Эпитафия

Жене не понадобилось и двух месяцев, чтобы пожалеть о своем решении. Периодические встречи в кафе или у него дома, заканчивающиеся пустыми переборами вещей, иногда, мобильных устройств уже вскоре заставили сомнения омрачать юношу. За полтора месяца им не удалось даже приблизиться к тому, где Саша мог оставить свою картину. Сомневаться в ее существовании уже стало привычкой, поэтому Преображенский скромно молчит, надеясь, в скором времени забрать свои деньги и закончить работу над эпитафией, которая даже не начиналась. На улице март, а он все также продолжает намеренно, пускай и не совсем осознано, связывать себя с этой истории. Ему, как бы он не уверял себя в обратном, нравятся, и при том искренне, мгновения зажженные остатками жизни Бестужева. Женя сидит за столиком, листая меню. Как бы странно это не звучало, он давно не питает интереса к еде. Он ест не потому что голоден, а потому что надо. Либо он болен, либо сходит сума. Оба варианта ему не по вкусу — он их игнорирует, ссылаясь на необычайно странный период жизни. Странный, да, но вместе с тем самый обычный. Чувство, что все идет своим чередом, и менять ничего не нужно давно завладело спокойствием студента. Преображенский в очередной раз смотрит на дверь кафе, надеясь, что прямо сейчас из-за нее должен показаться знакомый силуэт. Чуда не случилось, и опоздание Бестужева затягивалось с каждой секундой, ощущающейся часом. Полчаса показались сущим пустяком в сравнении с тем, что последние пятнадцать минут ожидания Жене пришлось уговаривать официанта не выгонять его из зала, ввиду того, что он ничего не заказывает. В итоге перед ним чашка кофе, салат и довольный Толя, от которого как всегда так и веет самонадеянной уверенностью. Женя жмурится. Ему все еще не нравится его компания, но он привык чувствовать себя рядом с ним так, словно их встречи самое важное, что есть в его жизни. — Ну? Я прождал тебя почти час не ради того, чтобы пялиться на твое довольное лицо, — Преображенский смотрит ему в глаза, затем на растянутые в улыбке губы, — сейчас я куда больше хотел, чтобы оно не было таким счастливым… Болтает ложкой в небольшой чашке с кофе, к которой он так и не заставил себя притронуться. Ломает кусочек сахара, лежащий на дне, ложкой. — Будешь кофе? — он вновь поднимает взгляд на него. Бестужев кивает, — На. Отодвигая от себя посуду, Женя выдыхает. Ему надоело проживать эти встречи еженедельно. Они кажутся ему прозябаньем, которое приводит к неминуемой симпатии к Толе. Звучит нескладно. Ровно так же, как и ощущения пытаются сложиться в одну ясную полосу — нескладно. Преображенский снова смотрит на свежее и, черт возьми, красивое лицо собеседника. Январь его украшал, март же позволяет распуститься краске на щеках. Оно больше не такое бледное, не такое суровое. Январь прошел — скорбь тоже. Осталась только тень прошлой потери. А Женя иначе — с каждым разом все больше прячется в уже ушедшей истории. Ему нравится думать, что с этим концом для него наступило лишь начало. Что использовать чужую жизнь для продления собственной — в порядке вещей. Так интереснее и теплее. — Я тебе обещаю, что если это очередное барахло, ты меня больше не увидишь. Оба знают — Преображенский врет. Никуда он не денется. Грубый тон вызывает снисходительную улыбку Бестужева. Он вникает взглядом в его голубые глаза, которые всегда, почти всегда, устремлены куда угодно, кроме него. Но кроме тех моментов, когда он сам смотрит на Толю, надеясь — не заметит. А он еще не слепой, в общем-то. И замечать его невесомые взгляды научился еще месяц тому назад. — Почти, — он отхлебывает из кружки, замечая разочарование собеседника, — это его мастерская. Женя не верит. Или не хочет верить, что это конец. Что вся тайна ожидания, поиска и сотворения романтичных иллюзий, которым суждено быть замурованными в памяти, разрушиться так скоро. Прямо сейчас он хотел бы увидеть перед собой очередной пакет с эскизами, но не слышать это. — Думаю, съездим завтра. Парень оставляет напиток. Встает и тянется за пальто. — Ты снова приехал, что бы что? сразу уйти? — Преображенский отворачивается от него, кладя левую ладонь на щеку. Он чувствует, как она горит из-за досады, вызванной либо предыдущим заявлением, либо нынешним намерением Бестужева идти. — Прогуляемся? Грудь сковывает ровно на мгновение, которое не позволило отказаться. Женя кивает. Легче следовать за кем-то, чем самому пытаться что-то делать. Притом тщетно. Так хотя бы не страшно погрязнуть в одинокой и жалкой попытке удержаться на плаву. Когда они выходят на улицу, солнце совсем скрылось за облаками. Серо и мокро. Чего, в прочем, и следует ожидать от весны в Москве. Преображенский запахивает куртку, не желая ее застегивать, позволяя свежему воздуху пробираться через одежду. Тихо. Удивительно, что именно тишина встречает их в глубине улочек, рядом с Арбатом. Юноша вслушивается вдаль, в едва слышное чириканье птиц. Ему кажется, что запахло сиренью, которая еще даже не начала зеленеть. Смотрит на спину Бестужева, который на шаг впереди. Делая очередной глубокий вдох стеклянного воздуха, он уверяет себя, что перед ним не кто иной, как Саша. Что это он идет впереди, что по его следам Преображенский аккуратно ступает, вникая в каждый жест и движение. Ему достаточно видеть затылок Саши, чтобы верить, что жизнь впереди. Что все его существование вверено свободным шагам. А у Анатолия походка такая…живая. Он не успевает за ним. У Саши другая была бы. — Толь… Женя не знает, когда это обращение заняло весь его словарный запас. Когда из тошнотворно холодного Анатолия Бестужева, из просто брата Саши, он превратился в просто Толю. Это произошло не день и не два назад. Правда, запрятанное в потемках убеждение, что так быть не должно, вновь и вновь ломает желание называть его так. А затем имя само по себе слетает с губ, сплетаясь в аккуратное обращение. Это стало привычкой. — Толя, — Преображенский снова его зовет, когда не получив ответ, замечает, что тот, кого он зовет едва ли пошевельну головой. Все так же идет впереди, даже не обернувшись, — куда мы идем? Он ойкает, когда ударяется о плечо Бестужева, решившего все же остановиться. Женя не успел вовремя затормозить, поэтому вынужден теперь тереть ушибленное место. — Пришли. Он выдыхает это в холодный воздух так, словно идти действительно стоило. Делает шаг назад, опирается спиной о заборчик. Преображенский поворачивается и видит сквер. Понимает, что это совсем не то, что ему нужно. — Дурак? Хочешь, чтобы мы задницы отморозили, пока на этих промерзших лавочках сидеть будем? Толя молчит. Снова. Бестужев знает: это выводит Женю из себя, ведь ему как никому другому важно знать, что происходит у него в голове, потому что сам понять не в силах. Преображенский давно отбросил все попытки стараться. Сейчас лишь терпит. И теперь, когда парень так жестоко молчит, юноша теряется еще сильнее. Собраться с мыслями не удается. Он тянет его за рукав пальто, встав напротив. — Пошли, а?.. Приложить усилие и постараться понять, что чувствует Бестужев сложно. Женя не хочет вникать в это, потому что тогда, это бы означало безоговорочную привязанность. Тогда бы все его чувство достоинства и вера в собственную личность потухли так же стремительно, как когда зажглись. Непреодолимое желание верить, что сиять они будут всю жизнь, одолевает. В момент, когда он уже хотел отойти в сторону, намереваясь уйти, Толя ловит его запястье. Он обхватывает его лишь двумя пальцам, но этого достаточно, что испугаться. Вместо слов вырывается облачко пара, которое должно было стать возмущением. Держит крепко, больно становится. Прежде чем Женя успевает, наконец, произнести укор, Бестужев наклоняется к нему и, не отпуская руки, целует. А это тоже стало привычкой. Самой обычной и простой. После чая юноша, сидя на подоконнике, курит. Эти вещи сравнимы, ибо в них нет никакого смысла и веса для него. Если бы это было важно, то происходило бы оно совсем иначе. Не теперь и не так. Поэтому он принял решение просто поддаться, потому что это совсем неплохо. Он не влюблен, но ему нравится думать, что вполне мог бы, если бы на месте Толи был другой. Он не был удивлен в первый раз, не удивлен и теперь. Целуется он, правда, как-то слишком по-настоящему. Они знакомы два месяца. Преображенский не знает, где тот живет, не знает даже отчества. Для такого короткого срока, к тому же ограниченным поверхностным знанием друг друга, подобные поцелуи — кощунство. Однако, Женя совсем не против, так что вдаваться в сущность этого проявления он не собирается. Бестужев теплый, почти горячий, что представлялось Жене невозможным, учитывая ветер. До этих самых пор, пока он не обнял его. Распахнув пальто, закрывая Преображенского его краями, подпускает Женю ближе к себе, Толя улыбается. — Ну, мы же не сидеть пришли. Мы дышим воздухом. Только вот почему-то выходит, что юноша вдыхает не свежий воздух, а сладкий аромат духов. Пропахнуть ими не представляется ему приятным, поэтому он пытается отстраниться. Толя держит все еще крепко. Сцепив руки в замок за спиной Жени, он лишь прикрывает глаза. — Спасибо. Преображенский задирает голову так, чтобы видеть его лицо. Зачем он это говорит? — Ты чего? — юноша, смирившись с ловушкой, расслабляется. Тем не менее, слышать откровения, особенно из уст Толи, ему не хочется. — Ты был рядом, пока мы искали, — он запинается, — пока я искал, а ты бурчал. — Не забывай, я все еще жду отличную рекомендацию Елене Васильевне и деньги на карте. Женя хмыкает. Сдувает со лба прядь, не в силах убрать ее рукой. — Помню, — у Преображенского не получается дать определение эмоции, которая окрасила всего одно слово Толи. — Ты можешь без меня съездить завтра? Теперь он окончательно решает избавиться от внимательных рук, сбрасывая с себя омут объятий. Он не желает видеть завтра завершение. И не желал. Следуя за Бестужевым, мысль о том, что когда-то эта непонятная авантюра доковыляет до конца, опрометчиво его обошла. А теперь ему нестерпимо тоскливо. Он слишком мало провел времени с Сашей. Почти ничего. Хочется большего. — Ладно. Почему? Анатолий ожидал подобного. Следуя собственным ощущениям и мыслям, он уже давно понял, что к чему. Примерно. — Учеба. — Юноша осекается. Хлопает по карманам куртки в поисках сигарет. — Не хочу. — Ясно. Бестужев кивает, словно все было ясно еще до озвучивания ответа. Жене плевать на то, что они найдут, ему плевать на исход, его не волнует потеря Толи. Его не трогает скорбь. Найдя пачку сигарет, Преображенский закуривает. От него чаще всего пахнет сладким табаком. Еще чаще теми духами, которые он нашел в коробке. Использовать их каждый день стало нормой. И ничего, что ветреный аромат совсем не подходит запаху жженого табака. Ощущать призрачное присутствие прошлого равнозначно реальности. Ничто не может помешать дополнить ее. Смерть не отменяет факт существования ранее былых вещей. Просто сейчас их нет. Так и тут. — Надеюсь, это все не зря, — выдохнув дым, прикусив губу так, чтобы стало немного больно, Женя врет, всматриваясь в мартовскую пустоту Московских улиц.