Дом, окруженный лесом

Эрвин лежит на траве под раскидистым старым кленом, что обосновался на поляне, которую мы давно зовем двором. Забросив руки за голову и иногда щурясь от солнца, что пробивается лучами сквозь яркие осенние листья. Листва на кроне дерева уже не такая густая, множество покрасневших листьев застилают землю, делая зеленый ковер из травы красно-зеленым. Пройтись по такой поверхности бесшумно не получается. Потому Эрвин замечает мои шаги задолго до того, как я подхожу и останавливаюсь где-то за полметра к нему. Мне не нравятся красные листья, лежащие на его рубашке и выделяющиеся контрастными пятнами на белой ткани. Вызывают неприятные ассоциации. Когда он кашляет кровью, она нередко забрызгивает его одежду. От пришедших в голову воспоминаний я слегка поджимаю губы, но под внимательным взглядом голубых глаз пытаюсь сдержанно улыбнуться. — Не лежи на голой земле, — присаживаюсь рядом и протягиваю принесенный из дома шерстяной плед. — Простудишься. Мужчина в ответ слабо улыбается и принимает серую ткань из моих рук. — Сегодня тепло, — мягкий голос, кажется, теряется в шелесте листьев и шуршании ветра. — И я здесь нахожусь недолго. Я смеряю Смита строгим взглядом. — И не веди себя как ребенок. Он в ответ усмехается ехидно — это тот самый вид улыбки, который на его лице сейчас редко встретишь. Раньше было чаще… Да, я помню. — А тебе, значит, можно? Я сужаю глаза и сдержанно улыбаюсь, однако я невольно перенимаю ехидную манеру его улыбки, и, чувствуя это, загадочно веду взглядом в сторону и, отвернувшись, расстилаю плед поверх травы и красных листьев. — Я-то не валяюсь на земле посреди осени, — я демонстративно усаживаюсь на серую шерсть и подгибаю под себя колени. — Я примерная девочка. Так что и ты, — я киваю, указывая на место рядом с собой, — будь примерным мальчиком и перебирайся сюда. Эрвин смеется глухо, но заливисто, поднимается с покрытой зеленым и красным земли, делает пару шагов в мою сторону. Кажется, он замечает, как зорко я слежу за листом, что цепко ухватился за его рубашку на плече, и небрежным движением пальцев смахивает прилипалу. Я выдыхаю свободнее, когда лист, кружась, опускается к своим собратьям на земле. Эрвин присаживается на плед, подвигаясь ко мне ближе, и, опершись на правую руку, склоняет голову набок и смотрит на меня хитро и выжидающе. Я пару секунд смотрю на него, не желая проигрывать в дуэли взглядов, а затем тихонько усмехаюсь и, подаваясь вперед, тянусь к его губам. Они у него чуть сухие, но все равно безумно приятные, я задерживаюсь в поцелуе, наслаждаясь их вкусом. Когда я все же отрываюсь, Эрвин, хмыкая, улыбается, это провоцирует ответную улыбку. — Заслужил, — я облизываю губы, одобрительно приопуская веки, а затем, когда Эрвин откидывается назад, укладываю голову ему на грудь, оборачиваясь к небу, разглядывая голубизну выси сквозь прожилки тонких веток и красное кружево листьев. Эрвин обнимает меня одной рукой, а вторую запускает мне в волосы, приятно их перебирая, разделяя на пряди. Я прикрываю веки и расслабленно выдыхаю; уже октябрь… кажется, а на улице сегодня на удивление тепло. Неожиданно тепло и для октября, и для гор. Октябрь… Я открываю глаза, сглатываю и сама себе хмыкаю. Получается, у Эрвина совсем скоро День Рождения. Нужно все же свериться с календарем — Эрвин отрывает листы на толстой бумажной пачке, а я обычно забываю туда посмотреть, потому что, в сущности, мне здесь, посреди горно-лесной пустоши нет нужды знать, какая сегодня дата. Хотя, День Рождения Эрвина хорошо бы не пропустить… Так уж повелось, что с Днем Рождения мы друг друга поздравляли — даже когда я была к нему холодна и относилась настороженно ко многим его действиям. Он, помнится, рассказывал, что долго не решался поздравить меня с прошедшим праздником — я добралась к нему в этот дом через, кажется, неделю после своего Дня Рождения. Потом я решила, что моя гордость не пострадает, если я хотя бы сухо поздравлю его словами. Так и установилась у нас эта маленькая традиция — одна из, наверное, сотни маленьких традиций, которые сложились у нас за семь лет, проведенных здесь. Я была удивлена тем, что он помнит мою дату рождения, а позже как-то случайно запомнила его… Я сама себе улыбаюсь неловко и в чем-то смущенно, а после разворачиваюсь и с любопытством изучаю лицо мужчины, задерживаясь взглядом на небесном оттенке глаз. День Рождения твой, Эрвин Смит, я запомнила… А вот сколько лет тебе исполнится, я вряд ли скажу… Эрвин в ответ на мой взгляд улыбается, в уголках глаз и губ появляются морщинки, у глаз они словно лучики, и мне кажется, от этого его глаза сияют еще сильнее, только сияние это какое-то усталое, печальное. Когда он скользит взглядом по моему лицу, в глубине зрачков вспыхивают искры восхищения, радости, а тьма горечи пытается их погасить в зачатке, накрывая их свет с редкостным упорством. Я изучаю его глаза в деталях, замечаю каждую вспыхивающую в них искру. Эрвин, кажется, заметив заинтересованность в моих глазах, вопросительно приподнимает брови: — О чем ты думаешь? — О том, что странно, что ты не взял с собой книгу, — отвечаю я, улыбаясь. — Тебя редко встретишь во дворе без книги. Эрвин хмыкает и усмехается, а затем переводит взгляд на изрезанное силуэтами полуголых веток небо. На губах у него замирает легкая ласковая улыбка, однако и в этом изгибе губ я замечаю горечь. — Не хотелось сегодня читать… — проговаривает он тихо и фальшиво-безмятежно. — Сегодня вне дома очень здорово… Я понимаю, почему он такой сейчас. От понимания хочется сжать его руку крепко-крепко, не отпускать по возможности, хоть это и будет, наверное, глупо. Я еле сдерживаю себя от того, чтобы опустить взгляд и улыбнуться искренне-печально. Мне… Я все еще сопротивляюсь этому внутри себя, но мне все чаще и чаще становится совестно. Я слишком слаба. Я истерична. Мои нервы хрупкие и ломкие, они бьются о каждый новый его приступ, мне уже почти наплевать, сколько раз он видел меня в порыве моей слабости. Может, я должна была понимать, что к этому может прийти? Может, мне стоило уйти после первой серьезной ссоры? А может, тогда, когда он предложил меня «отпустить»? Может, мне стоило сбежать, когда он впервые закашлялся кровью при мне… Быть может, для него все закончилось бы еще тогда, а я была бы уже… На языке и в мыслях не вертится подходящего слова. «Свободна» — не то. Здесь я тоже не была в клетке. Никто меня не запирал, не заставлял оставаться тут, я сама это выбрала. Забавно… я ведь ни разу не пожалела о своем выборе. Я натягиваю привычную мне ненастоящую, но очень убедительную улыбку. Пытаюсь сделать вид, что не замечаю фальши в игре Эрвина, пытаюсь как можно более натурально изобразить то, что я ему верю сейчас. А для этого мне нужно показать, что я в его словах в данный момент сомневаюсь. Вот такой вот парадокс. — А я думаю, — я разворачиваюсь набок и сверлю его взглядом прищуренных глаз, — тебе просто надоели твои книги. Согласись, ты взял их с собой слишком мало. Эрвин переводит взгляд на меня и нежно улыбается. Его руки разглаживают мои волосы, я чувствую, как он аккуратно накручивает на палец одну из прядей. — Нет, — он качает головой сдержанно. — В самый раз. Поначалу я тоже думал, что мало. Но теперь понимаю — больше книг брать с собой не стоило. Я хихикаю, утыкаясь носом в его грудь. — Да-да, — картинно киваю и смотрю на него исподлобья. — Правда, ты об этом утверждении сразу же забудешь, когда я привезу тебе из поселка новые книги. Мы болтаем о всякой всячине. О том, что в поселке продается мало интересных книг, и о том, что то, что я тогда ухватила ту марлейскую энциклопедию, — огромная удача. О том, что следовало бы все-таки съездить в поселок — запастись крупами на зиму. Осенью это делать всяко проще, чем в начале зимы: тогда перевал уже обычно засыпан снегом, Скауту сложнее пробираться сквозь сугробы. Я смотрю в глаза Эрвина, они такие же небесно-голубые, удивительный цвет, но мне снова кажется, что их заволакивает печальная блеклость, глубокая пустота, затягивающая его естество шаг за шагом. Я смеюсь — по-моему, явно натянуто, но с твердой уверенностью, что мне нужно смеяться. Мой смех мне кажется каким-то спасительным факелом, отгоняющим эту пустоту, только… как долго я смогу ее отгонять? Иногда меня тянет опустить руки. В конце концов, я на это не подписывалась изначально, ведь правда? Я не собиралась спасать его душу. Тело — пусть так, душу — пусть спасает сам. У него душа монстра, монстра и… глубоко несчастного человека. Я позволяю себе усталый вздох, означающий принятие. Кажется, я ведь с самого начала это знала. Где-то в самой глубине, не впуская эту информацию в сознание. Мне ведь просто было больно за него, действительно больно, я еще тогда решила, что этот человек не заслуживает одиночества, каким бы монстром и зверем он ни был. Я ведь и сейчас чувствую эту боль. Только в стократ усиленную, и она раздирает меня на части. — …Давай завтра подумаем, когда идти на кабана, — отмахиваюсь я, взглянув вверх, когда Эрвин спрашивает о планах насчет привычной осенней охоты. Здесь в лесах водится немало кабанов, и если заготовить одного такого, нам хватит на всю зиму. — Хорошо, — Смит кивает, закидывает одну руку за голову, продолжая другой ерошить мои волосы, а затем, немного помолчав, произносит мягко: — Лейн… — А? — я приподнимаюсь и смотрю в его лицо в ожидании вопроса — ведь он явно хочет у меня что-то спросить. Эрвин на меня не смотрит. Мне кажется, специально. Будто не хочет, чтобы я разглядела в его взгляде что-то… Что я все равно понимаю по его поведению, потому напрягаюсь. Но маску не снимаю. Я по-прежнему беззаботно весела — настолько, насколько нужно, чтобы его спасти. Или хотя бы попытаться. Внутри все ломается и стекает дождем из осколков. Я улыбаюсь так, словно улыбка никогда не покидает моего лица. — Как думаешь… — голос у Эрвина задумчивый и тихий, он будто боится спугнуть меня своим вопросом. — Оно у меня есть, это «завтра»? Я сглатываю мгновенно образовавшийся в горле комок. Поднимаюсь, меняю позу и теперь ложусь подле Смита, тянусь правой рукой к его подбородку и, прикоснувшись, заставляю мужчину повернуться ко мне. Взгляд у него извиняющийся, растерянный, полный отчаяния и вместе с тем — надежды, что теплится в самой глубине еле заметным огоньком, но стойким, ясным; у меня на секунду перехватывает дыхание, а затем я мягко улыбаюсь и глажу кончиками пальцев выступающие скулы. Волосы Эрвина лезут ему в глаза, золото постепенно превращается в серебро из-за седины, я тяну руку и убираю прядь с его лба, после проводя пальцами по щеке. — А его ни у кого нет, Эрвин, — произношу я мягко, снисходительно и ласково. — Этого «завтра», — он смотрит на меня слегка удивленно. А я, чуть наклонив голову, продолжаю: — Ты сам подумай. Когда наступает новый день, «завтра» для нас сразу же превращается в «сегодня», а «сегодня» — во «вчера». «Завтра» не существует, оно недостижимо, мы всегда живем в «сегодня», обозначая прошлое как «вчера», — я пожимаю плечами, пальцами продолжаю играть с его волосами, мягкие пряди податливо щекочут кожу. — Вот так вот. У всех нас есть «сегодня». И у тебя тоже… — я легонько задеваю пальцами его губы и откидываюсь на спину. А Эрвин, восприняв это как призыв, приподнимается на локте и чуть нависает надо мной, левой рукой проводя по моей щеке. Мне кажется, мы ведем очень плохую игру. Фальшивим в каждом слове и действии. Он смотрит доверчиво, потому что отчаянно хочет верить, хочет ухватиться за соломинку моей лжи, а я смотрю уверенно и говорю убедительно, потому что хочу, чтобы он поверил в мою ложь. Мы оказываем друг другу услугу. В глубине души полностью понимая, что наш театр рискует развалиться или сгореть дотла от единственной искры. Я вглядываюсь в глубины голубых, как небо над моей головой, глаз и думаю… Это правда спасает тебя, Эрвин? Если так, то я солгу тебе еще много тысяч раз. Столько, сколько ты еще сможешь меня слушать. Эрвин мягко улыбается, указательным пальцем очерчивает мою правую скулу и спускается к уголку губ. Кончик пальца касается моих губ почти невесомо. — Какая ты мудрая… — проговаривает Смит с искренним восхищением, с нежностью, с лаской, я вижу вспыхивающие в глубине черных зрачков искры и бегло облизываю губы. — Поцелуй меня, — я зарываюсь в золотисто-седые волосы, пропуская пряди сквозь пальцы, я зову к себе, в этот самый момент понимая, что не хочу ждать ни секунды. Эрвин улыбается мягче, нежнее, в его улыбке столько нежности и блаженства, что, когда он прикасается своими губами к моим, мне этот поцелуй кажется наполненным безграничной сладостью, особенной, нашей, дарованной нам именно для этого самого момента. Так, именно так… Поцелуй меня, Эрвин Смит, обними, сцепи пальцы с моими пальцами, ведь мне до безумия нравится этот жест. Сегодня, сейчас, в эту самую минуту. Ведь я… Я так неистово хочу быть частью твоего «сегодня»…