Дом, окруженный лесом

Когда Эрвин однажды утром не просыпается, я почему-то сразу все понимаю. Осознаю, что не нужно трясти его за плечо, не нужно кричать… Я просто лежу рядом и смотрю в неподвижную спину, долго-долго, несколько вечностей, медленно моргаю, сбрасывая солнечные лучи с ресниц. А затем выбираюсь из-под одеяла и, ступая по деревянному полу самыми обычными шагами, обхожу кровать и останавливаюсь. Теперь я долго-долго смотрю на его лицо, опустив руки, так же размеренно моргаю, ровно выдыхая. Утреннее солнце заливает сиянием лишенные румянца щеки, золотистые волосы, блестящие ресницы… Иногда мне кажется, что они слегка подрагивают. От сквозняка, наверное. Я ничего не чувствую. Даже самые робкие искры эмоций, пытающиеся вспыхнуть, поглощает какая-то непроглядная пустота, и я не чувствую за это стыда. Стыд — это тоже чувство… А пустота, зияющая во мне расползающейся черной дырой, не хочет чувствовать. Пустота… устала. Я представляла себе этот момент сотни раз. Мою голову заполнял фантомный ужас, комок в горле душил до кашля, слезы лились сами по себе, тогда я ненавидела себя за слабость, за свою гребаную боль, которой этот человек не заслуживает. Но тогда я знала, что он слышит, как я кричу, видит, как я плачу, осязает мою дрожь, обнимая меня. Сейчас… наверное, я ничего не чувствую потому, что уже излила все чувства, предназначенные для этого момента, раньше. А еще потому, что, наверное, понимаю: мне не докричаться. Нет смысла плакать, когда глаза за плотно сомкнутыми веками меня больше не увидят. Нет смысла касаться, потому что замершие руки не обнимут меня в ответ. В моих чувствах тоже больше нет смысла… Пустота внутри меня понимает это и расширяется, обволакивает. Я не знаю, теплая она или холодная. Почему-то я надеюсь, что сегодня ему не снились кошмары. Но… это же Эрвин. Я смотрю на слегка нахмуренные брови и сдержанно сомкнутые губы. Струйка крови, стекающая из уголка рта, оставляет на подушке красное пятно. Скоро оно засохнет… Конечно, Эрвину снились кошмары. Эта надежда, родившаяся в моем сердце, — она глупая. Потому пустота за одно мгновение пожирает и ее. Вместе с болью, которая гаснет, не успев толком разгореться. Я искренне хотела, чтобы кошмары не мучили его хотя бы в его последние моменты… Можно ли мне надеяться, что там, куда он ушел, нет места кошмарам? Пустота пожирает и эту надежду, строго и непоколебимо. Потому я просто молча подхожу и, взявшись за кончик одеяла, поправляю его. Я не накрываю лицо Эрвина, я просто кладу одеяло так, будто… хочу согреть человека под ним? И при этом стараюсь не касаться кожи. Когда я забираю со спинки стула свою одежду и начинаю переодеваться, я думаю о том, что на улице солнце, а еще — о том, что не помню, куда закинула вчера свою сумку. И по-прежнему ничего не чувствую. Голова заполняется будничными мыслями, они снуют в вязкой пустоте, не вызывая эмоций. Иногда они сталкиваются друг с другом, и тогда рождаются выводы. Выводы, которые потом тонут в той же черной пустоте. В какой-то момент мельком сознание задевает мысль о том, что, возможно, я слишком много думаю. Я просто… Одевшись, я наконец нахожу свою сумку и, не проверяя содержимого, перебрасываю ее ремешок через плечо. На первом этаже потрясающе тихо, на втором поскрипывает дверь спальни. Я, кажется, машинально хватаю что-то, лежащее на кресле. Стискиваю пальцы, чувствую в них гладкий материал, и выхожу на улицу. Входную дверь я оставляю открытой. В лицо бросается свежий осенний ветер. Скаут в конюшне ведет себя тихо. Еле слышно ржет и послушно подставляет спину под седло. Понимает… Я не знаю, с чего я взяла… Сквозь черную бездну пустоты пробиваются какие-то реакции, пробиваются и гаснут, я машинально кладу седло на белую конскую спину, машинально застегиваю ремни снизу. Мои движения автоматические, но при этом я словно отмечаю их в уме: поправить седло, застегнуть первый ремень, застегнуть второй… Мне кажется, я делаю это, чтобы вытеснить пустоту. Не дать ей поглотить себя до конца. Или… у меня есть какая-то другая причина для этих действий? Не знаю… Не знаю, не знаю, не знаю… Я отношусь к своему незнанию равнодушно. Я просто надеваю на Скаута узду и взбираюсь верхом. Конь не пытается своенравно фыркать или дергаться. Он просто молча выбирается из стойла и шагает наружу. Я не подгоняю Скаута, когда мы оказываемся на пронизывающем осеннем ветру. Он идет медленно и устало, чуть опустив голову, смотрит перед собой. Мы выходим на поляну перед домом, и я чуть тяну узду влево, заставляя коня свернуть в сторону привычной дороги. Мне кажется, он бы сам это сделал, он знает дорогу. Мне не нужно было направлять его, я просто по привычке… автоматически… Я сейчас почти все делаю автоматически. Или все? Не знаю. Я очень отстраненно отслеживаю свои движения, чтобы заполнить чем-то мысли, я подкидываю пустоте угощение, и она жадно сжирает в своей бездне даже такие простые вещи, как мысли о моих действиях. Она не давится. Она с аппетитом требует еще. Я не пытаюсь от нее убежать. Стук, раздающийся позади меня, доносится до равнодушного слуха. Я, наверное, хотела бы сказать, что это раздражает, но… Я не чувствую ничего. Этот стук отдается в висках неровным пульсом, я где-то на задворках сознания отмечаю, что я, выходя, не закрыла дверь. Я не оборачиваюсь. Скаут тоже не оборачивается. Эта дверь… все это уже не имеет значения. В голове проскакивает любопытная мысль о том, что когда-нибудь я пожалею об этом. Любопытная — потому что я помечаю ее любопытной. Машинально. Чтобы через секунду забыть об этой пометке. Стук то усиливается, то стихает. Скаут бредет по поляне медленно и тяжело. Я его не подгоняю. Мне кажется, мне все равно, когда мы отсюда уедем. Мне все равно, куда мы поедем и что будем там делать. Я просто не оборачиваюсь… Я смотрю вперед на лоскутный лес, где всполохами выныривают золотые и красные деревья. Мы со Скаутом медленно направляемся ко входу в чащу, ветер бросает мне в лицо волосы, стук незакрытой двери на несколько мгновений прерывается легким свистом. Затем продолжается, неровно и четко, настойчиво. Остается в ушах звуком, который я бы в другом случае назвала настырным. Сейчас же я просто принимаю этот звук и растворяю во внутренней пустоте. Я думаю о том, что, если дверь не заклинит, позже в углах рядом с ней образуются горки опавших осенних листьев. Слева, где стоит обувь, и справа, у камина… Наверное, некоторые из них долетят до пледа, что обычно лежит на диване. И потеряются в его рыжем цвете. Лес встречает кружевом теней, выразительным из-за яркого солнца, танцующим из-за порывистого ветра. Тени скачут, качаются, бегут по бурым стволам деревьев, скользят по красочной земле, где опавшие листья соседствуют со все еще зеленой травой. Тени создают калейдоскоп вместе с бликами солнца, и от этого начинает кружиться голова. Вся земля покрыта яркими мазками осени: желтыми, красными, рыжими, коричнево-золотыми. Между ними выглядывают карандашные изумрудные линии трав. Ему нравился желтый цвет… Воспоминание рассыпается пеплом, опадает и исчезает в непроглядной черноте. Краски вокруг такие яркие, но чернота сильнее. Чернота, тьма, бездна, равнодушие… Я смотрю вперед пустым взглядом, ощущая легкое покачивание от лошадиного хода. Моргаю несколько раз и щурюсь от попавшего в глаза солнечного луча. Мы со Скаутом просто куда-то идем… Не имеет значения, куда. У нас нет цели, нет плана, нет мыслей о дальнейших действиях. Мы просто уходим из места, где нам больше нечего делать. Нет смысла там оставаться… Все закончилось. Я выполнила задуманное, я была рядом с Эрвином до его последнего вздоха. Который я пропустила… Он не был один. Я была там с ним. Я была его компаньоном и помощником. Я была его наказанием. Я бросала в бездну колкими словами и вытаскивала из нее объятиями. Я была человеком, которого он любил. Я была человеком, который его ненавидел. Я была человеком, который не смог отделить ненависть от нежности, тепло душевности от огня ярости, холод отстраненности от сдержанной силы, за которую я до конца ради него цеплялась. А сейчас… я человек, который воспринимает эти понятия в своей голове лишь как наборы букв, звуков. Пустота страшнее крика и истерики. Пустота будто заставляет все внутри растворяться, сжирает, заполняет каждый участок сознания. Я не пытаюсь кормить ее эмоциями, я не пытаюсь из себя что-то выжать, я будто… все это уже пережила когда-то раньше. Во мне не осталось ничего, что я хотела бы сейчас отдать поглощающей меня изнутри бездне. Страха я тоже не чувствую. «Страшно» — это я осознаю, четко проговариваю в голове по буквам, оставаясь безучастной. Мне кажется, что-то неправильно, что-то не так, но… мне все время так казалось. С того самого момента, когда я поняла, что ледяные копья, которыми я раз за разом раздирала раны Эрвина, начинают таять. Я по-прежнему ощущаю, что что-то не так… Не так, как должно быть. Не так, как правильно… Поменялись углы, направления, оттенки, смешались смыслы и образы… Но это не то, чего я ожидала. Не так… А как должно было быть, я сейчас не могу представить. Мои мысли поглощает нечто темное, мутное, равнодушное. Оно понемногу растворяет меня в себе. Я рассеянно опускаю взгляд на свою грудь и думаю, что там, внутри меня, сейчас должно быть что-то другое. Мне… не стыдно. Я почему-то думаю, что должна ощущать стыд за свою пустоту, за ровное, безэмоциональное состояние. Думаю, но не ощущаю. Может, потому что мне хочется прогнать эту пустоту, хочется почувствовать что-то, что должна чувствовать сейчас. А мне хочется? Я, кажется, с трудом вспоминаю, что значит слово «хочу». Я просто еду верхом по осеннему горному лесу, не оглядываясь по сторонам, не оборачиваясь назад. Мне кажется, я все еще слышу позади себя, как стучит незакрытая дверь… В каком-то смысле укоризненно. Надо же. Я укрыла Эрвина одеялом, а дверь закрыть забыла. А сейчас ведь осень… Осень такая яркая, такая красочная, что режет глаза. Кажется, будто кто-то специально выкрасил дополнительно каждый лист, каждую травинку, навел темным каждую веточку, щедро разлил краски на голубое безоблачное небо. Ветер пробивает холодом до костей, он сейчас настоящий предвестник зимы. Я поеживаюсь, еле заметно, будто лениво, вздрагиваю. Наконец растерянно перевожу взгляд на то, что продолжаю сжимать в своих руках. Куртка… Сейчас пригодится. Я набрасываю ее на плечи, нехотя, и застегиваю верхнюю пуговицу, чтобы не потерять куртку по дороге; я ощущаю, что продрогла, но при этом будто не вижу повода одеться теплее. Этот холод — что-то отстраненное, это все… оно будто не со мной. Мне кажется, будто настоящая я нахожусь где-то не здесь… А где? Может, мне нужно поискать? Я смогу найти себя когда-нибудь?.. Мне не нужно искать. Я быстро прихожу к этому выводу. Мне просто все равно. Есть я здесь или нет, настоящая я или нет… В этом нет смысла. Сейчас мне приходит в голову нелепая мысль о том, что сегодня утром я в каком-то смысле… закончилась. Я была настоящей, когда меня разрывали на части эмоции и собирали до целого состояния ласковые теплые руки, когда я убегала и снова возвращалась, когда я злилась на себя, на Эрвина, на то, что я чувствую, на то, чего я не чувствую… Злилась и сходила с ума от теплоты, от разливающегося под кожей счастья, на которое мы оба не имели права. Тогда, сквозь все эти тянущие во все стороны ощущения, я чувствовала себя настоящей. Сейчас мне кажется, что я должна ощупать свои руки, ущипнуть себя, сделать что-то еще, не знаю, что. Чтобы почувствовать… себя. Ощутить себя собой. Но… я не знаю, зачем мне это. В какой-то момент я начинаю медленно оглядываться по сторонам. Пустота по-прежнему жрет все, что возникает в моей душе, но, кажется, не трогает больше случайные мысли, возникающие серыми вспышками. Я оглядываю покрасневшие клены, под которыми расстилается ковер из их собственных листьев. Провожу взглядом по желтым ясеням, орехам, золотым кустам, пышно разросшимся рядом со стволами деревьев. Нахожу робкие зеленые листья, которых еще не коснулась кисть осени. Я просто смотрю, впитываю в себя, а из меня тянет соки пустота, и каждая увиденная сцена через миг становится в голове серым шумом. И когда тьма, наевшись, всосав в себя все эмоции, которые могли бы у меня появиться, но были поглощены ею, не родившись, понемногу отступает, мысли, до этого сухие и серые, начинают сверкать, лениво удивляя меня неожиданными проблесками. И первая из таких мыслей — о том, что именно эта осень оказалась так впечатляюще красивой… И это, наверное, я хочу назвать жестоким.