Желтушники

— Когда-нибудь я вернусь. — Когда-нибудь мне будет похуй. — Значит, сейчас нет? — Я тебе последний раз говорю. Мне все равно. Ты можешь ехать один. Можешь ехать с ними. Оставь, — Рыжий сжимает кулаки сильнее, — меня в покое и уебывай. Куда ты собрался там… — В Пекин, — Хэ отвечает без промедлений, словно ждал этого вопроса. — В него. Тянь смотрит на Рыжего испытывающим взглядом, как будто давая шанс: скажи что-то. Я же вижу, что-нибудь да осталось. Это не точка. Мы оба знаем, что не она. Скажи что-нибудь. Ты не можешь ничего не сказать. Рыжий может. Он может запросто выкинуть средний палец перед лицом Хэ. Проще некуда, так он подумал. Но, эти мысли никак не вязались с тем, что рука, выставленная почти вплотную к чернявому пиздаболу, никак не хочет опускаться. Как будто ему нужно продолжить это движение, коснуться. И не ясно, как: то ли, по щеке погладить, то ли врезать по ней. — Пошел нахер, мажорчик, — Рыжий вяло опускает руку и отворачивается буквально на секунду, чтобы потом снова крутануть башкой в сторону знакомого голоса. — Значит, все равно тебе? — Да, — Шань кивает головой, не сводя взгляд с лица напротив, и, как будто сам себе, добавляет, — абсолютно. — Я вернусь. Однажды. — Надеюсь, однажды ты сдохнешь.

…

Тварь оказывается на удивление тяжелой, словно вместе с силой у желтушников прибавлялись кости, жир, пара лишних кирпичей в брюхе, словом, — все, что может добавить тяжести к грузу. Шань - не из сопливых, да и что уж говорить, он делал так всю жизнь: сначала думал, потом делал. А потом понимал, что плохо подумал, но выбора уже не оставалось. Вот и сейчас он, не отклоняясь от своих установок, делает все так же как обычно: думает, что идея норм, взваливает на себя тело желтушника, а подходя к бункеру, понимает, что кони двинет то ли от страха, то ли от тяжести, но выхода нет: оставить его у бункера, — значит, подвергнуть опасности целый лагерь, а убить мразоту пока нечем. Где-то в глубине замерзшего сердца в довершение последней мысли облегченно разжимается нерв. Но, Рыжий спешит сжать его обратно. Шань вообще не был сердобольным. Он не питал жалости к тварям. Просто не мог, потому что смерть его матери стала переломным моментом. С того самого дня он не был просто Шанем. Он стал человеком, грызущим глотки за свободу, скалившимся по поводу и без. А еще, он стал тем, кто не жалует желтушников. Умоляющий писк интуиции подсказывал что то, что он собирается сделать, делать в общем-то, не стоит. Шань не считал себя гением. Нет, конечно, иногда считал, но сегодня его спасла удача. На входе в южное крыло дежурил парень из 102 бокса. Эта камера известна тем, что в ней проживают два самых грандиозных раздолбая, которые умудряются попадать в самые идиотские ситуации, но, что важно, — всегда самостоятельно из них выбираться. Наверное, думает Рыжий, их за это здесь и держат, — находчивость, и смекалка. Так что, идиотами их не назвать, но и дотошными они не были. Бойцы пропускают его внутрь, не задавая лишних вопросов, с огромным мешком, который Рыжий кое-как волочит по земле. А простенькое оправдание сошло за истину. Он тогда сказал, что в мешке тащит раненого бойца, которому желтушники повредили роговицу, и для их же блага им лучше не видеть зрелища, скрытого под черной тканью. Парни, слава богу, оказались не любителями кровавых зрелищ, поэтому мирно согласились не проверять. Везение Шаня на этом не заканчивается: в южном крыле все, кто вообще мог быть сейчас в коридоре, были у себя в боксах: готовились к ночной вылазке. Поэтому дотащить тяжеленное тело до своей обители было не так уж и трудно. Однако, на этом действительно все. Потому что до конца действия препарата осталось 10 минут, тело лежит на полу, и уже скоро начнет бегать по бункеру в поисках свежего, еще дышащего мяса. Рыжего прошибает холодный пот. Кажется, он только сейчас в полной мере осознал, что сделал. Всегда так и было, и Рыжий, конечно, в духе собственных традиций, сначала сделал, а уже потом подумал. Он глянул на мешок еще раз. — Хорошо, — Шань со свистом выдыхает, проводя рукой по взмокшим волосам. Он скидывает с себя куртку и, не теряя времени, принимается за работу. Хорошо, что в нескольких метрах от бункера стоит небольшой склад. Все удобства донельзя продуманы, просто до мелочей. Там Рыжий добыл мешок (в таких мешках обычно они с бойцами несли большой улов, который не помещался в рюкзаках, как, например, оружие, крупные запчасти, канистры и так далее), в который засунул желтушника, а еще веревки, два рулона скотча и несколько тряпок. Возможно, там было еще много полезного, но острые ограничения по времени не позволяли такую роскошь, как тщательные поиски. Что ты делаешь… Чтотыделаешьчтотыделаешьчтотыделаешьчто… Рыжий, прекращая нагонять жути, хватает небольшую тряпку, — одну из тех, что добыл на складе, — и вытирает с лица желтушника запекшуюся кровь. Получается с трудом, но за водой идти совершенно нет времени. Хотя, и на это время вряд-ли есть. Мо это казалось чем-то необходимым, будто этого хватит, чтобы у него пропало ощущение что в боксе лежит тварь, которая всего час назад жрала человеческое мясо у него на глазах. Он приподнимает тело, окончательно стаскивая с него мешок. Приходится делать все резко, потому что 9 минут это едва ли половина того времени, которое вообще реально потратить на всю эту возню. И справиться с этим одному, — что-то из рода фантастики. От неуклюжего движения желтушник плашмя ударяется головой об пол. С маленького расстояния не страшно, но Шань на миг невольно морзщится, как будто сам секунду назад впялился затылком обо что-то твердое. Дверь с треском захлопывается, когда Рыжий понимает, что фортуна посылает его нахуй. Сзади сыпется какой-то хлам, с оглушительным грохотом ударяется об дверцу железного шкафа. Шань крупно вздрагивает и оборачивается почти сразу уже предвидя вполне себе нормальную реакцию. - Не психуй! - спешно выставляет руки, когда Ти теряет устойчивость от шока и падает на стену. — Ты… — у друга явно не хватает слов, в то время как Рыжего накрывает слабая паника, — че делаешь… А.... Секунда - глаза в глаза, и Ти дрожащими руками дергается к шкафу. Рыжий, не помня себя от ужаса, вскакивает и с шумно захлопывает приоткрытую дверцу. Там дробовик. Напуганные люди часто творят фигню, а у Ти в шкафу гребаный дробовик. — Ты ебанулся. — Фао, видимо осипший от страха, способен только на отрешенный шепот. Рыжий мечется глазами от друга к зараженному и Фао смотрит на него так, словно впервые видит. 8 минут. — Только не паникуй, Ти, я умоляю. Дай я все объясню. — Объяснишь?! Ты рехнутый гандон! Рыжий неожиданно перенимает мандраж от друга. Пытается поймать его, когда тот начинает панически метаться по блоку, хотя сам прекрасно понимает, что если Ти не будет ходить, скорее всего, его самоконтролю вообще наступит конец. — Ты ебнулся, — повторяет Ти, словно под гипнозом. Он трясет башкой, оголтело уставившись на бешено бьющуюся жилку на шее желтушника, — Ебнулся… Ебнулся, ТЫ ЕБНУЛСЯ! — Не ори, сука, услышат же, — Рыжий бегло косится на железную дверь. — Блять. Ты труп. Я труп. Мы оба трупы. — Ты не помогаешь! — Рыжий дергано третглаза, еле-еле справляясь с накатившей жутью. До того, как объявился приятель, ему казалось, что он все делает правильно. Но, с приходом Ти, его глаза словно вновь начали видеть картину в правильном свете. Кого он пытался спасти? Человека? Единственного человека, которого можно было спасти, он убил, пытаясь облегчить его участь. А анестетики, те самые, что на вес золота, он втыкает во всяких зараженных тварей, а затем тащит их в бункер, единственное безопасное место. Оно перестало быть безопасным десять минут назад. — Ты уебок, - взывает к разуму, пялясь зелеными и полными ужаса, глазами, - тут же людей дохера. В соседних камерах, в отсеках, людей как грязи… Чем ты думал? Шань дергается в сторону рюкзака, решив больше не терять ни минуты. Ценнее анестетиков в этом мире теперь только время. И его нельзя тратить впустую. Рыжий психованно запускает руки в рюкзак и бросает, попеременно пытаясь дышать и не поддаваться панике. Он не сопливая девчонка. Знал, что делал - знал, на что шел. Если уж решил спасти кого-то, спасай до конца. — Я ебу что ли?! - огрызается, - Не знаю, чем, хуем, блять! Его вязать надо, прекрати психоз! — Шань пытается собраться с духом и сосредоточиться на деле. Вот только, крики Ти мешают сообразить: скотч, веревка, тряпки. Веревки, тряпки, скотч. А что с ними делать, — не ясно. — Да ты сам орешь! — Фао колотится всем телом, выкрикивая фразы с такой громкостью, что слышать могли бы все соседние отсеки. — Да я в курсе, мать твою! — Ты как его сюда припер?! — Да я помню что ли?! — Рыжий уже 1000 и 1 раз пожалел, что не оставил тварь умирать на холоде. Дело приобретает все более скверный оборот, когда осознание действительности липким страхом сковывает тело. Осталось каких-то 6 минут. Это не время, это даже не срок. Это приговор. Он вытряхивает все, что может помочь в фиксации чудовища, раскидывает на кровати. Башка гудит от истеричных криков Ти, которые могут привлечь кого-то снаружи. И если так, то им вообще всем тут хана. — Да в смысле не помнишь?! Я его тащил, что ли?! Ты как через охрану прошел?! — Они пропустили! Не знаю, напиздел им, что это раненый боец! — Уебки! — офигевше взвизгивает Ти, и у Рыжего закладывает уши. - Кончай истерить, Фао. - Пошел нахуй! Фао мечется по комнате, как ужаленный. Он делает еще пару психованных поворотов по полу, а затем дергается к Рыжему и, схватив его за одежду, умоляюще говорит: — Давай, — он кое-как контролирует севший голос, — его пристрелим. В башке ярко вспыхивает "НЕТ", когда Рыжий открывает рот. Он пытается говорить рационально. Пытается даже сам в это верить. — Нельзя, на выстрел могут сбежаться командующие. — Так мы его вынесем и там прикончим. — Не вынесем, — Шань стеклянными глазами уставляется на друга и тот поражается страшной догадкой. — Чего?! — руки разжимаются на чужом свитере так же резко, как вцепились. — У нас 4 минуты. Не успеем. Дальше - не до разговоров. Фао - за ноги, Шань - за плечи. Вяжут молча, но когда Рыжий сует в рот зараженному импровизированный кляп, Ти передергивает плечами и сдавленно матерится. Желтушники очень сильны, так что для надежности стоило и саму кровать привязать к чему потяжелее. Однако, ничего тяжелее кроватей в боксах не было. Когда Мо вместе с Фао, пытаясь отдышаться, вместе укрепляют узел, Рыжий вспоминает про скотч, быстро, почти не соображая, достает ножик из заднего кармана, разделывает клейкую хреновину. — Зачем? — Лишним не будет, — Шань обхватывает голову зараженного, приподнимает, обматывает скотч вокруг, в том месте, где смыкается челюсть. Обматывает скотч вокруг рук и ног, - чтобы наверняка. Разнести кровать зараженному ничего не стоит. Разломать чужие ребра до крошек - тоже. — Еще долго? — на выдохе сипит Ти. Шань вскидывает глаза на Фао, открывает рот и в этот момент кровать резко дергается, создавая противный скрип по полу. Потом еще раз. Действие препарата кончается и из-под плотно закрепленного кляпа доносится приглушенный птичий скрип. Они это сделали. Они правда это сделали. Зараженный в боксе. Он привязан к койке Рыжего. Живой. — Блять, — Шань распахивает глаза, опирается на колени, и судорожно выдыхает в пол. Он еще не верит, но скоро его в эту суровую реальность окунет с головой. Сейчас главное - прийти в себя. Он на шоке вообще ничего не соображает. — Блять?! Блять и все?! — Ти, наоборот, видимо, отойдя от пережитого кошмара, поднабирается сил, — Я тебя уебу нахер! — он кидается на Шаня и валит на другую койку. — Мы же уже его связали, истеричка! — Желтушник! В камере у нас! Ты вообще осознаешь, че ты наделал?! Ти бегло кидает взгляд на желтушника, который бьется в агонии на соседней кровати. Конечно, зрелище не из лучших. Тот дрыгается в конвульсиях, грудная клетка скачет словно отдельно, а больные желтые глаза, кажется, тоже готовы выпрыгнуть наружу. Они были огромными, разъяренными и злыми. Из-под скотча и тряпок стремитсянаружу противный птичий голос. Все его манипуляции похожи на то, когда в очень узкую и неудобную клетку пихают дикую птицу, летевшую кормиться. И она пытается выбраться, машет крыльями, кричит и пищит, долбит клювом прутья и иногда расшибает его до крови. В звенящей тишине звуки неистового скрипа кровати четко ознаменовывают конец нормальной жизни. По крайней мере, у этих двоих. Ти пялится на свои руки и, спохватившись, мчится в общую ванную смывать кровь желтушника, которой перепачкался в процессе связывания. Рыжему тоже пора бы, потому что на его руках, в отличие от Фао, была человеческая кровь. Он сидит на койке еще 20 бесконечных секунд, а затем встает и лениво плетется к твари. Не знает, зачем это делает, просто наблюдает, как тварь дергается и пытается кричать. Сердце екает, когда веревка на ногах чуть шевелится. Беспокоиться не о чем: закрепили надежно, само не развяжется. Разве что только, тот порвет их с концами, и тогда, пиздец всем в этом боксе. Но, это в лучшем случае, а худшем, — тварь выберется наружу и пожрет кого-нибудь извне. Тогда все узнают о том, кто привел его в бункер и, если не убьют, то изобьют основательно. Или выебут включенной бензопилой. От последней мысли становится жутко. Он наслышан, что один из верхушки специализировался на изощренных пытках во Вьетнаме. И где-то в шкафу он до сих пор хранит у себя зубы, которые выдернул у чела с контрразведки. Мо подходит к желтушнику вплотную. Смотрит на свою рану на руке, которая вновь открылась от резких манипуляций, стягивает с нее импровизированный бинт и подносит к носу зараженного. Того подкидывает на кровати, отчего она сдвигается на 2 сантиметра влево. Тварь сворачивает голову в сторону крови и кровать перемещается еще на сантиметр. Шань подскакивает от неожиданности, прячет руку в карман и плюхается на койку. В пустом вакууме из отголосков и мыслей впитывает загнанное желтушное дыхание. Господи. Его зубы сжимаются под кучей кляпов, когда дикий птичий писк из глотки рвется наружу. Рыжий просто смотрит, откинувшись затылком на стену. Отстраненно думает: кровать Ти так не скрипит. — Ну и нахуя ты это сделал? — Ти появляется в дверном проеме чистый, без кровавых подтеков на руке и лице. И уже более спокойный. Кидает Рыжему спиртовые салфетки, — Тебе острых ощущений не хватает? Рыжий не понимает и половины того, что с ним происходит. Он смотрит на зараженного - и не видит. Вслушивается в зажатые тканью крики - и не слышит. Чувствует, что надо убить, но не станет. Рыжий говорит в пустоту, прекрасно понимая, что Ти не поверит. Говорит просто чтобы как-то оправдаться: поступок зверский и оправданий нет. - Он меня не кусал — Че? — Ти охуевает настолько, что так и зависает с приоткрытым ртом. И Рыжий вдруг понимает, что это единственная причина, по которой он все еще жив. Повторить судьбу Гуя - нефиг делать. — Он меня не кусал. Я решил, — он сглатывает, пытаясь побороть расшалившиеся нервы, — что он может быть полезен. Что над ним можно ставить… Ти, распахнув рот, ждет продолжения несусветной охинеи. ЧТО ТЫ НЕСЕШЬ?! Рыжий отрезает: — Нет, нельзя. В смысле, наверное, можно, но не… стоит. — Ты его для экспериментов притащил? Рыжий уставляется на Ти, дергая ухом, когда желтушник создает на кровати новый скрип измотанных пружин. — Забудь, что я сказал. Фао кидает затравленный взгляд на монстра, терзающего веревки всеми возможными силами, смотрит на Рыжего. — Быть того не может. — Ты о чем? — Мо нахмурился в своей излюбленной манере и чуть выдвинул челюсть. — Что он тебя не кусал. Шань нервно дергает плечом. Картина еще свежая, выжженная в памяти раскаленной кочергой: тварь напрыгивает сверху, вжимает ладонями в снег, скрипит осипшими связками. Рыжий погружается в воспоминания все глубже, пока его снова не начинает тошнить. Мотает башкой. - Не стал он, короче. — Не стал? — Ти поднял бровь, наморщив лоб словно старый дед, — не стал, типа, передумал?! — Я ебу что ли? — Шань устало поворачивает голову к другу, — Я вколол ему анестетик, он упал как куча говна. А дальше, — вот. Рыжий врет напропалую. Он знает, что Ти может снова начать докапываться, но не может рассказать ему о том, что он там видел: если расскажет, то над ним точно начнут ставить опыты. Потому что такое поведение желтушникам несвойственно и у них мозгов нихрена нет, они не могут думать, а тут - происходит такое. Они будут изучать его, потому что любое отклонение от нормы - повод для веры, которая в их сердцах подохла, вместе с дымом пахучих сигарет и ускользающим прошлым на больных капиллярах. Потому что эта случайность может подарить десяткам сотен людей мнимую надежду, а Шань в сказки не верит и надеяться на случайность, — самая большая глупость, на которую вообще способен человек. — Он уже не человек, — вдруг выдает Фао. Мо, на секунду потерявшись в пустоте, потерянно смотрит на друга. На языке вертится: заткнись, замолчи нахер. Вслух он говорит смиренно. Правильно: — А то я сам не вижу. — Сколько ты надеешься держать его тут? Кто он теперь, твой питомец? — Ти усмехается с примесью злости и, наверное, все еще не отпускавшего его страха, — Гав? У меня и ошейник есть. С бубенцами такой, помнишь? Рыжий подавленно молчит. Не надо учить его прописным истинам, как младенца. Он и сам знает, что это. Просто оболочка. Пустая оболочка, которая способна только на голод. Они не жалуют чувств, не испытывают эмоций, не чувствуют боли. И не боятся смерти. Все старания медленно теряют смысл.

…

Желтушник не спит. Разумеется, он не спит, куда там. Физически не может, такая уж у них особенность. Но, к счастью, верещать он прекращает: видимо, твари тоже могут выматываться, так что теперь он просто лежит, периодически дергаясь и создавая неприятный шум. Хотя, чего уж, от его нечеловеческого дыхания кровать и так ходит ходуном. Шань не спит тоже. Ти ушел на ночную вылазку, как и многие бойцы, а он сидит на матрасе, проклиная мир, себя, Хэ Тяня и пинцет, который на нервяке постоянно выскальзывает из рук. — Да не дергайся ты, блять, — Рыжий старательно сдерживает подпрыгивающее на кровати тело, пытаясь сосредоточиться на сочащейся ране. Тварь мечется из стороны в сторону, мешая процессу. Пулю нужно было достать в любом случае, так что сейчас Рыжий, пытаясь вспомнить тот недолгий период изучения азов медицины в Гонгконгском институте, старательно не обращает внимание на беспокойного пациента. — Ты хочешь, чтобы я плечо тебе отхуярил?! Он с ним разговаривает. Как с человеком, сука, разговаривает. Зачем все? Зачем? Зачем?! Уже поздно, ты же сам видишь. Рыжий мысли из башки выпинывает, заставляя себя не думать, и хвалит себя за стойкость. Он не проявляет эмоции, не психует, не делает ничего лишнего. Может, это и к лучшему. Гораздо проще забить на человеческое и вспомнить, что все же, врачи, — это люди без чувств. Они вправляют, зашивают, достают пули из желтушников. Да, почти каждый день этим занимаются. Если бы не Фао, который периодически пиздит все без разбору под слоганом «авось пригодится», то ни пинцета, ни медицинских швов, ни спирта, — ничего бы сейчас у Рыжего не было. Пришлось бы оставить как есть, либо тащить зараженного в госпиталь. Вряд ли врачи обрадовались бы такому подарку. Он зашивает плечо, которое виднеется из-под разрезанного ножом пиджака. Рыжий на панике совсем забыл снять одежду с желтушника, перед тем, как связать. И теперь приходилось работать с тем, что остается. Да простит его матерь модниц за такой вандализм в отношении брендовой одежды. Забавно, что желтушник с мордой Хэ Тяня носил пиджак, фирменную майку, стильные брюки. Словно его выдернули с очень важного заседания зараженных и он вот такой, весь нарядный, пришел к Шаню повидаться. А тут, — на те! Схватил пулю. Рыжий натянуто улыбается. Он заставляет себя веселиться. Смейся, идиот. Шань опускает голову, сделав последний стежок. Плечи начинают дрожать, а потом прорезается голос. Смех выходит нервный, ненастоящий. Как и все в этом ебаном мире. Пора бы прекращать видеть в нем человека. Когда Рыжий поднимает голову, под другим углом он замечает легкий блеск в районе напряженной желтушной шеи. Рыжий прикидывает: подарочек от подружки. За 5 лет, которые они не виделись, наверняка было много девчонок, которые желали его пометить. Между прочим, Хэ и сам такой хуйней промышлял когда-то. Типа, подарить ошейник, обозвать его цепочкой, вот и вся романтика.

…

— Сам носи хуйню эту, понял? — Тебе не нравится? — Мне ты не нравишься, — Рыжий делает упор на второе слово. — Сильно? — Хэ щурит блядские глаза в игривой усмешке. — Не представляешь, насколько. Тянь представляет. Представляет регулярно. Даже, чаще чем нужно. От этих представлений порой едет крыша. У них обоих она едет, кажется. На вытянутой ладони цепочка с двумя английскими буквами. Тонкая, серебренная, изящная. Сразу видно, — мешать не будет, заметной сильно тоже не станет. Да и потом, любые украшения это в принципе приятно. Особенно, когда они бесплатные. Да. Так мог думать кто угодно. Только, не Рыжий. — Смотри, — Хэ берет цепочку по-другому и, повернув ее надписью вверх, поднимает брови, — так пишется твое имя на английском. — Ну и нахера? — Красиво. — Че красиво? Хэ смотрит на Шаня с долей скептицизма. Чуть улыбается: — Все красиво, Шань. Солнце лижет его макушку. Чернущие волосы, искрящиеся на свету, длинные крепкие ноги в обтянутых штанах, черные глаза. Вот что действительно красиво. Рыжий так считает не сам. Это собирательное мнение, которое имеет вся школа. В общем, вся, конечно. Но, кроме Рыжего, разумеется. — Это фамилия, дубина. — Чего? — Тянь, чуть зависает, когда Рыжий тычет пальцем в цепочку. — Это фамилия. Не имя. — Я знаю, — мажорчик отмирает и, успевая сообразить, хватает Рыжего за палец до того, как он в привычной спешке одернет руку, — Я вообще, много про тебя знаю. — Ага, — хмуро кивает Шань, не оставляя попытки выдернуть клешню из лап хищника, — да ты вообще про всех все знаешь, бля. Тянь закатывает глаза в своем стиле. Это похоже на то, как закатывают глаза сучки в дорогих барах, в ответ на то, что их благоверные приносят им мартини без оливки. Он часто делает так, когда общается с непроходимыми идиотами. Хотя, из всех его знакомых идиотов непроходимым был только один. — Не про всех. Только про тех. — Хэ нагибается, приближаясь к точеному уху, — кто мне не нравится. Рыжий психованно дергает рукой, наконец высвободившись из мертвой хватки и отходя на добрых полтора метра. Хмурит брови. — Не психуй, малыш Мо. В целом, он хороший парень, — Хэ неопределенно вертит рукой в воздухе, — Ну, тот, кто мне не нравится. — Сильно не нравится? — М? — Сильно, говорю, — Рыжий распахивает глаза, демонстративно не смотря на Хэ, — не нравится? Прохожит, кажется, минута, или больше. Он не видит его лица, не видитс каким выражением он стоит сейчас, но точно знает: смотрит. И, вероятнее всего, тянет губы в ублюдской ухмылке. Когда Рыжий слышит усмешку, дергается, как от пощечины. Он вскидывает к Тяню яростный взгляд, но понимает, что тот вовсе не смеется. Даже не улыбается. Он стоит напротив, как и пять минут назад, но в его лице что-то сильно меняется. Словно, он только сейчас в полной мере осознал, что общается с идиотом и впрямь непроходимым. Словно он молча говорит «ты серьезно не понимаешь?». Рыжий понимает. Не хочет, но понимает. И дышать от этого не легче. — Сильно, — Хэ медленно облизывает подсохшие губы. Тянь подходит ближе и немного нависает сверху. Шань привычно дергается, думая, что пора кончать с цирком, но чужая рука уже ложится ему на плечо. Тянь добавляет: — Не представляешь, насколько.

…

Рука Рыжего застывает, не доходя до шеи зараженного. Тварь извивается, как может, брыкается и кусает скотч и тряпки, небрежно всунутые в рот, бешено пялится в серый потолок камеры Бессмысленное сражение. Борьба, в которую Шань не верит. От частого дыхания цепочка скользит вниз, за шею, и Рыжий на автомате дергается к ней - ловит, чтоб не закатилась. Когда цепь тонкой змеей катится по крепкому телу, Шань рассматривает ее пристально, даже с некоторой ноткой зависти. Дорого. Утонченно и дорого. Как и всегда, золотой мальчик. У него чересчур хорошее воображение. Шань не знает, есть ли эта самая подружка у Хэ, которая дарит такие милые вещицы, и была ли она вообще. Но, он продумал ее в своей голове настолько детально, что она казалась реальнее самого Хэ Тяня. Рыжий продолжает вытягивать цепь из-под майки и представляет: вот эта самая подружка с черными волосами, или блондинка, — любая подойдет, — на тонких шпильках подплывает к мажорчику. Обнимает его худенькими руками за плечи, достает цепочку и заходит ему за спину. Протягивает через голову и, надев украшение, осторожно застегивает его сзади, еле-еле попадая в застежку из-за длинных нарощеных ногтей. Эта цепочка повисает легкой нитью, сверкая как льдинка. А на ней болтается… То, что на ней болтается, Рыжий узнает не сразу, только примораживается взглядом к кулону. Буквы не потерлись со временем, не откололись ни в одном месте. Новенькие, как будто куплены вчера. Как будто день конца не наступал и вовсе, а ювелирки работают как раньше, выполняют заказы и чистят серебро до блеска. Как будто эта вещь так далека от крови, грязи, больного неба. От этого мира. Теперь этот мир светит желтым. В этом, желтом мире, сожаление становится частью будничной рутины. Ты жрешь боль на завтрак, обед и ужин. А запиваешь не кофе, не чаем. Даже не компотом. Просто водой, и иногда, — из-под крана. В этом мире у Рыжего встает ком в горле. Он пару раз мотает башкой, словно не соглашаясь с чем-то. Спустя долгие полминуты - поднимает брови и прикрывает глаза, делая глубокий вдох. Этот мир ломает Рыжего. На то, чтобы выдохнуть обратно, уходят, кажется, все оставшиеся силы. В этом мире он садится обратно на матрас, положив руки на согнутые колени. Не вдыхает. Вообще старается особо не дышать, потому что знает, что еще немного, и сиплый голос сорвется в унизительно-тонкую ноту. Еще немного, и все пойдет по пизде. Хотя, в этом мире теперь все идет по этому адресу. Он утыкается головой в сгиб локтя. Начинает снова дышать осторожно и тихо, глотая ком, который становится все тяжелее и тяжелее. Он жмурит глаза, чувствуя, что ткань тонкого свитера на руке, кажется, становится влажной. Теперь в этом мире спустя 4 года носят так и не подаренную цепочку.

...

Мо просыпается в темной комнате огромной студии. Здесь ничего не изменилось, как будто 4 года никто тут просто не появлялся. Мебель, положение одежды в шкафах, разбросанные у дивана книжки (вроде как самоучитель для начинающих гитаристов), и даже пыль лежала в тех немногочисленных местах, откуда ее не успела убрать прислуга. Обитель дьявола застыла на долгие несколько лет. Шань вертит голову в сторону и, не сумев определить, где лежит, поднимается в сидячую позу. У него были догадки, — гостиная, ванная. Сошел бы любой из этих вариантов, однако Рыжий ни на секунду не задумывался, что сможет себе такое позволить: не соседней подушке лежала чуть мокрая после душа голова, источающая запах вкусного шампуня. Они лежат на кровати. Пиздец. У Хэ мягкие влажные волосы, челка колышется от чуть слышных выдохов спокойного дыхания. Спокойного, — не яростного и сшибающего ребра в крошево, — спокойного, человеческого дыхания. Он спит с закрытыми глазами, как спят подростки, когда устают в школе от учебы, пиздабольства, драк иногда, и еще немного, — от себя самих. Хэ спал. И он не мог, определенно не мог видеть, чувствовать то, что Шань собирается сделать. Мо, осторожно дотрагивается до пульсирующей шеи. Она не горячая, просто теплая и мягкая, правда, немного попорченная неприятным шрамом. И пульс у него нормальный. Но, Рыжий не понимает, что не так. Тело чуть шевелится и Мо, опасаясь быть замеченным, в спешке отдернул руку. — Мо Гуань Шань, — сонно сипит Хэ, — тебе приснился кошмар? Рыжий небрежно бросает: — Кажется, да. Можешь порадоваться. — Маленький засранец, — ласково шепчет Хэ, — разве я хоть раз был рад тому, что тебе плохо? На «маленького засранца» Рыжий уже не реагирует. Мысли отрешенно клубятсягде-то в сознании, яростно споря с интуицией, которая уже не подсказывает, а верещит, что здесь реально что-то не так. Рыжий лениво поворачивается к Хэ. — Дай пораскину мозгами, мм, всегда? — Ты знаешь, что это ложь. — темные зрачки игриво блестят под освещением уличного фонаря. На фоне белоснежных белков радужка выглядит как хоккейная шайба на льду. Аккуратная и непроглядно черная. — Знаю, — Рыжий залипает в свое отражение, запечатленное в глазах напротив. Таких чистых и родных. Таких здоровых. — Тогда тебе не стыдно? Малыш Мо… — Спроси чего попроще, псина. Рыжий помнит, как 4 года назад лежал на этой же кровати и думал, что такие высокие потолки нужны мажорчику для того, чтобы дым от сигарет охватывал как можно больше пространства и не клубился внизу, а сразу убегал в вентиляцию. Он и сейчас так думает, вот только сигарет нигде не наблюдает. А раньше они всегда лежали рядом с кроватью, потому что после ночных кошмаров, — Рыжий знает, их было много, — Хэ просыпался в холодном поту и, только когда его подрагивающие руки касались пачки, его немного отпускало. — Я сказал так, потому что теперь у нас есть хотя бы что-то общее. Поэтому можешь порадоваться, проблемы сближают. — Мо невесело усмехается. — Ты о кошмарах? — Хуярах, — сипит Рыжий, потянувшись на кровати, — ты что, меня совсем не слушал? — Слушал, — уклончиво отвечает Хэ, — но это не одно и то же. — Ой блять, да то же самое. — Ну тогда расскажи. — О чем? — Что тебе приснилось. — Тебя, это каким хуем... — Ты сидишь на моей кровати, — Хэ перебивает и садится вслед за Рыжим, — это ли не близкий уровень… дружбы? Моя кровать, мои правила, так что теперь меня касается все. — Мне ты приснился, - отмахивается. — Тоже мне, кошмар! — Хэ театрально округлил глаза и нахмурил брови. — Почему ты сказал, что это не одно и то же? Хэ немного поворачивает свою голову, заставляя Мо сдвинуться так, чтобы их лица снова стали друг напротив друга. Тянь приподнимает бровь, осторожно вдыхает запах Шаня, и тот не сопротивляется, когда он прижимается носом к шее. Сводит конечности, когда Тянь устремляется к уху: - У меня кошмары с наступлением утра кончаются. А твои, кажется, наяву происходит, - шепчет. Рыжий вскидывает голову. — В смысле? — хмурится, — Чего? — Чего? — переспрашивает Хэ, улыбаясь кровавым ртом от уха до уха. «Клац» ___________________________________________________________________________

06:40

День первый

«Клац» «Клац» «Клац» «Клац» «Клац» Рыжий открывает глаза, слепо уставляясь в тускло горящую лампу на потолке. За ночь желтушник прогрыз импровизированный кляп, поэтому сейчас его зубы бешено кусают воздух. Это и правда кошмар наяву. Рыжий поворачивает голову к кровати Ти. Он не спит, и, судя по всему, уже долго: сидит обхватив голову руками, под зелеными глазами расплываются темно-фиолетовые сонные круги. — Проснулся, кабель? - говорит изможденно. Рыжий медленно встает с матраса, задвигает его под койку. Ебаная жизнь. — Не игнорируй меня, — угрожающе сипит Фао, — как ты вообще уснуть смог, говнарь? У меня от этого шума уже голова кругом! Рыжий заторможено оборачивается, искренне не понимая в чем дело. Он еще там, во сне. Где как на американских горках - хорошо и тепло, а потом - резко плохо. — Да. Какого шума? — Ты не слышишь?! Кровать ходуном ходит! Глухой писк в ушах от пережитого ужаса понемногу пропускает небольшие порции реальности. И теперь Рыжий тоже слышит: кровать дребезжит от конвульсий, белоснежные зубы кусают воздух, связки скрипят, как старые половицы. До Рыжего доходит. Пора просыпаться, сволочь. Сделал проблему - решай. Поучись у него хоть чему-то хорошему. Рыжий кидает, на ходу прыгая в берцы: — Так, присмотри за ним, а я на склад, притащу веревки… — Вот! — Ти останавливает его и пихает в руки комок чего-то непонятного, — Я собрал на ночной вылазке, давай быстрее! Рыжий впадает в ступор. — То есть у тебя блять, были веревки, а ты его не связал?! Сидел и ждал, пока я проснусь? — Да ты в своем уме? Ты думаешь, стал бы я один такое делать? Я эту падаль больше пальцем не трону! Рыжий говорит в сторону: — Не надо его так называть, - получается неожиданно, но он не жалеет. — Кого? — ошарашенно спросил друг. — Его.

…

Каждая минута построения длится бесконечно долго и на нервяках. Они с Фао то и дело тревожно переглядываются и дергаются на каждый резкий звук: шум кастрюль и поварешек из отсеков безопасности, марш военных из восточного крыла, звуки из военной мастерской. Когда падает труба в районе северного, нервы Мо дают сбой и он позволяет себе сделать шаг из линейки, чтобы напряженно прислушаться. Ему все время кажется, что желтушник сумел разорвать веревки и прямо сейчас устраивает погром то в западном, то в восточном, то в северном, — везде и сразу. Да успокойся ты, боже, - говорит сам себе, - соберись, тряпка. — Кто разрешил выйти из строя, боец?! — один из командиров злобно вскрикивает и Рыжий хмуро встает назад.

…

День проходит в бесполезной борьбе с собой. Наверное, Рыжий знает, что это ненадолго, где-то в глубине души понимает, что сделать "это" придется, потому что невозможно держать его здесь вечность. Просто, чтобы что? Чтобы смотреть, как его выедает изнутри, как тело сжирает инфекция, а глаза наливаются кровью? Чтобы помнить, как эти зубы прямо на глазах Рыжего вырвали мясо и разломали кости живому человеку? Не было "чтобы". Было "почему". Почему он должен все это терпеть? Почему ты прилетел в Шанхай? Почему... - ...ты это носишь? - Рыжий глотает тягучий комок, когда желтушник реагирует на присутствие жизни, - Почему ты до сих пор это носишь? - Ты с ним разговариваешь? - Рыжий оборачивается, когда Ти заходит в блок с чем-то белым. Приглядывается: бинты. Точно. Его же, сука, лечить надо, чтоб не помер. - Тебе кажется, - бросает и окидывает тварь брезгливым взглядом. - Я слышал, ты ему что-то сказал. Рыжий взрывается. - Я сам с собой пиздел, ясно?! О том, какой ты долбоеб. Ти смотрит на него своими ярко-зелеными глазами и Рыжий на секунду ломается, чувствуя неожиданный прилив какой-то супер-пупер дружеской поддержки. Фао здесь, он может послушать, если Рыжий расскажет все как есть: про океанариум, про пикник, про того самого гуся, который напал на Цзянь И, про драки, которых было явно не две и не три, — они пиздились почти каждый день, пока в одно мгновение все не изменилось. Пока до Рыжего не дошло, что записка, которую он нашел в старой куртке, лежит там очень давно, и что все с самого начала было не так, как он думал. С самого начала они не были врагами. Это была неприязнь, отторжение, легкое недоумение, и всегда, — только со стороны Рыжего. Он расскажет Фао о том, что у него есть гитара. Наверняка, где-то в Гонконге она еще лежит на его старой обшарпанной кровати и мечтает, чтобы группа, о которой твердил Цзянь И все же сыграла на сцене, — какой угодно, даже серой и облитой желтой жижей. Он говорил, что «неважно, когда, неважно, больные или здоровые, мы соберемся вместе и устроим концерт». Рыжий сейчас расскажет все это. Если этот звук затихнет хотя-бы на минуту. Птичьи визги под кляпом, скрипы старой кровати. Рыжий прикрывает глаза, сжимая кулаки. — Перестань. Фао удивленно уставляется на Рыжего. — Да я ничего не сделал. Если бы у Рыжего сейчас был скальпель или хотя-бы нож, который он посеял в сегодняшней вылазке, он бы обязательно отпилил себе уши, лишь бы этого не слышать. Рыжий бросается к желтушнику, почти кидаясь на него, когда Ти в какой-то бешеной интуиции перехватывает Рыжего. — Сколько можно?! Заткнись! Кровать продолжает равнодушно скрипеть. Ей все равно - она просто кровать, которая заржавела от старости. Она даже не понимает, как этот скрип ломает психику, давит на уши изнутри и вызывает желание вскрыть черепную коробку. С таким звуком рушится мир. С таким звуком человек превращается в животное. Ты не можешь на это повлиять. Смирись, смирись, смирись. Уже ничего не сделаешь, НИ-ЧЕ-ГО! Отчаянные крики в голове заглушались невыносимым шумом, доносящимся с койки. Он просит, почти умоляет: помолчи хоть минуту, помолчи, пожалуйста. Золотистая кровь продолжает литься из его плеча, когда Рыжий почти достает его, но сильная хватка утягивает назад. — Ты че творишь, псих! — Ти гаркает у Рыжего над ухом. Но Рыжий просто продолжает пялиться на Хэ, будто крики и умоляющие взгляды ему помогут. Зараза не щадит никого: ей наплевать, что человек был нормальным и херни не делал, или что на него кому-то не насрать. Это просто ифекция. Самая обыкновенная природная шутка. — Заткнись! заткнись, хватит! Ти делает последний бросок и, извернувшись, кидает Рыжего в шкаф. Оттуда падает что-то тяжелое и Фао, не разбираясь, что это, хватает предмет с пола и наотмашь бьет желтушника по голове. Все стихает. И крик в голове прекращается.

…

7:00.

День третий.

— Вставай, чучело! Нас уже сто раз подгоняли! Рыжий просыпается от криков друга прямо над ухом. Просыпается неохотно и тяжело, словно выходит из долгой комы. Желтушник очнулся после тяжкого удара Фао еще вчера, и наверняка выл всю ночь. Кажется, Рыжий уже привыкает. Как привыкают кошатники к исцарапанным стенам, а собачники — к ободранным креслам. Рыжий думал, что любители птиц тоже привыкают к этим утренним щебетаниям. Крики желтушников были похожи будто на все птичьи голоса сразу, и в то же время, — ни на один из них. Фао с силой толкает друга на матрасе, пока желтушник слева от него заходился в привычной утренней истерике. Тварь не ела почти три дня, а все умудрялась сохранять такую бешеную бодрость, проявляющуюся в неистовой спринтерской отдышке и периодическом рвении покинуть койку Рыжего. Покинуть его койку. Рыжий сдавленно усмехается, когда Ти кидает в него свитер. Одеваться тоже особо нет сил. Просто зачем? Ты можешь вставать на построение и добывать пищу, помогать в госпитале, защищать мирных граждан. В конце концов ты станешь такой же тварью. Из-за нелепой случайности. — Закрой дверь, паскуда. Холодно. — бурчит и утыкается головой в матрас. Шань, кажется теперь может уснуть теперь под что угодно, — даже под бензопилу и трактор. — Она закрыта. Че ты разлегся? — Я буду спать. — А нахуй одевался? — Сказал же. Холодно.

…

20:46

— Пожри. Ты весь день ничего не ел. — Не твое собачье дело, блять. Жри сам. — Че ты как девчонка? — Иди нахуй. Пожалуй, помимо утреннего диалога, это был первый раз, когда они поговорили нормально за весь этот день. Рыжий устал. У него не было сил даже думать. Утром он все же пошел на построение, предварительно проверив, хорошо ли зафиксирован зараженный и накинув на него свое одеяло. «На всякий случай» — пронеслось в голове у Рыжего. Но, где-то отдаленно мозг Шаня так же подметил, что горячее во всех отношениях тело желтушника согреет его одеяло за целый день. И ночью он будет спать как барышня, привыкшая к уюту и теплу. И вот сейчас чернявая тварь лежит под одеялом Рыжего и пялится. Пялится так, как змеи пялятся на мышей, перед тем как заглотить их целиком. Однако, между змеями и зараженными было одно огромное отличие: Желтушники перемалывали пищу. Иногда, — почти до костяных крошек. — Что это? - Ти садится рядом и трогает цепочку на шее Рыжего. — Убери свои культяпки, - пусто кидает. — Я видел эту хрень на нем. - Поздравляю, значит, не слепой. Это - ебаный конец света. Он, наверное, так и происходит. Не в день, когда в земле вырастают Звезды, и не когда весь мир закрывают на карантин, а на улице появляются горы трупов, гниющих и врастающих в землю. Настоящий конец света наступает в блоке, когда Рыжий отрешенно щелкает складным ножом. Он смирился. Рыжий встает и идет к зараженному, подавляя дрожь в ногах. Смотрит на его лицо, - странно спокойное. По прежнему какое-то дикое, но словно более человечное, чем день или два назад. У бога плохое чувство юмора. "Я вернусь однажды" Рыжий зависает, зажав руку на его одеяле. "Надеюсь, однажды ты сдохнешь" Их самый последний разговор до отъезда. Рыжий позволяет себе горькую полу-улыбку. Он сдохнет. Как Рыжий и "надеялся". Прямо сейчас сдохнет. Резкий вдох. Писк в ушах, спертый ацетоново-железный воздух. Темнота - Рыжий зажмуривается до белых пятен. Он сдержанно выдыхает и открывает глаза, концентрируется на шее. Одним точным ударом. Раз и навсегда. Он не будет жалеть. Он снимет цепочку со своей шеи, обязательно. Он его похоронит в земле, и ни разу не вспомнит о прошлом. Оно умерло еще в День Конца. Для всех, не только для него. Просто человек из той жизни, который больше человеком не был. Рыжий стискивает зубы и откидывает одеяло, оголяя шею и часть тела. Он заносит нож резко, напрягая каждую мышцу, и в вакуумной тишине его отчаянный вдох рассекает заряженный воздух. Он дергается, как от удара током, когда по ушам бьет надрывный крик Ти. — Стой! Стой, погоди, у него кровь! — Ты хули так орешь?! Я знаю, что кровь! Она уже три дня идет, блять! - Рыжий психованно оборачивается и опускает нож. Его трясет. Нет, он не может. Не здесь и не сейчас. Как-то по другому, может, выстрелом в лесу или удушьем. Может, это сделает не он... Ти пялится на зараженного как на восьмое чудо света: с надеждой в глазах и абсолютным восхищением, с боязнью поверить и боязнью, что ему все это кажется. Рыжий даже повернуться не решается. Слишком много говорит эта надежда в глазах. Он тихо вздрагивает, когда Фао говорит в чем дело. Уставший от всей этой херни за столько времени, он просто не заметил - не придал значения. — Она красная, Рыжий… — Че? — Она красная.