Ужас Брэдли Холлоу

      Успевший продрогнуть Уил не стал более медлить и первым пошел в дом, чтобы приготовить для гостя посуду и приборы. Пит, уважительно пропустив старика вперед, дождался, пока тот переступит порог, поднялся за ним следом и вновь тщательно запер дверь на засов, усмехнувшись про себя: что бы сейчас молвил Сорока-Джеймс, увидев, каков настоящий «Ужас» Брэдли Холлоу во плоти?              Даже здесь, в просторном пространстве прихожей, истинные размеры старика-исполина казались внушительными: он возвышался над Питом на целую голову, а Уил и вовсе рядом с ним казался не старше отрока, и ему пришлось запрокинуть вверх голову, чтобы заглянуть в суровое, обветренное лицо. К тому же он был не просто велик ростом, но и могуч сложением, и даже преклонный возраст не был помехой внушительности и внешней мощи старика. А когда он, скинув с плеч огромную шубу из медвежьих шкур, протянул широкую ладонь для рукопожатия, рука Уила утонула в ней, словно детская ладошка в руке родителя. Пит, чувствуя некоторую неловкость от собственной, как ему теперь думалось, совершенно тщедушной комплекции, поймал себя на мысли: вот отчего кровать в их с Уилом спальне наверху была такой несоразмерно огромной: обычное ложе попросту не вместило бы этого человека.       — Прошу, не зовите меня «сэр», — проговорил старик своим низким, скрипучим голосом, когда они подошли к накрытому столу. Каждое слово давалось ему с видимым трудом, словно он давно ни с кем на разговаривал. — Я человек простой. И… говорить мне нынче непривычно. Вы уж простите, коли буду скуп на слова.       — Не тревожьтесь об этом, — мягко ответил Пит, жестом приглашая гостя садиться. — Позвольте только спросить: вы тот самый охотник, что выстроил этот дом для своей семьи?       Старик медленно опустился на жалобно скрипнувший под его немалым весом стул и на мгновение прикрыл мутные глаза.       — Да, — скорее выдохнул, чем сказал он. — Тот самый, зовут меня Джошуа Карпентер. Жену мою Мэри звали, а дочурку — Чэрити.       Уил, видимо, уже оправившийся от первых впечатлений и заметивший, как взволновал гостя вопрос Пита, с мягко настойчивостью в голосе произнес:       — Меня зовут Уил, это Пит, мой… брат, — случайно или намеренно, но он сделал крохотную паузу между словами. Впрочем, Пит не подумал найти в этом чего-то опасного и предосудительного. — Мы очень рады приятному знакомству. Ужин давно на столе, а разговоры могут подождать своего часа.       За ужином, когда Уил с особой торжественностью разложил по тарелкам нежнейшее запеченное мясо, оказалось, что Джошуа не тронул ни кусочка. Переглянувшись с Уилом, Пит лишь пожал плечами: вероятно, мясной пищей тот был пресыщен. Зато Джошуа с удвоенным аппетитом налегал на тушеные овощи с соусом и с нескрываемым удовольствием отведал пироги Уила — два больших куска подряд.       От игристого вина, которое Пит с таким трепетом хранил для любимого, но не поскупился бы и на угощение для гостя, Джошуа отказался. От обычного, правда, тоже, лишь покачал седоволосой головой и попросил кружку простой воды. Изысканный напиток, оказавшийся превосходным на вкус и всколыхнувший в сердцах легкую ностальгию по прошлому, молодые люди разделили между собой, нисколько не печалясь тому, что не смогли открыть его ровно в полночь, как было заведено традициями праздника.       Ужин проходил в молчании и тишине, нарушаемой лишь звоном приборов и треском поленьев в камине, но эта тишина казалась Питу весьма уютной. У них с Уилом впереди еще много вечеров для разговоров, а вот Джошуа очевидно нуждался в том, чтобы настроиться на непростой рассказ.       После основных блюд настала очередь десерта, и когда Уил поставил на стол тот самый кекс с цукатами и белой глазурью из булочной Макарти, Джошуа вдруг просиял. Его суровое лицо, изрезанное морщинами, разгладилось, и он с поистине детским упоением умял его в одиночку, кроша пальцами нежное тесто и отправляя в рот большими, жадными кусками.       Когда тарелки опустели, Джошуа Карпентер медленно отодвинулся от стола, положил огромные, покрытые шрамами и трещинами руки на колени и долго молчал. Пит хотел было сказать что-то ободряющее, но Уил тут же едва заметно коснулся его руки, призывая потерпеть.       И Джошуа начал свой рассказ, отрывисто, с долгими паузами и тяжелым молчанием, по одному выволакивая давно забытые слова, словно поросшие мхом камни со дна пустого темного колодца:       — В ту ночь как раз канун нового года был. И хоть ждали меня дома Мэри с дочуркой, я в лесу задержался. Захотел еще раз проверить ловушки да капканы — не попался ли кто из зверей. И шкуры свежие прихватить, чтобы дома выделать да просушить хорошенько.       Он замолчал и провел шершавой ладонью по лицу, будто надеясь стереть тяжкие воспоминания.       — Еще издали понял, неладно что-то, как бы беды какой не приключилось. К дому поспешил, а дверь настежь распахнута да вещи на снегу валяются. Побросал я свою ношу да кинулся внутрь, а там… — Скрипучий голос Джошуа дрогнул и, казалось, только сильнее сломался. — Перевернуто все, разбросано, разбито, а Мэри нет. И малышки Чэрити тоже нет.       Он медленно обвел взглядом кухню и гостиную, словно все еще видел ту ужасную картину, что предстала перед его взором в ту ночь много лет назад.       — Обежал весь дом внутри, потом снаружи — нет ни души. А потом в лес побежал искать. Ночь, темень хоть глаза выколи да снегу по колено, а я кричу, зову их. Подумал, зверь какой голодный взлютовал, да только крови я не увидал нигде. А во дворе и по пути к лесу снег сильно притоптали, дикое зверье так не делает.       Джошуа тяжело вздохнул, переводя сбившееся волнением дыхание.       — Не заметил, как в самой чаще оказался, и все звал, звал… А в ответ тишина да мороз трещит. Если и был там кто, лес так прятать умеет, что вовек не сыщешь. Я к дому вернулся, подумал, авось померещилось мне это все. А потом… Не стыжусь, плакал, как мальчишка, слез горючих не держал. А потом схватил ружье, что у крыльца бросил, и снова в лес. Решил: всякую тварь, что встречу, убью. Все одно и мне больше жить не за чем.       Он вновь замолчал и горько усмехнулся.       Пит слушал внимательно, не перебивал и ни о чем не спрашивал: видно было, что гостю и без вопросов тяжело давались его откровения. Уил тоже сидел очень тихо, так, что Питу показалось, он даже не дышал, только теребил побелевшими пальцами край скатерти. Мягкий свет свечей по-прежнему окутывал все внутри, уютно потрескивал камин, но, казалось, тепло и спокойствие уходило из этого дома вместе с каждым словом Джошуа.       — Сколько блуждал, и не припомню уже. А как вышел на опушку да вновь увидал дом наш… Понял: не смогу больше внутрь зайти, пустоту эту снова увидеть. И пошел, куда глаза глядят. А как к границе вышел, подумал, авось на чужбине полегче будет, забудусь со временем.       — Но не забылись? — тихо произнес Уил, скорее утверждая, чем спрашивая. Пит отчетливо услышал в голосе любимого дрожь — так сильно тот переживал перипетии ужасной судьбы Джошуа и его семьи.       — Не вышло, — отозвался Джошуа. — Сколько ни пытался там обжиться, да только все в каждую встречную вглядывался — не Мэри ли моя идет? Услышу детский плач, и сердце надеждой заходится — не моя ли дочурка плачет? Не меня ли зовет? И понял, что так недолго и вовсе ума лишиться. В лес вернулся, решил: останусь там один, пока Господь не заберет меня на небеса к моим девочкам.       На этих словах Джошуа Уил тяжко вздохнул, и Пит уже привычно положил ладонь на его руку и слегка сжал, успокаивая и подбадривая.              — Да только не торопился Господь, будто забыл про меня, — продолжил Джошуа. — Или природа крепким здоровьем наделила, но не брала меня смерть. По сей день не берет. А еще видать, ангелы с небес, жена с дочкой, хранят меня на земле грешной.       Он замолчал, и в этой тишине вдруг стало слышно, как жалобно завывает в печной трубе разыгравшийся ветер, словно вместе с ними скорбит о несчастных.       — А однажды ночью набрел я в лесу на беглых лихих людей. Сидели они у костра, грелись да разговаривали. Я подкрался тихо, и слышу: болтают, будто разбойничек один с парой подельников давеча за границу бежал и как раз в этих местах проходил. Зашел в какой-то дом, а там бабенка пригожая с младенцем. Он, дескать, возьми и уведи красавицу с собой. И как ни упиралась она, как ни стращала мужем, не послушал.       Услышав это, Пит нахмурился и с тревогой глянул на Уила, который, казалось, сидел уже ни жив ни мертв, прижав ладонь ко рту, чтобы ненароком не вскрикнуть.       — Взяла меня тогда злость лютая, — голос Джошуа задрожал, словно он вновь испытывал те тяжкие чувства, рвущие душу на части. — Чуть разом не лишил тех людишек жизней, да вовремя спохватился. Не дал господь греха сотворить, они-то не при чем были.       Он выдохнул — резко, тяжело, словно сбрасывал с могучих плеч даже ему непосильный груз.       — Но с той поры на душе легче стало. Знать, думал, живут где-то мои девочки, живы да здоровы. Заботятся друг о дружке, и то ладно.       — И вы не стали их искать? — не удержался Уил. — Но ведь зачем-то же вы приходили к этому дому?       — Свет велик, — глухо ответил ему Джошуа. — Лет с тех пор много прошло, да и я уже старик. А к дому… Сила какая-то неведомая тянет, все думаю, а ну как вернулись милые мои… Но нет.       Пит задумался, и причиной его раздумий стали не слова Джошуа, а вопрос Уила. По своей неравнодушной к людским бедам натуре любимый непременно придумал бы способ как-то помочь. А ведь правильно составить запрос о поиске людей Питу было вполне по силам. Даже если в итоге его поиски не увенчаются успехом, попробовать все-таки стоит, решил он, но вслух ничего не сказал, побоявшись поселить в душе Джошуа даже призрачную надежду вновь свидеться с родными.       А меж тем полная боли и лишений история, видимо, подходила к концу. За то время, пока Джошуа вел свой рассказ, он несколько освоился, и речь его уже лилась свободнее, голос звучал ровнее, хоть и по-прежнему глухо и скрипуче.       Свечи успели оплыть, и Уилу пришлось ненадолго отлучиться, чтобы заменить их на новые, а заодно подбросить в камин еще дров. Часы, что до наступления полуночи ежечасно тревожили покой хозяев своим громким пронзительным звоном, сейчас будто сами собой притихли, прислушавшись к рассказу ночного гостя.       — Так и живу по сей день в лесу, — сказал Джошуа после долгой паузы, отпив воды из кружки. — К людям не выхожу, занимаюсь тем, что умею — охотой да выделкой шкур. Одежду себе шью. Иногда тайком в обмен на шкуры беру со дворов — не у здешних, на той стороне — то хлеба, то овощей, то белье какое или рубаху.       На этих словах Питу невольно пришла в голову мысль о том, что в тех местах, где случались пропажи провизии и одежды, а взамен появлялись шкурки животных, наверняка тоже ходят легенды о неведомом лесном духе, но не как об Ужасе, бесследно крадущем людей, а как о щедром Хозяине леса, оставлявшим людям свои дары.       — И до этой ночи ни с одной живой душой бесед не вел, — добавил Джошуа. — Сколько лет прошло, я и не ведаю.       — Не менее сорока! — воскликнул Уил, от удивления подавшись вперед, и в свете свечей глаза его влажно блеснули. — Джошуа, вы столько лет не говорили с людьми, но человеческую речь не забыли?       Старик медленно повернул к нему лицо, и в мутных глазах его пробудилось вдруг что-то живое и теплое, как отголосок былых пылких чувств, которые все еще жили в глубине его сердца.       — Говорил, но не с людьми, — ответил он негромко. — С богом, когда молитвы читал. И с ними, девочками моими, рассказывал обо всем: что в лесу видел, как солнце садилось да звезды зажигались. Как люблю их по-прежнему да скучаю смертно. И как живу надеждой, что они в добром здравии. Верю, что слышали они меня.