы. Шах и мат тебе, великий стратег… Не сейчас, но совсем скоро. Я порывисто зарываюсь пальцами в его волосы, но стараюсь не тянуть. Я стала слишком часто жалеть своего зверя. Не хочу делать ему больнее. Эрвин подносит левую руку к моему лицу, осторожно гладит щеку. — Я у тебя в долгу, — тихо шепчет он. — Кажется, Лейн, я должен тебе уже тысячу жизней… Я неопределенно хмыкаю, разворачиваюсь к нему спиной и укладываю голову к нему на плечо, склоняя макушку к его подбородку. Да, может быть, все и так. Может, Эрвин, ты и правда должен мне тысячу жизней… А у тебя всего одна. И та утекает сквозь пальцы.