человек в большом лесу

🌒🌓🌔🌕

ㅤ ㅤ ㅤ — Господин Чон, нам нужно уходить, — Сокджин пытается заглянуть в глаза волку, но тот вертит головой из стороны в сторону, упорно не желая двигаться с места. Огромная, неспособная ни на что туша оборотня сейчас кажется почти самой неподъёмной ношей, но Джин старается изо всех сил, потому что инвалидов не оставляют. Они имеют точно такое же право на еду и защиту, как и все остальные. Пока вожака нет, об инвалидах должны позаботиться другие, но Намджуна до сих пор нет, а сообщение про распространение вируса достигло даже самые отдалённые поселения этого материка. Ынхо под ногами скулит в свои лапы, прячет мордочку в шерсти и жмется ближе к теплому большому телу волка, но мокрый нос оборотня отпихивает его подальше, к ногам лекаря. Сокджин смотрит, как бедный волчонок, за пару минут успевший привязаться к инвалиду, сейчас практически виснет на нем и уговаривает пойти дальше, вместе с ними. Сокджин выдыхает медленно, нехотя поднимает пищащий комок на руки. Гной из глаз волка начинает выделяться интенсивнее, и омега не может разглядеть даже силуэты. — Почему вы не хотите уходить? — лекарь присаживается на корточки перед ним, тянется к давно остывшей миске с водой и выжимает подготовленную ткань. Специальный отвар уже давно выветрился, и тряпка сейчас абсолютно бесполезна, но тем не менее Сокджин отжимает её, прижимает к глазам и двумя пальцами через силу заставляет распахнуть их шире. Волк гудит утробно, но лекарь только отмахивается. Пару секунд в помещении звенит густая тишина: она наполняет пространство, забивается в лёгкие и давит на уши, отчего звон никак не может утихнуть. Ему страшно. Конечно страшно, не только из-за причины смерти бывшего вожака, а из-за того, что его омега, даже спустя очень много лет, готов последовать за ним. Готов умереть сейчас, заразиться в поселении, в котором прожил всю свою сознательную и нет жизнь. Преданность своему вожаку и альфе превыше всего. Ынхо хнычет где-то под ногами: волчонок тычется мордой в обездвиженные лапы взрослого омеги, пытается залезть под грудь и устроиться там клубочком. Сокджин вовремя сдергивает его с чужого тела за хвост, прижимает к груди и ещё раз смотрит на волка. Жёлтые, полностью утратившие человечность глаза смотрят так же внимательно, как и прежде. В груди теплится чувство и ожидание, что этот волк сейчас поднимется на все лапы и перекинется обратно в человека. Но этого, конечно, не происходит. — Мне очень жаль. И Сокджин прижимается лбом к холодному дощатому полу рядом с лапами омеги, но волчья морда настырно тычется носом в его скулу, заставляя выпрямиться и поспешить к выходу. Лекарь качает головой, пытается потянуть тело омеги на себя, к двери, но волк только грозно клацает челюстями возле ладоней человека, рычит угрожающе. Ынхо в руках дрожит осиновым листочком. Сокджин выходит из дома и запирает дверь. В поселении все суетятся, стараются как можно быстрее собрать необходимые вещи, но так, чтобы не нагрузить себя бесполезным хламом. Несколько комплектов одежды, предметы личной гигиены и запасы еды на два дня. Сокджин несётся через всю поляну, сталкиваясь с омегами и их детьми. Маленьких волчат решают вывезти самым безопасным на данный момент путем – загрузить в подъезжающую машину Намджуна. Альфа, к слову, глушит мотор и выпрыгивает из салона раньше, чем Джин успевает остановиться. — С тобой всё хорошо? — глаза поспешно осматривают тело омеги на предмет видимых повреждений, прижимают к себе. Сокджин чувствует, как недовольно возится Ынхо между зажатых тел, как губы Намджуна оставляют лёгкий поцелуй на макушке. — Господи, Джин, не молчи! Ты готов? Малышей в джип? Омега кивает, стараясь не показать свою слабость через слезы. Те уже скапливаются в уголках глаз, заполняют его, но омеге удаётся смахнуть их так, чтобы суетящийся альфа не заметил этого. Намджун кидается к своему дому, распахивает дверь и торопит своих родителей. Джин понимает, что сейчас альфе до него не будет никакого дела – своя семья превыше всего. Оборотень летит в сторону своего дома и тоже начинает хаотично складывать вещи в небольшой походный рюкзак. Ынхо всё это время жмется ближе к тёплым простыням на кровати, тихо скулит без горячего тела под боком и прячет мордочку в лапы. — Прости, маленький, я не могу дать тебе сейчас то, что ты хочешь. Придётся потерпеть, пока мы не найдём Тэхёна. Знакомое имя заставляет волчонка успокоиться, но всего лишь на пару мгновений – тело продолжает дёргаться от редких судорог. Чем помочь такому малышу, привыкшему к запаху Тэхёна и Чонгука рядом, Джин пока не имеет ни малейшего понятия. Зато знает, что нужно поскорее собраться в дорогу, дабы не задерживать остальных. Сейчас каждая минута на вес золота – в любой момент в поселение может ворваться бешеная лиса с помутившимся рассудком. Намджун уже загружает волчат, что скулят и пищат, на заднее сиденье джипа. Те пытаются выбраться из душного салона машины, тихо воют, просятся к родителям, но оборотни только треплют малышей по головам и шёпотом наказывают сидеть тихо. Некоторые безропотно слушаются, и Джин с облегчением выдыхает. Несколько ещё слепых щенят жмутся друг к дружке, прижимаются как можно крепче и засыпают в уголке сиденья. Омега осторожно кладёт Ынхо в их дружный клубочек, и волчата с охотой принимают нового друга. — Всё будет хорошо, Джин? — один из омег взволнованно заламывает руки и гнёт пальцы из-за волнения, и Сокджин спешит его успокоить мягкой улыбкой и уверенным взглядом. — Ну, конечно, — улыбка на лице лекаря придаёт спокойствия всем, как и следующие за ответом слова: — Вы же знаете Хосока, он справится со всем. И поселение затихает, пока формируются небольшие группы по несколько человек для вывода их безопасными путями. Сюда не хватает только проворного Чонгука, который с радостью бы побегал среди листвы и деревьев. На город медленно наплывают сумерки, и солнце закатывается за горизонт. Волчата на заднем сиденье то и дело подпрыгивающего джипа скулят, но следуют наставлению родителей – сидеть тихо. — Думаешь, Хосок сможет решить проблему? — Намджун косится на сидящего рядом омегу с подозрением, но тут же отметает его – сомневаться в силе вожака позорно для члена стаи. И альфа отбрасывает эти мысли, хочется извиниться перед Джином, но омега не обращает на формулировку вопроса никакого внимания. — Конечно, — Сокджин кусает себя за губу и отворачивается к окну. — Это же Хосок. Разве ты не знаешь, что ради своих малышей он куда угодно? И в огонь, и в воду. За стеклом медленно плывёт одинаковый зелёный пейзаж из деревьев и таких же кустарников. Весна в лес не спешит приходить, поэтому за несколько часов тропинку в лесу занесло снегом. Колеса мягко объезжают каждую кочку или овраг, вставший на пути, в салоне жарко и душно, но открывать окно и проветривать лекарь не решается. Холодный воздух вкупе с неплохим таким эмоциональным потрясением для маленьких волчат может вылиться в массовую ангину. — А где Лихан? — Намджун опять отвлекается от дороги, но крепко сжимает руль и поворачивается назад всего на долю секунды. Сокджин следует его примеру и ищет взглядом в темноте чёрный комочек, завернутый в клубок. Несколько волчат и вовсе разлеглись на небольшом сидении в полную длину, даже вытягивая лапы в стороны. Одним из таких наглых посягателей оказывается и сын вожака. — Ох, он, кажется, решил воспользоваться привилегиями, маленький негодник, — Джин тепло смеётся и тянется, чтобы подхватить шебутной комок шерсти на руки. Лихан вертит головой из стороны в сторону, пытается проморгаться и очнутся от яркой вспышки уличного фонаря за стеклом – они только что доехали до телефонных станций и освещённых вышек. Руки омеги слегка трясутся, пока он поглаживает будущего вожака по надутому после еды брюху. Щенок разлегся на сведённых коленях лекаря и подставляет свою макушку и уши под поглаживания. Пальцы тонут в мягкой шерсти маленького альфы, и тот блаженно скулит и почти урчит, прикрыв глаза от удовольствия. Джин не может не улыбнуться такой картине. Через пару минут они уже будут в городе, останется только найти Чимина с Хосоком и Тэхёна с Чонгуком. А там они уже будут в полном порядке. Соберутся всей стаей и точно решат, что делать дальше. Хосок точно знает, что делать. ㅤ ㅤ ㅤ

🌒🌓🌔🌕

ㅤ ㅤ ㅤ Хосок прикрывает глаза на мгновение. Он не знает, что делать. Мысли в голове путаются так, что сложно будет даже просунуть пальцы под толстые слои ниток в клубке. Ему тревожно за многие вещи в его жизни – стая, за которую он несёт особую ответственность, собственные дети, которые остались без второго родителя почти сразу же после рождения Лихана, даже за Чимина, что сидит рядом и сжимает ладони Ину, вожак тоже испытывает беспокойство и лёгкий страх. Говорить про смерть нет никакого желания, ровным счётом как и думать о ней. Но про смерть в такой ситуации думается в первую очередь: в голове сразу всплывает образ отца с пеной у рта и постоянными судорогами, на внутреннем веке отпечатывается папа в крови и с обездвиженными конечностями, его истинный со вспоротым брюхом... и Чимин, умирающий, с вывернутыми внутренностями. Вокруг постоянно смерть, постоянно одна боль и море крови. — Нам нужно решать, что делать сейчас, — Чимин осторожно заглядывает в глаза вожаку, пока тот гипнотизирует взглядом пространство. Они сидят напротив реабилитационного центра на маленькой скамейке, омега прижимает к себе Ину, а Хосок старается отрешиться от посторонних звуков и окружающей среды пыльного города, чтобы подумать. Но как только мысли поглощают его в тёмный омут бессознательности, запах Чимина забивается в ноздри, и он чувствует едва уловимый знакомый древесный. Запах смешивается с пылью, влажностью, и лесом от омеги уже почти и не пахнет. — К сожалению, где разместить стаю, я пока не имею ни малейшего понятия, — Хосок хмурится и от бессилия резко опускает голову, упираясь согнутыми локтями в колени. — Нужен дом, желательно ближе к лесу, чтобы щенята не вызывали подозрения. Чимин кивает словам вожака и кусает нижнюю губу. Омега видит, как тяжело альфе, видит, как шестерёнки в его голове крутятся с двойной силой и скоростью, как дрожат тонкие пальцы. Мужчина сцепляет их в замок и втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Ину ёрзает. — Чонгук-и идёт сюда! — младший омега спрыгивает со скамейки и несётся вперёд, через пустую проезжую часть. Чимин на мгновение поднимается следом: он совсем не успел объяснить маленькому сорванцу правила поведения в таком людном месте, где в любой момент по дороге может пронестись целая череда огромных машин. Хосок не замечает ничего вокруг. Чонгук присаживается перед Ину на корточки, обнимает только одной рукой, сдерживая болезненный стон, пока младший крепко впечатывается в его тело. Тэхён только тихо смеётся. — С тобой всё хорошо, Хосок? — Чимин присаживается обратно и мягко, почти невесомо касается напряжённого плеча вожака. Тот мелко вздрагивает: уставший взгляд встречается с обеспокоенным чиминовым. — Я могу тебе помочь? Прости меня, если я тебе чем-то мешаю... Это всё из-за меня, да? Моя бывшая стая... Хосок сдёргивает руку омеги со своего плеча и качает головой. Слова застревают прямо под горлом, и наружу вылетают лишь хрипы: ему больно, ему страшно, как и Чимину напротив. Омега смотрит так преданно, так тепло и открыто, что становится ужасно тошно в душе. Эта открытость, эти обеспокоенность, преданность и тепло давят, заставляют задыхаться от неконтролируемых чувств, от бессилия, что копятся и копятся внутри, грозясь рано или поздно либо заполнить полностью, либо разорваться от натуги. И как только Чимин понял про свою бывшую стаю? — Я понимаю, что ты не хотел говорить мне, но... — Чимин гнёт пальцы и кусает свои пухлые губы до покраснения. В уголках его глаз скапливаются слёзы, руки дрожат, словно у прокажённого. Кажется, ещё немного, и омега задёргается всем телом в приступе истерики. — Это же.. это же от моей бывшей стаи, да? Я слышал, что вожак северных говорил об этом с врачом. — Чимин, — Хосок поднимается на ноги и оттягивает чужие ладони на себя, прижимает их к груди, прямо к тому месту, где неистово бьётся сердце. То сжимается в спазмах, то бежит куда-то вперёд, повышает пульс... — Ты не виноват, хватит. Холодные губы Хосока касаются лба омеги, отчего Чимин задыхается от спертого собственного дыхания. Он тихо выдыхает прямо в шею вожака, но не пытается сократить расстояние. Ладони всё ещё чувствуют бешеный стук чужого сердца, а в голове всплывают образы из его жизни, прошлого... Кажется, что всё это происходило в прошлой жизни, словно бы по ту сторону его отражения – не с ним. Воспоминания всплывают медленно, бьют прямо в сердце и заставляют всхлипывать, сдерживать слёзы, чтобы не показать страх. Лекарь мягко обводит холодной тряпкой взмокший лоб омеги, и давит на плечи, когда Чимин пытается приподняться на локтях. Ему очень больно, феромоны его альфы давят на сознание. Грань реальности и кошмара стирается, смешивается и полностью исчезает, стоит очередному спазму скрутить низ живота. Громкий голос оборотня над ухом становится рычанием, грудным и диким, приказывающим обратиться. Чимин не может сопротивляться. — Ты не сможешь родить, если не перекинешься сейчас, — лекарь сжимает его плечо, впивается выросшими ногтями в кожу и пускает кровь. — Твоё давление поднимается, скорее перекидывайся. И Чимин кивает через силу: его живот крутит, как будто внутри кто-то орудует мясорубкой. Он обращается медленно, постепенно, но от этого боль только усиливается. Лекарь всё ещё впивается в его плечо, пускает тягучую кровь по чистой коже. Чимин сжимает губы, и через секунду уже воет, поднимает морду к потолку и пытается отпихнуть от себя человеческие руки. — Будет тяжело, мой милый, — старший омега склоняется над ним и помогает улечься на футон. — Ты справишься, да? Чимин пытается кивнуть, но тело пронзает очередная судорога. Брюхо тяжело опускается и поднимается, надувается ещё больше обычного. — Тебе будет сложно, но ты справишься, дорогой мой. И он справился. Правда, справился, но вместо тихого поскуливания под ухом и маленького голого комочка с сомкнутыми глазками его встречает лишь тишина. Давящая, такая пустая, тёмная, словно ночная бездна, утягивающая в ад. Яма и пропасть, в которую омега раз за разом проваливается, пока лекарь помогает ему восстановить дыхание. Человек над ним сжимает что-то маленькое в свёртке. Что-то, что не шевелится и не издаёт ни звука. Волк тянется к рукам старшего омеги, скулит жалобно, чтобы ему показали, поскорее позволили прижать собственного ребёнка к боку, но лекарь лишь виновато качает головой и отходит в сторону. Шаг за шагом, и внутри Чимина обрушиваются все стены, что он воздвигал вокруг себя. Слёзы, копящиеся внутри на протяжении жизни под боком альфы, которого омега всем нутром ненавидит, дают волю чувствам, но солёные капли быстро тают в короткой шерсти на морде. Двери в домик лекаря распахиваются резко. Так, что стена сотрясается от удара альфы, и сам лекарь вздрагивает, прижимая к своей груди свёрток. Первым делом альфа дёргает на себя щенка в простыне и переводит взгляд на побитого, уставшего и потрёпанного омегу в углу комнаты на пропитавшемся кровью футоне. — Это он? Но лекарь качает головой, опуская взгляд вниз. Не позволяет заглянуть в свёрток, сопротивляется, даже когда феромоны альфы начинают давить неимоверно. Волчонок на груди старшего омеги начинает тихо скулить: совсем тоненько, едва слышно, но через несколько секунд лапами он уже активно перебирает в плотном коконе простыни, воет громче. Чимин с облегчением выдыхает, отбрасывая мысли в сторону: у него маленький щеночек! Альфа берет щенка из кокона и приподнимает его над полом за голый загривок: его грубые движения приносят боль маленькому комочку, и волчонок начинает скулить. Полностью закрытые глазки не могут даже уловить силуэты перед собой, но чувствительная пока ещё без намёка на шерсть кожа ярко реагирует на каждое неосторожное прикосновение. — Кто так обращается с... — лекарь дёргается к альфе, но он выставляет вперед руку. Не позволяет подходить ближе. Лишь ещё сильнее встряхивает только родившегося малыша и рычит: — Это мой ребёнок. Не прикасайся к нему. И смотрит так грозно, что внутри поджимаются внутренности, а сердце заходится в бешеном ритме, что, кажется, сейчас вовсе остановится. Чимин на футоне скулит от грубого обращения с собственным щенком, пытается дотянуться до комочка хотя бы кончиком мокрого носа, но альфа отталкивает тело омеги от себя с такой силой, что голова волка встречается с выступом позади. — Что ты себе позволяешь?! — лекарь спешит помочь Чимину, поднимает его морду на свои колени и внимательно наблюдает, как альфа что-то пытается вынюхать у родившегося щенка. Тот всё ещё противно скулит, поджимает задние лапки к голому животу и дёргает хвостиком из стороны в сторону. Ему страшно. Так же страшно, как и Чимину на футоне. В луже собственной крови, с израненным сердцем и желанием поскорее избавиться от общества мерзкого альфы. — Я уже сказал, это мой щенок. — Он и Чимина тоже. Альфа рычит, встряхивает тельцем волчонка и подходит ближе к бессознательному омеге. Волчонок снова скулит, сжимается в руках отца с такой силой, что альфа пугается за его состояние. Лекарь лишь успевает краем глаза увидеть, как щенок в последний раз пищит, словно укушенный, и дёргает задними лапами. А затем наступает тишина. — Что с ним? Вопрос остаётся без ответа. Чимин, медленно приходящий в сознание, чувствует себя паршиво. Он больше не слышит скулёж своего малыша. Не слышит, как бьётся собственное сердце. Только оглушающая тишина, заползающая в душу и вырывающая часть из груди. Самую важную часть, без которой невозможно жить дальше. А потом он видит, как маленькое тельце его щенка, полностью обездвиженное и голое, лекарь заворачивает в пелёнку и выносит за дверь. Он остаётся наедине со своим альфой, чьи феромоны снова бьют посильнее любой пули – он задыхается. — Ты не виноват, Чимин, — вожак отстраняется от омеги и улыбается своей привычной улыбкой, немного натянутой, но явно искренней. Ину бежит обратно через дорогу, но уже под руководством Тэхёна. Чонгук тащится следом, самым любовным взглядом осматривая своего маленького человека. Тэхён перед ним, такой красивый и аккуратный, ведёт за руку ребёнка, а тот улыбается ему широко-широко, сжимает длинные пальцы крепче и что-то восторженно рассказывает о новом друге из парка. Ким слушает внимательно, кивает и восторгается вместе с ребёнком, на что оба нелепо смеются, прикрывая рот ладонями. Хосок и Чимин тихо переговариваются насчёт общего места, где вся стая могла бы переждать вспышки вируса. — Я бы с радостью помог, но я и сам жил в общежитии универа, — Тэхён неловко переступает с ноги на ногу, и ведомый седьмым или десятым чувством – на самом деле без разницы – Чонгук подходит ближе к своему омеге, обнимает того за талию здоровой рукой и прижимает ближе к себе. — Простите. — Не извиняйся, — Хосок отмахивается от него, отмечая, что после этого собственнического жеста со стороны альфы, Тэхён алеет щеками и опускает голову на свои сцепленные у живота руки. Ему одновременно и приятно, и неловко, зато Чонгук светится, как начищенная монета или как кот, объевшийся сметаны. — В мотель ехать тоже не вариант, — Чимин кусает нижнюю губу и с широкой улыбкой садит подбежавшего Ину на колени. Самый младший омега качает головой в разные стороны, тянется, чтобы захватить в свой плен тёплую ладонь отца с длинными пальцами и просит растопырить их. Чимину он взглядом приказывает сделать тоже самое. — Ваши пальчики такие разные! — Ину восторженно хлопает глазами и бегает от миниатюрных пальчиков Чимина к длинным отцовским. Он хлопает в ладоши и снова улыбается, что трещат щёки. — У моего нового хёна пальчики, как у отца. — Нового хёна? — Хосок удивлённо выгибает бровь и смотрит на Пака, но тот скорее переводит тему, пока этот разговор не зашёл слишком далеко. Ину, кажется, и вовсе уже теряет суть сказанного и забывает про недавнюю встречу, потому что, спрыгивая с колен, нападает на Тэхёна. В реабилитационном центре останавливаться тоже не вариант – для врача такое количество оборотней в одном месте тоже не будет хорошим решением. Помимо помощи лесным жителям, он также ещё и помогает людям, которые про существование под боком волков не знают. Поиски подходящего места не дают никакого результата, и Хосок предлагает Чимину и Ину встречать стаю, что вот-вот должны доехать до города. Для взрослых членов не проблема переночевать на открытой местности, только вот люди вряд ли обрадуются оккупированию местного парка. Ину, наконец, отлипает от Тэхёна, и старший омега может выдохнуть спокойно. В мыслях творится неразбериха с самого начала этой вылазки – хочется вернуться и одновременно остаться здесь, в городе. Хочется поскорее навестить бабушку, рассказать ей обо всём, обнять спустя столько времени разлуки. Но одновременно с этим плохое предчувствие держит в узде все желания и страстные «хочу». Тэхён подходит ближе к развалившемуся и задремавшему на соседней от Чимина с Хосоком скамейке Чонгуку, осторожно присаживается рядом. — Чонгук... Голос тонет в шелесте листвы над головой и стуке собственного сердца. Волк неохотно приподнимает одно веко. — Мы можем... можем сходить к моей.. хальмони? Чонгук пару секунд напряжённо вглядывается в тэхёновы глаза, словно пытается что-то там разглядеть среди боли и усталости. Он видит в них предвкушение от встречи и тревогу. Альфа выпрямляется и заключает Тэхёна в свои пока ещё не слишком крепкие объятия, позволяет одной рукой обнять себя за шею так, чтобы омеге было удобнее. — Конечно, родной, — шёпот звучит слегка приглушенно: Чон только что зарылся носом во впадинку между плечом и ключицей, а губами прижался к шее под линией роста волос — Всё, что ты захочешь. Мне тоже хочется познакомиться с твоей семьёй. — У меня только бабушка, — Тэхён говорит тихо, вздрагивает от мягких поцелуев на нежной коже, прикрывает глаза. — Теперь ещё и мы, — Чонгук вскидывает голову и натыкается на благодарный взгляд омеги. Тэхён тихо всхлипывает и тянется к лицу альфы, прося поцелуй. Мягкие губы касаются чонгуковых в едва ощутимом движении, словно мазок краски на холсте, но напор, с которым альфа впечатывается в губы Тэхёна после, сносит все выстроенные стены вокруг дамбы под названием «не утони в любви». И Тэхён тонет, обнимая Чонгука за шею, поглаживая скулы и зарываясь пальцами в отросшие на затылке волосы. ㅤ ㅤ ㅤ

🌒🌓🌔🌕

ㅤ ㅤ ㅤ Где-то на периферии сознания едва теплится мысль об истинном. Таком теплом, уютном, мягком, милом, что хочется зарыться пальцами в волосы, оттянуть их посильнее и наконец поверить в реальность происходящего. Юнги не верит, потому что уже давно забыл это слово. Доверие. После смерти родителей и изгнания это слово для него теперь ярое табу. И для тех, кто пытается с ним сблизиться или как бы невзначай спрашивает о странном смешении запахов, Юнги мягко, но уверенно указывает путь в нужном направлении. Город делает его жёстче. И ему бы и дальше так жить, топя свои будни в небольшой квартире рядом с работой и магазином через дорогу, но неожиданно в его душу врывается маленький омега со смутно знакомым запахом. Он такой яркий, забивающийся в ноздри, но сниженное обоняние не даёт альфе разобрать нотки пресного аромата ребёнка. Маленький мальчик с интересом рассматривал его на протяжении нескольких минут, прежде чем подойти ближе и протянуть ладошку для рукопожатия. Юнги лишь внутренне смеялся с серьёзного лица маленького омеги, вместо грубого рукопожатия поднёс ладошку к губам и оставил едва заметный поцелуй. Как настоящий принц из сказок. Омега тут же засмущался и попытался спрятать стремительно краснеющие щёки за ладошками, Юнги не сдержал короткого смешка. А потом появился тот, ради которого Мину придётся жить. Нежный, в мягком кардигане и с перепуганным лицом он буквально влетел в ребёнка и, не теряя самообладания, осторожно сжимал плечи мальчика и что-то у него выяснял. Юнги лишь смутно запомнил нотки уже более насыщенного запаха, вновь тот самый знакомый аромат и обращение «Чимини-хён». Значит, взрослый омега не родитель мальчика. Пак Чимин. Всё складывалось хорошо. Юнги ещё в кафе заметил внимательный и заинтересованный взгляд этого самого омеги на себе, что так порывался к нему подойти всякий раз, но от страха не мог сделать и шага. В такие редкие моменты Мину хотелось смеяться вместе с ним над нелепостью ситуации, и, казалось, вот он! — тот самый момент, когда стоит познакомиться поближе и пригласить на кофе, как его друг из кафе зовёт его обратно. Не проблема. Мин Юнги ещё с детства настойчивый и своих целей привык добиваться, даже если ему ломают ноги. Ногу ему уже сломали один раз, и это научило альфу доверять своему чутью и отступать, когда требуется. Но в этой ситуации хочется только поскорее забрать себе. А потом он слышит знакомое имя, и мир рушится вокруг него. Все розовые облака вмиг приобрели серовато-черные оттенки, все единороги разом превратились в длинные кошмарные тени одиночества. Хосок. И Юнги понимает, что отголоски знакомого запаха тянутся ещё со стаи. Стаи, которую он покинул около десяти лет назад. И имя такое знакомое, что хочется вцепиться прямо сейчас в глотку этого Хосока и разорвать его на мелкие куски. В голову ударяет ещё одно осознание – маленький омега, что протягивал ему руку, тоже пахнет знакомо. Так ярко, что можно чихнуть, но из-за нарушенного обоняния Юнги не сразу понимает, чей это запах. Сердце заходится в бешеном ритме даже сейчас, спустя несколько часов и на расстоянии. Простое осознание, что его брат обрёл счастье, греет потрёпанную душу. Для него больше ничего и не надо. Боль. На протяжении долгих трёх минут, которые текли словно вечность, боль становится единственным, что он ещё способен чувствовать. Темнота вокруг, какой-то пробирающийся под кожу озноб, судороги, сводящие все движения к нулю, и боль. Распирающая изнутри, разрывающая колено и стреляющая в самых неожиданных местах боль. Она разливается по телу и иррадиирует в виски, заставляя жмуриться так сильно, что перед глазами в темноте начинают плясать белые точки. Хосок ушёл, забрал с собой его, Юнги, семью и напоследок оставил эту боль. Тупую, режущую, зудящую, стреляющую – уже неважно. Физическая боль не сравнится с тем, какую пустоту волк ощущает внутри. В тот месяц вместе с изломом костей изменилась и жизнь Юнги. Волк внутри него помнит только рык, стреляющую боль, жуткий хруст. А человек видит раздробленное колено, открытый перелом и вывернутую ногу. Удивительно, что он до сих пор ходит. Удивительно, что не умер от болевого шока и трёхдневной лихорадки на холодном футоне в окружении последних частиц любви брата. Спустя месяц после изгнания из стаи – Юнхён скорее грудью встанет на защиту брата, чем позволит убить его – Мин стоял у самой чащи, на её границе. Он не заходил на территорию своей бывшей стаи, принимал подавители запаха, которые стали для него первой неожиданностью в этой городской людской суете. Лес не принимал его обратно. Тогда волк внутри только прижимал уши к голове и скулил тихо под рёбрами, но Юнги пытался. Видит Бог, он пытался перекинуться в животную форму, но больное колено подвело и подкосило наполовину принятую форму волка. Боль тогда адски жгла и невыносимо трепетала по нервам, разносясь вместе с кровью по всем тканям и органам. Юнги чувствовал, как его выворачивает изнутри, как глаза покалывает от пульсирующей тьмы вокруг. «Хромота останется», — голос врача из города, который даже и не подозревал, что перед ним настоящий оборотень. Волк, которому одной фразой почти перечеркнули всю жизнь. Хромой. Беспомощный. Никому ненужный. Только спустя время Юнги смог приспособиться жить так, как сейчас. В полупустой квартире – потому что ему с вещами много места и не нужно; один – потому что так легче справляться с болью; с самой настоящей человеческой работой – потому что деньги, как оказалось, нужно добывать своим трудом каждый месяц. Лекарства для заглушения страданий и ноющей пустоты врач выписывает ему на регулярной основе – потому что «с таким переломом Вам ещё повезло, господин Мин, что вы вообще смогли на ноги встать». И он даже привык к одиночеству. Ему никто и не нужен... Ну, если только один конкретный Пак Чимин под боком. ㅤ ㅤ ㅤ

🌒🌓🌔🌕

ㅤ ㅤ ㅤ Тэхён забредает в ту часть города, где меньше фонарей. Тротуар местами неровный, заборы у некоторых домов покосились и почти развалились, свет кое-где в окнах ещё горит, и это не может не радовать. Успокаивает то, что его альфа – а называть Чонгука своим альфой оказывается приятно до утробного мурчания – идёт рядом и готов в любую секунду заслонить своим телом Тэхёна. Неважно, кот мимо пробегает или бомж с ножом. Двухэтажный небольшой коттедж хальмони находится в самом конце улицы вместе с небольшим пустым загоном. Кромка леса совсем недалеко от забора загонов, но до первой линии деревьев идти ещё минут тридцать, не меньше. Чонгук неодобрительно поджимает губы, но ничего не спрашивает. Тэхён сжимает его ладонь одной рукой, а второй отгоняет от лица редкие снежинки – похоже, весна и вовсе не собирается вступать в свои законные права. Снег липнет к одежде и волосам, но теплота тела волка рядом согревает так, что становится жарко от одной только мысли. Загон раньше служил для выгула козочек и куриц, которых разводила бабушка, когда ещё могла сама за ними ухаживать. Сейчас же он радует только своим наличием и покосившимися деревяшками. Омега останавливается напротив дома и задирает голову – окно в его комнату плотно закрыто и зашторено, словно Тэхёна там никогда и не было. Свет нигде не горит, хотя обычно бабушка не спит в такое время – на часах всего семь вечера. — Что-то не так... — Тэхён отступает на шаг и впечатывается спиной в грудь Чона позади. Омега сжимается до размеров маленького клубочка в тёплых объятиях, позволяет оборотню обогнуть его и первому пройти в дом. — Чонгук, твоя рука... Но волк только дёргает головой и отмахивается. Тишина улицы давит на плечи, и Тэхён спешит вперёд, цепляясь пальцами за подол кофты альфы. Чонгуку такой расклад определённо нравится – его омега, его маленький человечек, наконец рядом и цепляется за него, как за спасательный круг, что сможет вывести его из шторма. И Чонгук выводит: сначала они медленно подходят к крыльцу – Чонгук не чувствует ничего; когда через несколько минут упорного стука, альфа толкает дверь ногой, и та открывается медленно и со скрипом – никого нет и опять же ни толики запаха. Смутные опасения закрадываются в душу, но Чонгук предпочитает молчать. — Хальмони? — омега делает несколько шагов по прихожей и сразу спешит на второй этаж, перепрыгивая через ступеньки. Чонгук перед этим легко сжимает тонкие пальцы своими, говоря, что опасаться нечего. Дом пустой, но сказать об этом Тэхёну альфа не может. Не хочет причинять ещё больше боли своими словами – лучше уж пусть человек сам убедится в этом. Тэхён идёт вперёд, порывается поскорее подняться наверх по лестнице, не обращая внимание на скрипучие ступеньки и отсутствие мелких вещей, которые раньше занимали в доме много пространства. Омега не обращает внимание на диван в гостиной напротив входной двери – оттуда сняли мягкий плед и накрыли его прозрачной плёнкой, словно выставили на продажу. Больше нет красивых тюлей в цветочек на окнах, нет столовых приборов в шкафах со стеклянными дверцами – тут больше нет ничего, кроме остатков мебели и темноты. Человек задыхается, пока трясущимися руками пытается открыть дверь в комнату бабушки. Чонгук остаётся на первом этаже, не решаясь переступить дальше порога. Ему неуютно в давящей тишине дома, где вырос его истинный. Неуютно от подпирающего ощущения – скоро стены сотрясут рыдания его маленького омеги. Чону не хочется слышать их, не хочется видеть слезы на нежных щеках. Волк прикрывает за собой дверь, чтобы не нести в дом сквозняк и прижимается спиной к стене рядом. Он слышит осторожные шаги наверху, но не спешит подниматься следом. Страшно. Жутко. И Чонгук понимает, что это такое – терять что-то родное, что-то такое, что придавало силы жить и двигаться дальше. Сначала это был папа, по которому тогда ещё маленький Чонгук не горевал, а теперь готов глотки разодрать любому, кто посмеет обидеть его родителя. Потом это отец, за которым хвостиком бегал Хосок, а позже начал и Чонгук. И сейчас, пока его человек медленно продвигается по пустующей комнате наверху, волк скатывается по стенке на первом этаже и кусает себя за губы, стараясь сдержать эмоции. Он же должен быть сильным, да? Что-то сверху глухо падает на пол, и оборотень срывается с места. В несколько широких шагов перескакивает все дощатые ступеньки, держась за стену здоровой рукой, залетает в комнату с распахнутой настежь дверью – Тэхён сидит у самой кровати и смотрит на свалившуюся с прикроватной тумбочки фотографию в небольшой ажурной рамочке. Почему-то её оставили здесь, никто не выбросил её вместе с другими вещами. — Почему тут никого нет, Чонгук? — и омега задирает голову, смотрит стеклянными, лишёнными всякой жизни и осознания глазами. Чонгуку больно за такого человека, но он не спешит подходить – хочет, чтобы Тэхён сам решил, что ему сейчас нужнее. — Бабушка обычно всегда сидела у окна в кресле и читала. И Чонгук смотрит вперёд в том направлении, в котором указывает омега. Там действительно окно, но теперь уже без лёгкой тюли, и кресло с покрытыми пылью подлокотниками, а чуть подальше целый книжный шкаф с классикой. Постельное белье не забрали, но кровать тоже накрыли полупрозрачной плёнкой. Тэхён всхлипывает тихо, тянется, чтобы подняться самостоятельно на ноги. Хочется крепких объятий, удушающих и сильных. Хочется поскорее сесть в теплое кресло и залезть с ногами на колени, уткнуться носом в пахучую жилку и втягивать, втягивать... Омега выходит из комнаты бабушки и идёт дальше по узкому коридору. Ещё несколько дверей. Тихий шёпот Тэхёна оповещает Чона о наличии здесь туалета и небольшой ванной комнаты с раковиной. Последняя дверь скрипит, когда омега открывает её. В ней ничего не менялось с тех самых пор, как Тэхён приехал сюда около полутора лет назад. Только в этот раз мебель накрыта плёнкой, тюлей нет и небольшой чемодан ютится у самого порога – там наверняка несколько тетрадей, книги, долгосрочные предметы личной гигиены, кое-какая личная одежда, фотографии. — Обнимешь меня? — Тэхён скулит у самого края кровати, судорожно стягивает с подушек и заправленного матраса плёнку, морщится от пыли, но скидывает её на пол. Забирается с ногами в тёплый кокон из одеяла и сворачивается. — Пожалуйста. Чонгук ложится рядом. Гадать, что случилось с бабушкой, Тэхёну не нужно. Стоит только уточнить, где её могила и сможет ли он как-то забрать этот дом себе в память о ней. Хотя бы оставить после бабушки какой-то след в этом городе и в своём сердце. Чонгук чувствует, как омега тут же обвивает его руками и ногами, пытается вжаться в его тело и позволяет сделать это. Он пропускает ситуацию сквозь себя, гладит напряжённую спину ладонями и целует мягкую макушку. Тэхён пару минут лежит молча, вздрагивает от постороннего шума с улицы, прячет лицо на груди своего альфы и между тем старается не заплакать. — Она часто покупала мне то, что было не нужно, — Тэхён сипит куда-то в ключицу и посылает этим лёгкую вибрацию по коже. Чонгук осторожно приподнимает его лицо за щёку. — Например, когда я был маленький, то постоянно просил у родителей много мягких игрушек, но они говорили, что я слишком взрослый для них. А бабушка слышала и покупала мне всё, хотя потом у неё оставалось совсем мало денег для разведения животных здесь. Вместе с бабушкой умирает и Тэхён, но его в реальности удерживают сильные руки и любящие поцелуи-бабочки, что сейчас порхают по всему лицу: губы Чона целуют везде, куда попадают. Сначала во взмокший лоб, потом в веки, чуть ниже глаз слизывают солёные дорожки, в кончик носа, верхнюю губу, потом в нижнюю... Тэхён улыбается, когда поцелуи спускаются к подбородку и шее. Тихо хихикает, когда волк утыкается носом в жилку и замирает, подтягивая омегу ближе к своему крепкому телу. Чонгук урчит под ним, и человек медленно расслабляется под натиском объятий и поглаживаний тёплых ладоней. Это успокаивает. Чонгук успокаивает. Тэхён в тот вечер рассказывает много: про детство, когда он много падал и раздирал коленки в кровь; когда сломал себе руку, пытаясь научиться летать, как птицы; как они оба смеялись, пока маленький, только родившийся ягнёнок пытался встать на дрожащие ноги, но попытка провалилась сразу же. Тэхён рассказывает, как раньше на подоконнике в этой комнате стояло много цветов в горшках, но омега постоянно забывал их поливать – все они быстро умерли. Чонгук слушает, впитывает каждое слово и дарит поцелуи, которые дарят тихое счастье. Тэхён засыпает... но тут же просыпается. Ноги вновь несут вперёд, преодолевая препятствия в виде толстых корней, веток, кустов, что так и норовят залезть в глаза и рот, задевая скулы и волосы. Тэхён кричит, отбивает, отмахиваясь, бежит вперёд, спотыкается и падает. Кровь струится по разодранным ладонями и коленкам. Её запах смешивается с запахом хвои, сырости и пожухлой прошлогодней листвы. Ступни нестерпимо жжёт, как будто омега бежит по расплавленному железу или по горящим углям костра. Маленький волк бежит впереди на несколько метров, омега не может его догнать. Он даже не знает, почему бежит за ним, раздирая ступни в кровь. В груди почему-то тяжело. Тэхён протягивает руку, бежит ещё быстрее, пытается ухватить малыша за торчащий хвостик, но неожиданно острые зубы со всех сторон начинают угрожающе клацать, вой катится практически по всему лесу. С крон деревьев пикирует стая черных воронов, противно каркая и намереваясь уцепиться длинными когтями за волосы. Тэхён протягивает руку, потому что маленький щенок оглядывается через плечо, скулит и ускоряется, а у омеги сбивается дыхание и путаются ноги. Острые когти царапают лодыжку, и человек вскрикивает, теряет равновесие. От боли в глазах темнеет. Тэхён понимает, что падает. В затылке пульсирует после удара о торчащий корень дерева. Волчонок останавливается где-то через несколько метров от падающего человека, хочет подбежать обратно и помочь, но тень над бессознательным телом Тэхёна заставляет малыша испуганно прижать ушки к голове. Омега ещё несколько метров катится по липкой болотной жиже. В сознание приходит, когда над ним уже разверзлась пропасть, а длинные пальцы цепляются в отчаянии за торчащий корень жуткого раскидистого дуба, растущего прямо на краю болота. От него несёт смертью, останками и чем-то до гнусности гнилым. Тэхён подтягивается за корень и неумело двигает ногами, пытаясь встать на твердую землю, но все его попытки заканчиваются тем, что ноги увязают в гнилых листьях, а сам омега скатывается к болоту. Когда на вершине холма что-то клацает, Тэхён вздрагивает. Глаза невольно всматриваются в непроглядную темноту. Пальцы сильнее сжимаются на корне, подтягивая дрожащее тело выше. Чей-то силуэт делает плавный шаг в сторону омеги. Протяжный вой – единственное, что человек слышит, когда от ужаса холодеют и разжимаются пальцы. Тэхён просыпается рывком, бьётся в истерике и пытается вырваться из сильной хватки неизвестного. Кто-то держит его, прижимает к кровати и не даёт сделать полноценный вдох, отчего омега внутри начинает бесноваться и вырываться. Крик разносится по незнакомой спальне, и Чонгук рывком просыпается следом. Волк видит, как его маленький человек бьёт его кулаками по груди, плачет с закрытыми глазами и пытается вырваться. Лицо красное и заплаканное. — Э-эй, маленький, — взволнованный голос Чонгука действует, как катализатор. Хватка ослабевает, как только Чон понимает, что делает больно своими собственными действиями. Даже одной дееспособной рукой он может задушить в своих объятиях хрупкого человека. — Тэхён, это я. Я. Взгляд омеги мечется по комнате: в ней пусто и темно, а он помнит, как в той комнате, где он просыпался раньше, потолки были немного выше и пахнет совсем по-другому, а ещё напротив кровати висят шаманские обереги, а здесь только пустота. Дыхание приходит в норму после нескольких слов Чонгука и его успокаивающих объятий. Оборотень не выпускает из рук, продолжая гладить дрожащую и взмокшую спину омеги, тянется, чтобы успокоить его лёгким поцелуем в лоб, а Тэхён ластится под руку и вжимается в крепкое тело, требуя большего. — Прости меня, Гук-и... И этот нежный, заплаканный голос, сокращение его имени и объятия успокаивают волка. Пальцы человека на секунду сжимают простыни под двумя телами. — Я хочу обратно к нам домой... И Чонгук снова улыбается: его омега хочет к ним домой. Сердце трепещет где-то под рёбрами, не в силах занять своё законное место. Эти слова, что он хотел услышать, становятся сбывшейся маленькой мечтой. Тэхён целует крепко и с чувством, оставляя и на щеках Чонгука мокрые отпечатавшиеся дорожки от слёз. ㅤ ㅤ ㅤ

🌒🌓🌔🌕

ㅤ ㅤ ㅤ Недалеко от двухэтажного коттеджа в тридцати минутах ходьбы располагается кромка леса. Чимин, кусая собственные пальцы, напряжённо вглядывается в темноту чащи, словно пытается что-то там разглядеть. Чувство чего-то плохого, стремительно надвигающегося не отпускает, и омега продолжает гипнотизировать взглядом пустое пространство. В голове – ничего, кроме страха и отчаяния. Даже мысли об альфе с лисьими глазами не могут полностью изгнать тревогу из его потрёпанной души. С него точно хватит страданий. Но в темноте блестят жёлтые глаза, и Чимин пугается, когда видит их. Они не моргают, смотрят внимательно, словно вынашивают какой-то план. Неровная походка волка у самой кромки леса и клочками отсутствующая шерсть не видны так сильно на большом расстоянии, поэтому убедиться, что это точно тот, про которого Паку и подумать сейчас страшно, нет возможности. Сердце бешено стучит у горла, и пальцы трясутся в попытках удержать в себе эти порывы истерики. — Чимин-а? — тихий голос Тэхёна с кухни доносится сквозь пелену, но омега стирает из уголков глаз слёзы и поворачивается на летней веранде в сторону Кима. — Всё хорошо? И что ему сказать? Пак просто кивает, кидая косой взгляд в сторону чащи. Никаких волчьих жёлтых глаз и силуэта животного там нет. Скорее всего, его даже там никогда и не было. Всё в голове. Как воображение, что подкидывает Чимину ещё больше идей для очередной истерики и возвращения кошмара из прошлого. Омега проходит в двери и скрывается на кухне, помогая Тэхёну рассортировать еду для всех членов стаи. Чимин даже не подозревает, что где-то там в чаще скрывается волк: большой, но еле стоящий на ногах – у уголков его губ скапливается слюна, шерсть обвисает клочьями, а судороги, поражающие тело всё чаще, ухудшают и без того шаткое положение. Вертлявые следы волка то и дело наслаиваются друг на друга, вдавливают ветки с мягкую после дождя почву, натыкаются на корни деревьев. От скопившейся слюны хочется подавиться и умереть на месте, но такие испуганные глаза омеги альфа хочет видеть прямо перед собой. А для этого нужно подобраться ближе. ㅤ