Эпитафия

Преображенский просит Мишу помочь отнести вещи в его квартиру, которая очень удачно, оказалась совсем недалеко от общаги. Забрать все за раз он бы сам не смог, а возвращаться в общежитие во второй раз у него не было желания. Удручающий вид этих полуживых декораций, которые некогда служили действительно хорошим фоном для жизни, такого как Саша, теперь лишь вызывает унылое трепыхание какого-то непонятного чувства внутри, которое слегка ударяется о мысли, а затем тонет в сотне иных подобных ощущений. Мимо него проходит непонятно обжигающая трагедия, обращенная в тень существования, и он это чувствует. Преображенский ничего не может сделать, чтобы приблизиться к понятию ее существа, поэтому лишь сбегает, надеясь на то, что все разрешится само собой. Женя сидит на кухне, подпирая голову обеими руками, небрежно пробегаясь глазами по едва ли разборчивым строчкам конспектов. Завтра первый день сессии, а он уже тлеет от желания не просыпаться ближайшую неделю. Он не то чтобы бестолковый студент — литература его самая искренняя и печаль и страсть, а страсть, как известно, губительна, в особенности, когда реальность упорно противостоит. А может он и бестолковый, ведь иначе объяснить это противное стремление забросить все, что хоть как-то касается университета, не может. Все же умение себя оправдывать — величайшая, доведенная до идеала черта характера Преображенского. Юноша зарывается пальцами в темные кудри, тщетно пытаясь понять написанное, разгадывая буковку за буковкой. В следующий раз ему необходимо делать собственные конспекты. Хотя бы частично. Терпение мучительно покидает его, вынуждая сжимать пальцы, лишний раз моргать, проводить языком по и без того влажным губам. Еще мгновение, и он точно закрыл бы тетрадь, возможно, даже заставил скользить по глянцевой клеенке, одним движением руки отправив на противоположный край обеденного стола. Без сомнений сделал бы все выше перечисленное, если бы не телефон, который истерично завибрировал рядом. Елена Васильевна. Женя опрокидывает голову назад, жмурится. Он чувствует, как его колет внутри беспредельно отвратительный испуг во время каждой новой волны вибрации смартфона. Ему необратимо тошно при воспоминании о Бестужеве. Беспричинно. Просто так. Преображенский не хочет слышать его имя, поэтому зная, о чем пойдет разговор, принимает решение не брать трубку в тот самый момент, когда на той стороне провода решили сбросить, не дожидаясь. Как только «беспричинный» страх покинул сцену, юноша, не колеблясь, быстро набирает сообщение Кате; именно она была рядом, когда он выбрал тот бюст, и именно она его близкая подруга. «Хочешь зайти ко мне, если свободна?» — он ощущает, как пальцы противятся — буквы собираются в слова из вон рук плохо, потому что кисти похолодели. Он уверен, что она согласится, поэтому лишь тушит экран телефона и, старается вернуться к конспекту. Ждать почти не пришлось. То ли она была на районе, то ли сама хотела зайти — не важно. Увидеть сейчас нормального человека, который не будет представлять из себя прямое доказательство конечности жизни — первое чего так желает Преображенский. — Ух, на улице очень-очень холодно.- Девушка трясет головой, расправляя короткие рыжие волосы, после того, как снимает шапку, — Спасибо, что пригласил. Женя по привычке следит за ней, облокотившись на стену. Стоять тяжело, что-то давит. Катя Ростова — олицетворение прелестной глупости и исключительного разума в одной очаровательной девушке. С первого курса она была самым простым способом развлечься и выпросить поддержки. Использовать ее как жилетку для слез — единственно правильное решение, потому что она сама страдает от удушающего желания быть рядом и помогать. — Чай будешь? — Он проходит обратно на кухню, щелкает кнопкой чайника, не дожидаясь ответа. — Буду.- Ростова ныряет в весящую в дверном проеме на кухню шторку, которая больше походит на полупрозрачный белый тюль. Дверь сломана уже давно, приходится искать замены. Сейчас это штора. Девушка с раскрасневшимися от мороза щеками и прилипшими к ним волосами присаживается на табурет около стола. Живо пробегает глазами по чистой поверхности затем по конспектам, чтобы остановиться на замершем свежем лице Жени. Он почти такой как всегда — молчаливый и спокойный. — Как там эта твоя попытка прислужить Елене? — губы растянуты в мягкой улыбке, не значащей ровным счетом ничего, она лишь заполняет пустоту разговора, который как любой другой требует какого-то толчка, дабы тот нашел нужное русло. Преображенский поворачивает голову в ее сторону, выдерживает паузу, решая, как правильно охарактеризовать то, что произошло. В общем смысле — ничего и не произошло, но вместе с тем, произошедшего чрезмерно много, чтобы вместить это в понятие исполненных действий. Он не знает, сможет ли Ростова понять, поэтому лишь тихо отвечает: — Вроде, ничего. Теперь помимо диплома я должен написать эпитафию придурку с художественного.- Женя растягивает губы в саркастичной улыбке, ощущая, как кожа на них неприятно трескается, и тут же возвращается к своей неприкасаемой понятной манере. — Подожди, это который? Юноша быстро покидает кухоньку, скрываясь за дверным проемом так же неожиданно, как и вновь появляясь. Он проходит мимо Кати широкими шагами, вгоняя ее в наименьшую степень волнения. Держа руки за спиной, явно удерживая в них что-то увесистое, он встает напротив нее, около боковой части стола. — Этот. Женя ставит гипсовый бюст Бестужева на деревянную поверхность с оглушительно громким стуком. Ростова испугалась за стол. — Боже.- Она машинально приставляет руку ко лбу, прячась от неожиданного испуга, и лишь за тем смотрит на то, что стоит перед ней, — Это же… Это же тот самый! С фестиваля! Понимание ситуации отрезвляет, заставляя Катю протянуть руки к статуэтке и придвинуть ее к себе. Вглядываясь в красивые, где-то даже слишком, черты тихого лица, она поднимает глаза на друга: — Он же? — Он самый.- Голос Преображенского выдает его, выказывая недоверие к сложившейся ситуации. — Получается, мертв. Ростова нежно очерчивает скулу гипсового Саши указательным пальцем, касаясь немного шершавой поверхности невесомо и бегло. — Получается так. Женя звучит эхом. Он все еще не совсем понимает, какого черта здесь творится, почему Катя понимает ситуацию гораздо быстрее его и почему, его так тревожит происходящее. Преображенский на грани того, чтобы все рассказать. — Звали хоть как? Ты его ведь так и не разыскал. Вот оно как все получается… Она прекрасно помнит, как весь филологический, и не только он, пытался узнать человека лишь по одному бюсту, исключительно потому что Женя захотел. Не вышло. Учитывая, как легко найти человека в соц. сетях, это казалось почти мистическим результатом. — Саша…- Преображенский как-то неопределенно махает рукой, сбиваясь на имени и стараясь выстроить его правильно.- Саша Бестужев. Скульптором был, художником. Умер три дня назад. — Странно так. Вроде был, — Ростова щелкает по носу Бестужева, — а теперь и нет уже. Взаправду странно. Не по себе становится. Женя слышит ровно то, что не давало ему покоя в первые мгновения после поминок. Мысли по накатанной сталкивались друг с другом, возвращая его к теме совсем не прожитой и внезапно оборвавшейся жизни. А теперь его подруга так легко и просто рассуждает об этом вслух, преспокойно выражая свое смятение словами, внушая собеседнику искреннее переживание. — Я даже понятия не имею, как он умер. — Преображенскому в голову ударяют простые и обыденные вопросы. Почему его жизнь спотыкнулась о собственное начало, встречаясь с концом? как это произошло? он был в отношениях? работал? курил? почему у него на стене висели вырезки каких-то книг? что-то значат для него? что? его сосед Миша — его друг? а его брат? почему не пришел? кто вообще его брат? Женя обратился лишь к себе, когда дело дошло до его сомнений, провозглашая неуверенность к людям. Ему действительно привычнее сперва закрыться в собственных предрассудках, а лишь потом взглянуть на окружающую его реальность. Надуманность — добродетель страха и лжи, легче предаться ей, чем заставить себя перешагнуть призрачную линию истины. — Хочу узнать о нем побольше. — Чего? — девушку сбивает с толку заторможенный ответ на ее слова, который к тому же выбивается из смыслового строя их диалога. — Мне писать о нем еще. Он успевает спохватиться, исправив формулировку своего высказывания, лишь приписав контекст эпитафии. — Три строчки? Ты издеваешься? Ты можешь прямо сейчас сесть и написать о том, какой был хороший малый, погиб, мол, так и так.- Ростова смотрит в упор на друга, чувствуя, как что-то ускользает от ее внимания.- Ты всю плиту там расписать собираешься? Тебе от этого больше не заплатят — тебе вообще не заплатят. Преображенский хмыкает, отворачиваясь от внимательных глаз, приставляя руку к подбородку. А ведь так и есть: он может все закончить, даже не начиная, просто придумав три-четыре строчки общего характера. Придумал себе трагедию и верит в нее. — А нахуй мне его вещи тогда?.. — Чего?.. Женя, не раздумывая, берет ее за руку, сжимая запястье. Тянет на себя, вынуждая встать, и ведет в соседнюю комнату. На разноцветном красном ковре разбросаны бумаги, журналы, диски, картонки и коробки, в которых также скрывается много всякого. Выглядит как буквальное олицетворение истерики и апатии. — Это…это его? — Как видишь. Меня Елена Васильевна попросила разобрать, а я зачем-то к себе все забрал. Преображенский оставляет ее стоять посреди этого хаоса, сам проходит в самый центр, садится на пол, скрещивая ноги. Вглядывается во все разбросанные вокруг части чужой жизни, стараясь хотя бы в голове соединить их воедино. Все бесполезно и тщетно. Он хотел обрести новый повод продолжать двигаться, за счет чужой уже не существующей, жизни. Получается плохо. — Откуда? — Катя пугается. — Миша принес, — юноша отвечает так, словно все и без того ясно, беря в руки какой-то карандаш, — сосед его. — Понятно… — А делать-то что с этим? — он откидывает его, указывая на весь этот погром. — Понятия не имею. Зачем они тебе вообще понадобились? Жень, ты рехнулся? — Похоже на то, — Преображенский шумно выдыхает, падая на спину. Вглядываясь в потолок, он понимает, что не хочет расставаться с этой историей, которая длиться всего пару суток. — Давай соберем все это хотя бы. Встать на ноги дается сложно, приходится оттолкнуться от пола руками. Мысли путают не только слова, но и побуждения, поэтому Женя мечется между вещами, не зная с чего начать. Катя наклоняется вниз, поочередно подхватывая что-то из кучи и аккуратно складывая обратно в коробки. Ее терзает беспокойство о друге. Зная его предрасположенность играть роль жертвы по собственному желанию, тревожность ее не оставляет. Ей наплевать на эти скомканные наброски, вываленные на пестрый ковер, ей абсолютно безразлична судьба этого Бестужева, потому что рядом уже давно разрушается иная — Женина. Она знает, что он сам чувствует ту пустоту, которая неизбежно поджидает его в будущем, знаменуя его отсутствие. От этого тошно. Преображенский кладет поверх уложенных книг флакон духов. Темное стекло флакона выглядит совсем неуместно. Он берет его в руки, отщелкивает колпачок сосуда — вдыхает пыльный запах костра и синих волн. Как обычно. Кладет флакон на стол, стоящий рядом, дабы переложить книги чуть иначе. Телефон вибрирует в заднем кармане брюк, он мгновенно оказывается в руках юноши. «За вещами зайдет брат Саши. Я ему сказал, где ты живешь. Прости» — имя Миши ровно значилось в верхнем углу. Странный. За что прощать? Ему они уже и не нужны. — Брат Бестужева заберет. Катя выдыхает. Прикладывает ко лбу тыльную сторону ладони, плотно прижимая ее к коже. — Вот и славно. Взаправду славно. Пускай оно все так и кончится. Сегодня же вечером Преображенский сядет и напишет эпитафию. Завтра утром отредактирует. После обеда вышлет на почту Елене Васильевне. Так и примет свой конец его призрачная и полностью придуманная связь с Сашей Бестужевым, который вовсе не собирался вторгаться в чужую жизнь по средствам своей смерти. Бюст тоже отдать?.. Или пусть себе стоит? Стоял же все это время, и ничего. Ростова подходит к Жене и поднимает подбородок, слегка задирая голову. — Ты скажи, если помощь какая нужна, окей? Я не хочу еще через пару месяцев так же с твоими вещами возиться. И не хочу так же ломать голову над тремя строчками. Придурок.- Она больно хлопает его ладонью по плечу. — Учту.- Женя кивает, прикладывая длинные пальцы к ушибленному месту. Забавная она раз думает, что ее помощь в силах изменить то, что неизбежно. Разве что приблизить поможет. Звонок в дверь заставляет дернуться ровно так же, как это принято в дешевых романах. Комната сереет, сердце молчит, пальцы холодеют. Преображенский проходит коридор, не помня ни себя, ни жизнь. Прощаться всегда тяжело, даже если отпускаемое вовсе не дорого. Прощаться тяжело, потому что играть прощание еще сложнее; ибо человек так устроен — терять обретенное — больно. Прощаться тяжело, особенно когда не успел узнать то, что отдаешь. Прощаться тяжело. Женя как-то скомкано отщелкивает цепочку, которая ненадежно оберегала от того, то ждет за ней. Он не понимает своего тихого волнения, которое совсем не ощущается мыслями и разумом. Оно тонет в сердце, преображаясь в самую настоящую панику. Замки открыты, но дверь еще нет. Юноша уже ощущает дующий сквозняк из щели. Преображенский припадает лбом к мягкой красной обивке единственной преграды между ним и финалом. Кладет ладонь на ручку, сжимает ее, позволяя ослепительному холоду металла смешаться с болью от сильного нажима. Отстраняется от двери, выдыхает в последний раз, молится, чтобы Катя не стояла сзади, в проеме двери. Умело оттягивает момент. Однако он наступает — толкает дверь. Женя пугается, когда сердце безумно пробивает страхом насквозь. Бестужев. Саша Бестужев, имя которого так отвратительно правильно стало звучать в голове, стоит на пороге. Живой. Холодный и совсем не бумажный. И не гипсовый. Не белый. Живой. Стоит и молчит, ударяясь взглядом о стеклянные глаза хозяина квартиры, стоящего за порогом, опирающегося на дверную ручку так, будто она единственное, что бережет его от падения. Кожа ровная, светлая и тонкая. Щеки горят от мороза, на ресницах капельки растаявшего снега. Он другой. Почти не Саша. — Саша?.. Слова будто сами выдавливаются под тяжестью напряжения и шока. Они звучат совсем не так, как должны, но при этом являются чистым проявлением надежды. — Анатолий.- Незнакомец протягивает руку, тяжело сглатывая.- Я брат. Близнецы. Это уже совсем никуда не идет. Женя отвечает на рукопожатие, не слыша ничего вокруг. Он будто в первый раз по-настоящему пережил смерть Бестужева