Эпитафия

Сидеть в коридоре как конченный придурок и ждать своего нового, черт бы его побрал, знакомого — утомляет. Женя держит руки ровно на коленках, иногда постукивая пальцами по закрытой объемными домашними брюками коленной чашечке. Он пытался заняться делом — ту же идиотскую эпитафию написать, к примеру, чтобы точно выставить Анатолия за порог в последний раз — честно пытался. Однако действительность комкалась прямо у него в руках, когда он касался ручки, реальность ускользала, когда он решался сделать что-то иное. Лучшим решением, как показалось Преображенскому, сидеть себе тихо и ждать, когда всё закончится. Поэтому теперь он в самом дурацком виде, сидит на кушетке совсем возле входа, ожидая звонка в дверь. Юноша вскакивает на ноги, когда долгожданный звонок в дверь сбивает его решительный настрой. Он стремительно подлетает к ручке, дабы встретить гостя, однако замирает в самый последний момент. А что, если Бестужев подумает, что он его ждал? Сидел и ждал? Подумает же! И не важно, что эта истина сравнима с тем, что в сутках двадцать четыре часа, Женя решительно точно не хочет давать повод этому самодовольному, как ему кажется, Анатолию думать, что его ждут. Преображенский считает секунды, не зная, когда лучше открыть дверь, чтобы изобразить удивление новой встрече. Кажется, он даже слышит тяжёлый вздох Бестужева за дверью, когда звучит повторный звонок. Тогда Женя решается отстраниться от двери и произнести гулкое: — Иду, иду! Оно звучит достаточно громко, чтобы его услышали, и в меру тихо, дабы казалось, что человек действительно только идёт по коридору, спеша встретить гостя. Когда по меркам Преображенского воображаемый коридор был пройден, он резко распахивает дверь, открыв всё задвижки. — Ой, я думал, что Вы будете позже! — Женя заводит руку за ухо, цепляя на палец темную прядь волос. Тут же одергивает себя, заспано моргая. — Сейчас семь, — сухо замечает Бестужев, — Мы договаривались. Преображенский опешил. Они действительно договаривались, а он такую ересь молотит. Ещё бы сказал, что не ожидал его здесь встретить — про погоду бы спросил. — Я время перепутал, — он растерянно кивает на свои же слова, пропуская знакомого в квартиру, хлопает дверью, заставляя его вздрогнуть. — Я так и понял, — Анатолий снимает шарф, почти такой же, как у самого Жени. Только красный. Женя мнется. Он не знает, о чем следует говорить, а о чем нет. Кати в этот раз нет, помочь она не сможет. Сердце бешено колотится, тщетно стараясь выбить из размышлений Преображенского тревогу. — Мы можем пройти в комнату? - Бестужев коротко кивает головой, словно приглашая. А он славно держится, черт бы его побрал; будто бы это Женя тут гость, и вовсе не он, просил о встрече. Оставив верхнюю одежду на той кушетке, где три минуты назад сидел ее владелец, Анатолий медленно под внимательным взглядом Преображенского заходит в его комнату. Он тут уже был, но, несмотря на это, смотрит на нее будто бы впервые. Хотя без всех тех коробок, она действительно предстает перед ним в первый раз. Бестужев присаживается на небольшое креслице у окна, прямо напротив кровати, на которую садиться в свою очередь Женя. Он вновь сцепляет руки на коленях, нервно стуча ногой по мягкому ковру. Зимой вечер наступает рано, поэтому теперь затаившуюся под суровостью красоту Бестужева освещают шестнадцать вольт. У него пушистые светло-русые волосы, которые правильно уложены. Они немного короче волос Саши — те доставали ему до шеи, опускаясь самую малость ниже, позволяя себе коснуться кончиками ворота рубашки (насколько можно судить по фотографии) — а длина волос этого Бестужева совсем иная. Недлинные локоны резко останавливаются за ушами; совсем не вьются, как у брата. Совсем обычные. Совсем не такие как у Саши. Женя не хочет признаваться самому себе, что Анатолий, однако, как и его брат, подобен мраморным скульптурам в Третьяковке, поэтому отводит взгляд. Только выходит совсем на мгновение, потому что ровно через еще одно он вновь смотрит прямо на парня, не осознавая этого. — Понимаете, я хотел спросить Вас, может Вы находили что-нибудь необычное в вещах брата? — Бестужев закидывает ногу на ногу; Преображенский уверен, чтобы скрыть волнение. Женя ловит его слова, как причины, чтобы взрастить в себе неприязнь к нему еще больше. Он не вызывает у него доверия. А может Преображенский просто не хочет ему доверять, поэтому слепо следует своей установке, не верить ему и его словам. — Разве что рисунки голых мужиков, но я думаю, это издержки его профессии, — юноша откидывается немного назад, чтобы спина уперлась в бортик кровати. Его жесты дышат небрежностью. Он почти чувствует, как Бестужев ругается про себя. Вывести его на реакцию — неплохой план. Женя решает придерживаться его. — Понимаете, я лучше скажу все Вам, Евгений… — Женя, — он поправляет его, надеясь, что за вкрадчивым началом не сокроется ничего сложного и тяжелого. Имя — Евгений — лишь сильнее разжигает в нем настороженность. — Женя, — выдыхает Бестужев, проглатывая гласные, — Я предлагаю Вам найти то, над чем мой брат работал последний год своей жизни. Мне необходима помощь, и мне плевать, чья. А Преображенский сначала даже не понимает вложенный в его слова смысл, ибо легкое созвучие букв, так, черт возьми, правильно сложившихся в его имя, пугает. — Поймите… — юноша отталкивается руками от пружинистой поверхности; встает на ноги, надеясь таким образом намекнуть, что если дальнейший диалог пойдет в этом русле, его придется законить. — Я могу заплатить. — Поймите, — еще раз, уже твердо, раздражаясь, произносит юноша, впервые, кажется, не смущаясь этого человека, — Анатолий, я не хочу влезать в… — Толя. Я Толя. Давайте на ты. Теперь очередь хвататься за каждое слово перешла на Бестужева. Он обреченно махает рукой, воссоздавая элегантный жест кистью, который обычно следует прощению. В этом случае прощение следует просить ему, однако разговор об ином. Женя уже не верит, что ему суждено договорить. Терпения на вечные прерывания Бестужевым было обещано разве что на раз. Да и к тому же, называть парня Толей он будет лишь тогда, когда называть его уже не придется. Он лучше будет обращаться к нему вовсе по фамилии, или не будет совсем, чем применять такое нежное имя к тому, кто вызывает в нем столько агрессии. — Услышь меня, я не хочу влезать в ваши разборки в семье! — Но ты же и так работаешь на тетю. Сколько она платит? Я могу больше. Вот неугомонный же — купить его решил. Идея неплохая, однако, речь идет об уязвленной гордости. Преображенский молчит. Заметив его замешательство, Анатолия просветило: — Дело в другом…- он встает напротив собеседника, вынуждая поднять на себя взгляд, — Ее издательство?.. Ты пишешь? Женя отворачивается, не зная, что так он лишь больше обличает свою неуверенность и причастность к издательскому делу Елены Васильевны. Бестужеву читать его проще, чем рекламные постеры на входных дверях. Он еще совсем юн, и дело не в возрасте, а Анатолий чересчур остер на глаз. Вся проблема в неясном Бестужеву отрицании Преображенским его личности. Он чувствует себя тенью, вечно сравниваемой с ускользающим реальным предметом, который ему так же не понятен. Он сравним с явлением плоти тени, ее сущности в одном живом человеке. — Я могу договориться с ней. Я ее племянник — кого она скорее послушает? Женя все еще не находит сил развернуться, постукивая рукой по столу, на котором отблеском воображения раскиданы печатные листы. Ему трудно решиться на эту гребаную авантюру. Он знать не знает этого человека, который так развязно заходит к нему в дом, к нему в жизнь, сидит в его кресле, отказываясь от кофе. Он бы охотнее дал свое согласие Саше Бестужеву, но никак не Анатолию, который ему тошен. Он выглядит как удачная репродукция, которая сделана так же искусно, как и подлинник, однако, не обладающая чистой и искренней самобытностью. Бесправная и самопровозглашенная схожесть, которая выглядит не по-настоящему. — Ладно. Преображенский звучит эхом шепота, когда соглашается с идеей, ибо так у него шансов больше, скрыть томящееся сомнение и страх. Его желание узнать о Саше выветрилось, еще когда его брат переступил порог этого дома. Он уже шесть раз успел пожалеть о том, что написал Анатолию сам. Сейчас жалеет в седьмой. Жмурится, запуская руку в спутанные волосы. Ему правда хочется удержать жизнь Саши в своей собственной еще немного. Самую малость, что и сможет ему предоставить эта непонятная махинация, предлагаемая братом. Зачем ему это? Чего он так прицепился к этому скульптору бедному? Понятия не имеет. Весело. Забавно. Ха, ни капли. Вроде бы. Может — теплее, чем то, что осталось в его собственной жизни. — Точно? Я не хочу заставлять тебя жалеть. Вот дурак. Он уже заставил. Неоднократно. — Да. Я помогу. Женя резко оборачивается, сумев уловить то мимолетное чувство ревностной уверенности в своих словах. — Но ты заплатишь мне, — Преображенский нервно дергает рукой, сжимая ладонь в кулак, не замечая, как расслабился Бестужев. — Хорошо, — парень кивает так живо, как это свойственно самому настоящему человеку, — Конечно. Преображенский недоволен и хмур. Лампочное солнце висит над ним, немного впереди — оказываясь за спиной Анатолия, из-за чего приходится щурить глаза еще сильнее, чем просто из-за негодования. Он смотрит в упор — честно. Женя только теперь смог обратить внимание на то, что Бестужев в совсем другой одежде, не такой, как при прошлой встрече. На нем тонкая клетчатая белая рубашка. Опять рубакшка, да. Однако же он совсем не такой как вчера. Иной. Женю терзает дерзкое желание, приподняться на мысочки, чтобы сравняться ростом с Бестужевым, но даже тогда ему бы не хватило роста всего на пару сантиметров. И тогда под светом яркой лампы он вручает своему сознанию вольность представить на месте этого человека Сашу. Совестно как-то. Представление сбивается почти сразу, унося вместе с собой весенним ветром отвратительное чувство никчемности. Но на мимолетную, призрачную долю ощущения, мир рушится и строится заново на несуществующем образе, и если бы Жене пришлось дать определение красоты, он бы показал глаза Саши, которых совсем не было видно за хрустальным светом. Он чувствует то самое чувство, которое приходит вместе с запахом весны, сирени и акации, которая все еще может расцвести прямо под окном. Оно неизменно предшествует тому, чего ждут непременно очень долго, что слишком важно, чтобы выразить словами. Юноша отводит взгляд, хотя на деле смотрел на Анатолия всего ничего. Немного кашляет и вновь поправляет волосы, сбиваясь и спотыкаясь о несвязный поток мыслей неловко связавшихся неровными строчками в голове. Они комкаются и рвутся на части, заставляя возвращаться к первой точке. Не оставляя попыток вернуть это свежее чувство жизни, Преображенский решает дать Толе шанс. Может, все не так плохо, как это выглядит в его смутных представлениях. Может, он вполне себе нормальный человек. Может, он заслуживает шанс. Может, он совсем такой как… — Давай, я тогда тебе объясню. Или не совсем… Преображенский отодвигает все, что лежит на столе рукой в сторону, скидывая таким образом некоторые бумаги на пол. Терпение никогда не было его добродетелью, поэтому разбираться на собственном же столе, ему желания не хватало. Он садится за свое рабочее место, указывая рукой на все то же кресло для Бестужева. — В общем, Саша точно писал какую-то большую картину, в которую он вкладывал все свое время. Я уверен. Он бредил ей. Вполне логично, что среди вещей из общежития ее не осталось, он, вероятно, работал в студии или какой-нибудь мастерской, но никто не знает где она. Он не то чтобы делился чем-то… Она закончена, он говорил об этом еще где-то за неделю до… — Смерти. Толя молчит. Жене все равно. Он не собирается думать о словах, которые правдивы или, как минимум, кажутся ему честными. Преображенский мечется между холодной истинности его чувств и сочувствием к горю Бестужева. — Думаю, стоит просто перечитать его записи — телефон полистать, может, что и найдем. — Зачем? — Что зачем? — парень поворачивается в кресле, держась за подлокотник, крепко сжимая его. — Я зачем здесь? Ты сам не в силах это сделать? — Преображенский, пускай и согласился, недоумевает пользу своего нахождения в этой ситуации, которая и без того разрешима, — Я, конечно, помогу, я ведь пообещал, да? Но, это не означает, что я собираюсь участвовать в том, что кажется мне обманчивым. Бестужев выдерживает паузу. Задерживая на приподнятой над столом руке Жени. Она расслаблена, поставлена на локоть так, чтобы кисть безвольно опиралась на сустав. Он не собирается напрягаться, и открыто это показывает. — Я понимаю, что все это кажется очень глупым. Я вообще не думал, что ты пойдешь на это. Женя не ожидает от него искренности. Поэтому когда пустоту разрезают эти слова, он неосознанно принимает частью себя то, что Толя может оказаться хорошим парнем. — Но, пойми, ты никак не связан с ним. Я могу просто заплатить тебе, а потом мы разойдемся. Ты поможешь мне перебрать все это, поиски не займут больше месяца. Звучит нормально. Вполне так, как должно звучать оправдание, притом верное.  — Уговорил. Наверное, странно, что решающим фактором становится факт того, что они незнакомцы, что сойтись легче тогда, когда это ненужно, когда это придумано искусственно и самостоятельно. Но Женю все утраивает, в особенности то, что он сможет в любой момент заблокировать номер Бестужева и его аккаунт в сети, не открывать ему дверь, не смотреть на него. Он вправе решить все сам, или ему так только кажется, но он выбирает Сашу. Поэтому он идет на это. Спроси он сам себя, прямо сейчас, вот в эту самую секунду — зачем это все, он бы молча пожал плечами, поджал губы, прикусил бы нижнюю, ощущая как она наболела, от вечных прикосновений верхнего ряда зубов, и отвернулся. Ощущение, что его причастие к расплавленной и изувеченной жизни Саши так же очевидно, как и то, что он совершенно не в восторге от собственного решения, жгучее и колющее прямо в сердце. — Мы можем встретиться где-то через неделю, посмотреть то, что нашел еще, разобрать все. Потом решим, что делать дальше. — Ага. Пассивность Жени обусловлена резким разочарованием в своих намерениях, которые ему самому всецело не ясны. Его преследуют мысли, что ему нечем себя позабавить, и поэтому находит незначимые вещи самыми значимыми. Погрязнуть в праздности и пошлости у него, как на зло, не выходит вопреки его страстным попыткам забыться. Бесславно пасть жертвой самообмана и сладострастий прихотей, является в его голове неплохим призраком замены насыщенной жизни. Возможно, поэтому он так старается оправдать свое желание продолжить эту историю. — А как он умер? Очередной вопрос, который не обличал своих предпосылок до самого появления. Толя замирает в неудобной позе так, будто ему в висок направлен заряженный револьвер. Сердце замедлилось, будто вовсе остановилось; тяжело скатываясь по узким дорожкам воспоминаний и чувств прямо в сердце, тоска проезжается по уязвленной потере. Женя в очередной раз не следит за языком, и в очередной раз, как и в предыдущие и последующие, не жалеет об этом. Он просто напросто не замечает. И не хочет замечать. Такой у него конек — закрывать глаза на проблемы, пока они не ударятся носом о его лоб. Больно и каждый раз внезапно, зато так дольше можно находится в спокойном незнании, пребывая в тихом омуте самооправдания. — А ты разве не знаешь? — Толя медлит. Он выговаривает слова поодиночке ровно и одинаково, не делая акцент ни на одно из них, будто не доверяясь Жене. — Нет, — юноша хмурится, кладя голову, на сложенные на столе руки, которые он скрепил в замок. — Сам. Бестужев подносит руку к вороту футболки, выглядывающей из-за жилетки. Теребит его пальцами, немного царапая кожу. Слова застревают в спутанных предложениях того, что он хотел сказать, не успевая коснуться губ. — В смысле? Анатолий смотрит почти осуждающе, когда понимает — сказать ему придется самому. То ли Преображенский вытягивает из него все, что сможет, намеренно пробегая по клавишам тягостной печали, то ли действительно просто не понимает. Его неприкасаемая манера, длинные расслабленные пальцы, опущенные ресницы, намеренно скрывающих тень зеленых глаз — все, абсолютно и без исключения, навевает скуку. — Повесился. Женя дергается как от удара, незамедлительно поднимая голову, думая, что Бестужев повторит еще раз, и непременно иначе. Сердечный приступ. Отравление. Убили. Утопился. Поскользнулся. Разбился. Погиб. Все, что угодно, но не смерть от собственных же рук. «Смерть придет, и у нее будут твои глаза». Страшно. Погибель живет в отражении. Он и был –погибель. — Сам? — Преображенский даже не понимает, что теперь спрашивает о том, о чем сказал Толя еще до оглашения истины. Ему плевать, ибо хотел убедиться, до последней буквы, звука и точки, что в петлю он залез сам, что сам надел на себя — затянул — толкнул табурет — Сам. Бестужев трет глаза, как от бессонницы. Кошмары, должно быть — Женя уверен. — У него не было веревки, — Преображенский уже забывает про то, что нужно сказать что-то еще, а еще важнее — услышать, он просто теряется, когда мягкий голос(о Боже, как он может оставаться таким, когда произносит такое) Бестужева звучит в такт часам, тикающим без перебоя, — И поэтому решил… Он повесился на галстуке. Это было почти невозможно, но потолок невысокий… Он сбивается, проглатывая какое-то слово. Еще то-то очень важное. Однако Преображенский слышать не хочет. Его тошнит, он не хочет думать. Он не хочет представлять, но его неумело созданная, намеренно, чтобы заниматься этим гребаным расследованием, а ранее написанием эпитафии, привязанность сыграла гадко. Он не успел узнать его, он не знал его, и не хотел знать, Женя заставил себя поверить, что ему есть дело, потому что иначе, он не смог бы сделать хотя бы что-то. А теперь, он переживает смерть. Чувство совсем поверхностное — бокал вина или шампанского, смешают краски вновь в серый, но один факт его присутствия уже настораживает. Если так пойдет и дальше, то ничем хорошим это не кончится — он готов предсказать неминуемый исход при таком раскладе уже сейчас.