Желтушники

      2 месяца назад

      — Какого черта?       Спокойный голос Чэна доносится с соседнего кресла и Тянь лениво поворачивает голову на этот звук. Личный самолет — это удобно, потому что кроме Цзянь и, Чженси, Чэна, Цю Гэ и еще некоторых, ему не приходилось терпеть вокруг себя ненужное, дотошное окружение.       — Что? — Цзянь И беспокойно ерзает на кресле, поглядывая на чемодан в руках Тяня.       Хэ не думает, что это странно. Ему кажется, что это глупо. Потому что люди в спешке действительно творят фигню, которую потом уже не разрулишь. День первый, — и в стране объявляют военное положение. День второй, — всеобщая эвакуация, в ходе которой остается только надеяться, что в Гонгконге очень быстрые вертолеты. День третий, — в Китае практически не осталось животных. День четвертый, — растений тоже. Проходит еще два года и Хэ понимает, что такое не сравнится ни с одним вирусом, который когда-либо преследовал нацию. Это не конец, возможно это начало чего-то нового. Да. Это начало конца.       — Все хорошо, цыпа, — расслабленно потягивается Тянь и, намеренно неосторожно похлопывает по чемодану.       — У тебя с головой все нормально? Дебил.       Чэн, поглядев, на эту картину с полсекунды, равнодушно отворачивается к окну, продолжая разговор по рации.       — Сделайте с этим что-нибудь. Организуйте посадку.       На днях профессор Ли нарыл кое-что интересное. Хэ и остальных ребят намеренно не посвящали в это, поскольку новости об инфекции, какими бы они ни были, могут вызвать новую волну паники. На данный момент Пекин установил, — и об этом Тянь знал, — что вирус охватил не всю страну. Заразе подвергся целый материк. Ученые не знают, как обстоят дела за океаном, потому что их дроны так далеко не летают. Связь со спутниками, которую удалось сохранить, не показывает особых результатов, поэтому информация о заражениях по планете остается недоступна. Зато, Пекин продвинулся в исследованиях. Вышеупомянутый доктор Ли, которого в самолете не наблюдалось, нашел способ извлечь образец растений, и, судя по всему, еще что-то узнал. Все перелеты опасны, поэтому причина для организованного вылета должна быть более чем весомой.       — Шторм, — коротко бросает Чэн, и продолжает уже в телефон, — Зажгите полосу — коротко хмурится, — Нет… Сейчас… Я не стану повторять дважды.       Он раздраженно бросает трубку и уходит к пилотам. Что-то быстро им говорит и возвращается на место. Продолжает давить недовольную мину.       — Проблемы с посадкой? — Тянь делает издевательски-надменное лицо и смотрит на брата игривым взглядом. Смотри. Все пошло не по плану. Смотри, я же говорил.       — Не начинай, — холодный ответ, припечатанный суровым взглядом.       Хэ только жмет плечами, переглядывается с Чженси, мол: ладно, окей. Не начинай так не начинай.       Но, если говорить откровенно, Тянь и правда его предупреждал. Он говорил, что лучше выбрать другой день, в конце концов, хотя бы другое время. Потому что ночной вылет, каким бы важным он ни был, все же более опасен, чем дневной. Тянь подошел к брату накануне, перед посадкой, спросил: ты уверен, что хочешь это сделать? И Чэн, не поворачиваясь, сказал, что приказ есть приказ. Это были те самые разговоры, когда младший брат пытался вразумить старшего, а старший называл его мысли «юношеской наивностью» и, как обычно, поступал по своему.       Самолет слегка покачивается и свет гаснет на секунду-другую. Кружка кофе падает вниз со столика и проливает напиток на пол. Всем в кабине становится ясно, что транспорт, кажется, летит уже не так ровно.       — Что это было? — Чженси впервые за всю поездку подает голос.       — Забей, — Цзянь вжимается ему в плечо, хмуря тонкие брови в Чжаневской манере и чуть заметно прикрывает глаза, — Прорвемся.       Хэ отворачивается от друзей и задумчиво смотрит на ящик, который везет на коленях. Супер-ваЖная штука, образец, маленькая стекляшка, из-за которой 6 неплохих бойцов подвергаются смертельной опасности. Он приоткрывает чемодан, завороженно смотря на маленькую стеклянную колбу. Желтая светящаяся жидкость резко врезается в поле зрения, отчего Хэ на секунду жмурится. Даже если перебрать все шмотки Цзянь И, там не найдется и близко такого яркого цвета. Он был искусственным, как нарисован флюоресцентными фломастерами для выделения. Ядовитым, как снаружи, так и внутри.       — Всем приготовиться. Посадка будет не мягкой.       — Полосы же нет, — обеспокоенный И выглядывает в круглое окно, пытаясь различить на земле хотя бы малейший кусок света. Но, кроме деревьев, ничего не находит.       — Да, — Цю Гэ усмехается краем рта и смешливо переглядывается с Чэном, ловя такую-же ухмылку в ответ, — ее нет.       Такое мерзкое и красивое, — думает Хэ, глядя на колбу с жидкостью.       — Ты дурак? — Цзянь И, напрягшись, впивается в Чженси сильнее, — закрой нахрен…       Резкий толчок извне заставляет самолет наклониться и все немногочисленные пассажиры впиваются в кресла покрепче. Еще один толчок, — приоткрытый чемодан валится на пол и Хэ Чэн, на секунду перестав держать извечный покерфейс, меняется в лице, обнажая скрытое беспокойство:       — Тянь… — предупреждающе, настороженно.       — Да, сейчас, — дергается, чтобы поднять.       Тянь, внутренне содрогнувшись от очередного удара деревьев об крыло самолета, цепляет взглядом чемодан. Он валяется открытый в середине салона, укатившийся от воздействия внешних манипуляций.       Внутри возникает короткий укол паники, как тогда, в школе, когда жестяная банка с большой высоты чуть не влетела в одну рыжую бестолковую голову. Тянь подскакивает на ноги, не дожидаясь следующего толчка.       — Приготовьтесь, 300 метров над землей! — крик пилота из кабины.       Хэ делает рывок в сторону колбы, практически достав ее рукой. И этого движения могло хватить, если бы не случайность, которая обрекла весь самолет на верную гибель.       — 200 метров!       Самолет наклоняется и Цзянь И, неосторожно дернув ногой, отпинывает колбу к соседнему креслу, оставив на ней легкую трещину.       — Блять… — сдавленный шепот Чжаня режет по ушам. Чженси редко матерился, но сейчас ситуация более чем располагала.       — 100 метров!       Их начинает трясти в два раза сильнее и Хэ, поскользнувшись, падает прямо на пол, успев выставить вперед руки для страховки.

…

      Писк в ушах не дает сосредоточиться. Тянь отрывает голову от пола и понимает: они уже не летят. Но, вокруг слишком тихо, и это заставляет его подняться и глянуть на пассажиров. Цзянь И зажимает рот двумя руками, забравшись на кресло вместе с ногами и задержав дыхание. Светлые глаза немного краснеют и, кажется, даже становятся влажными. Чженси на соседнем месте выставляет руку перед блондинчиком, словно пытаясь защитить его от невидимой угрозы. Хэ смотрит на Цю Гэ: выбеленные волосы слегка окрасились в красный, легкая царапина рассекла висок: видать, досталось ему немало. Охранники, как цепные псы, намертво прижались к своим насиженным местам. Странная картина, — думает Тянь, — а потом переводит взгляд на Чэна и видит что-то незнакомое в его лице, что-то такое давно забытое. Так он смотрел на Тяня, когда тот убежал в детстве, и когда они наконец смогли его найти.       Позже он замечает: они все смотрят. Они все куда-то пялятся, как будто на него, но немного ниже. Тянь опускает глаза.       Разбитая колба с образцом валяется на полу, стеклянные осколки блестят под белыми лампами, переливаясь вместе с желтой жижей. Он поднимает руки, смотрит на сгибы у локтя, думает: мокрые, и ощущение, словно обоссали. Конечно, такая мысленная ирония была неуместна, это было нечто истеричное, и, кажется, единственное, что вообще пришло ему в голову. Разве что, кроме еще одного:       «Прости. Кажется, я уже не смогу вернуться»       Он думает: вот, как это происходит. Это не больно, не страшно, это просто так. В какой-то момент даже начинает казаться, что это правильно. Сначала он ощущает легкие покалывания, опускает глаза и видит, что желтая жидкость начинает то ли прилипать к рукам, то ли впитываться в кожу. Потом начинает немного жечь, но жжение сразу проходит, уступая место какому-то неясному прохладному и тянущему ощущению. Затем исчезает и это.       Какого черта происходит с его телом, Хэ уже не волнует. Он осматривается еще раз и попадает взглядом на парня. Блондина. мм… Цзянь И, кажется. А может, и нет. Тянь перестает понимать, как его зовут, что-то мешает концентрироваться на лицах, эмоциях, движениях. И через пару секунд он осознает, что не дает ему привести голову в порядок, что так сильно сбивает с толку и опустошает разум. Кровь. Где-то здесь кровь.       Парень, который Цзянь, перехватывает руки крепче, во все глаза пялясь на желтоватые подтеки. Тянь поворачивается на звук предохранителя: человек держит в руках пистолет и хмурит брови. Хмурит долбаные брови, как в детстве, когда Тянь потерялся, а его мимика, этого человека, была слишком скудной, чтобы выразить свое чертово «я волновался» как-то красочнее, чем простым «больше не убегай». Но, сейчас Чэн… да, его зовут Чэн, делает что-то новое. Он поджимает губы, отводя взгляд в сторону. Пистолет по-прежнему в руке, но Тянь знает, чувствует каким-то непонятным шестым чувством, что этот человек не нажмет на курок.       Ему плохо. Он думает: наверное, так чувствуют себя люди перед смертью. Задыхаются от нехватки кислорода, при этом ощущая, что его как-то, напротив, слишком уж много. Тянь дышит, как после бега, краем глаза отмечая, что никто не шевелится. Просто не может. Ему жарко, как будто накинули сотню шуб и пристегнули радиатор. Хочется что-то делать, не стоять на месте, бежать. Не важно куда, бежать от этого состояния, от своего тела.       Хэ поднимает мутноватые глаза, из последних сил соображая, как выражать свои мысли через рот. И он выражает:       — Я говорил тебе. Я же говорил, — ком в горле мешает подавать голос, превращая слова в обрывки скрипящей симфонии, — что это плохая… идея…       Чэн не шевелится. Он продолжает морозить брата взглядом, словно это поможет что-то исправить. По его лицу становится ясно: он не верит.       Доктор Ли говорил, что потребуется всего 10 секунд. Прошло уже явно больше.       Тянь понимает это сам, когда бросается всем телом на источник сильного запаха. Он наконец определяет вектор аромата, самого вкусного на планете и самой отвратительной вони. Цю Гэ прикрывает мелкую царапину в сантиметре от встречи с желтушником и, извернувшись от броска, под крики Чженси и Цзяня, хватает винтовку.       — Не стрелять! — дикий рык с заднего кресла отвлекает внимание и Тянь бросается к источнику шума.       Голод. Это штука, погубившая миллионы бедных жизней. Кто бы мог подумать, что его возможно испытывать в такой мере.       Этот голод.       — Уводи парней! Быстрее! — последнее, что слышит желтушник перед тем, как впиться в жилистую шею и разорвать ее на куски.       И громкий хлопок задвижной двери.

месяц назад

      Так много еды он давно не видел.       Сердце не останавливается. Как убрать эту заразу? Оно бъется, так быстро, как никогда не билось. На улице мороз, снег и ветер. Ему не холодно. Зараженные не мерзнут.       На теле болтается что-то. Оно мешается, как груз. Кажется, нечто увесистое на шее на какой-то веревке. Или цепочке… Подвеска, кажется так это называется. Надо бы снять ее. Хотя, зачем… Разве не все равно? Наверное…       Наверное…       Так много еды он давно не видел. Она была повсюду.       Трупы убитых, истерзанных бойцов. Что тут случилось? Разве важно...       Желтушник чувствует, ощущает запах: кровь, пот, грязь. Плоть. Где-то здесь бегает раненый боец.       Пульс на 160, нет, на 220. Почему он до сих пор жив? С таким пульсом не живут. Это странно.       Наверное…       Наверное…       Жертва бежит, звенит ружьем, пробегает еще пару метров и желтушник видит: подволакивает ногу. Он кажется, еще не заметил зараженного, но зараженный заметил его. Теперь этому парню конец. Желтушники не могут никого пощадить. Это не позволит им.       Такой сильный голод.       Желтушник выпрыгивает из-за поворота, с ходу отрывая мясо. Жертва валится на землю, кричит, кажется, зовет на помощь. Выкрикивает чье-то имя, наверное…       Наверное…       Это слово было похоже на имя.       Какая вкусная печень.       Голод не утихает. Он растет с новой силой. Сердце заходится на 250, если не выше. Укус за укусом, жертва перестает кричать. Зараженный не разбирает, где что: все органы смешались воедино. Главное лишь то, что они здесь, рядом с ним, и этот запах крови — просто нечто. То, что позволяет ему жить, дышать.       «Не надо!»       «Помогите!»       Чьи это слова? В желтушной голове мелькает много голосов, воспоминаний. Таких размытых, ненужных. Зачем воспоминания, когда есть это? Красная-красная, такая вкусная.       Желтушник слышит треск снега позади себя, но не обращает внимания. Это гораздо важнее. Это — сама жизнь, которая перетекает из одного тела в другое. Кочует по тушам, развороченным и таким красивым.       Что-то внутри говорит: не останавливайся. И сколько бы не было съедено людей, ему всегда мало. Почему?       Не важно…       Треск позади продолжается тише, и желтушник невольно напрягает уши. Божественный аромат свежей, раскроенной и загрызенной заживо, плоти манит обратно. Но, он чувствует еще что-то. Запах новой крови, другой. Здесь еще кто-то.       Он поворачивает голову, извернув шею. Сглатывает накатившую слюну. Выцепляет мутным взглядом тело, которое в момент устремляется прочь. Чувствует, как его тело, вечно горячее и никогда не стоящее на месте, кидается за ним.       В животе становится больно. Скорее, быстрее, разорвать. Если это сделать, тело перестанет зудеть и ныть, дышать станет легче. Почему так трудно стоять на месте? Почему горло саднит от голоса?       Из глотки вырывается птичий скрип.       Боец падает на снег, и зараженный прыгает сверху. Лицо парня перекашивает от ужаса, но оно быстро меняется. Застывает, как игрушка, — зараженный помнит, как выглядят игрушки. Вроде даже помнит, что с ними делают… Наверное…       Наверное…       Резкая боль пронзает плечо и из птичьей глотки вырывается хрип. Он изворачивает башку в сторону другого: с пистолетом. Прыжок выдается быстрый, сумасшедший. И боец оказывается на удивление хрупким, когда зараженный разделывает длинными лапищами его грудную клетку. Он увлекается этим, но слышит:       — Шань!       «Шань»       Он слышал это имя раньше. Наверное…       Нет. Точно слышал.       «Шань»       «Мо Гуань Шань»       Пульс на 220. Нет, на 250. Голод накатывает по новой и перед желтушными глазами возникает пелена.       "Мо Гуань Шань"       Зубы вонзаются в шею и желтушник снова слышит этот крик. Он вырывает мясо, тянет сухожилия, чувствует что-то холодное у своего сердца, выдирает вены, пока к его груди прижимают что-то твердое. Что это? Неважно…       Громкий звук оглушает уши и жертва падает замертво, обмякая под зараженным. На лбу растекается красный след. Стало так тихо… Так слышен запах этой новой, вкусной плоти.       Зараженный изгибает голову в сторону аромата: перевязанная кое-как конечность бойца. Рука, замотанная тряпкой...       «Шань»       Шань - это имя? Может быть. Шань...       Кто это? Друг того парня?       Наверное…       Наверное.       Желтушник резко делает выпад и пробегает несколько метров с ужасающей скоростью. Еще немного и он избавится от боли, от жжения. Дышать станет легче.       Что-то мешается внутри, так сильно, хочется избавиться, выкинуть из тела, выбросить как хлам. Противное, мерзкое, почему оно вообще там? Почему это вообще так?       Неважно…       Птичий скрип вырывается из голодной глотки и боец приседает, а зараженный пролетает мимо. В голову припечатывают чем-то тяжелым, из плеча брызгает желтая кровь. А где-то здесь красная… Желтушник точно видел, где-то здесь еще недавно была красная кровь. Та, которая ценная. Которая вкусная. Та, без которой плохо.       Желтушник вскакивает по новой и валит бойца на землю. Тот отбивается палкой…нет, ружьем, каким-то оружием, точно. И желтушник вырывает его руками и отбрасывает в сторону. Теперь он наконец-то это сделает.       «НЕТ!»       Знакомый, до боли знакомый запах бьет под дых, и в голове вспыхивает размытый образ, который когда-то выделялся на фоне остальных чем-то рыжим сверху. Это волосы, или кровь?       Кровь. Где она? Такая красная, такая нужная.       «НЕТ»       Зараженный изворачивает шею и раскрывает пасть, а в следующую секунду — смыкает зубы со всех сил.       «Подавись, гнида»       Боец начинает дергаться и зараженный забывает, зачем грызет свою руку. Он чувствует плоть, кровь, красную кровь, которая пульсирует там, в чужих венах. Можно перекусить, сжать сильными челюстями, и все будет хорошо. Он делает рывок в сторону шеи, но что-то сильное, адское и упрямое внутри мешает ему. Орет надрывно и изнывающе, что этого делать нельзя. Ни при каких условиях, просто нельзя.       «Клац»       Желтушник ловит воздух зубами, в сантиметре от желанной плоти. Желудок разрывает изнутри, боль становится невыносимой, и он вгрызается в другую руку. Это не приносит насыщения, но это все, что он может. Боец, который лежит под ним, по какой-то причине должен жить. По какой?       Неважно…       Он начинает шевелиться, и зараженный отвлекается от своего занятия. Смотрит огромными глазами на порцию несъеденной еды и не понимает, что с ней не так. Почему нельзя устранить голод? Почему нужно терпеть убивающую боль, которая выжигает изнутри?       Эта штука мешается. Он чувствует, как она жжется под кожей.       Боец пытается выбраться, и желтушник вжимает лапы в плечи, вдавливая в снег. Он хочет сказать что-то, но вместо этого получается только высокий полу-писк, полу-скрип, и вряд-ли что-то из этого будет понятно. Он хочет сказать что-то важное, наверное…       Наверное…       — Слезай, сука.       Боец разговаривает. Не кричит, не вопит, а просто говорит какие-то слова. Наверное, в них есть смысл.       Тело шевелится, ерзает, но, желтушник не пускает. В голове происходит усиленный умственный процесс. Туманные мысли, обрывки слов, колоссальный мусор, свалившийся на одну желтушную голову.       Бедное существо. Разве есть что-либо в этом мире, важнее свежей плоти?       Капля крови падает на снег и крышу сносит по новой. О чем он думал? Разве желтушники умеют думать? Не важно, это не важно…       Зараженный делает рывок к руке, измотанной несчастной повязкой, и сочившейся ароматной кровью.       «НЕТ»       «Клац» — рядом с рукой, и снова в воздух. Обрывки ненужных воспоминаний мешают восполнить силы. Желтушникам постоянно нужны силы. Чтобы грызть.       Грызть, жевать, терзать, жрать.       Шею пронзает короткий укол чего-то острого и тело мгновенно парализует. Зараженный приземляется на спину. Сердце бешено стучит, не отдыхая, не давая желтушной жидкости сделать перерыв, перестать циркулировать по зараженным венам. Боец встает, отряхивается. Проходит еще несколько шагов и, судя по звукам, падает на снег. С ним что-то происходит.       Голод выкручивает больной живот, образуя новые спазмы. Но, прижатые к земле мышцы, бездействуют, сложенные в одной общей судороге. Внутри воет, жжется, но позже все успокаивается. Исчезает и это. Боец подходит ближе. Желание разорвать, отгрызть часть, оторвать здоровый кусок человеческого мяса увеличивается вместе с нарастающим запахом. Боец зажмуривает глаза, что-то происходит, желтушник не понимает, а потом он почему-то кричит:       — Блять!       Эхо окатывает небольшую площадь близко стоящих домов.       — Какого хуя ты забыл в Шанхае? - тихо и беспомощно.       «Шанхай»       В Китае был такой город. Наверное...       Не важно...       Мысли ускользают как песок сквозь пальцы. Они такие бесполезные. Где еда? Плотью пахнет сильно, аппетитно. Ему нужно мясо. Голод выедает внутренности. Жжение становится все сильнее. Это уже невыносимо.       В голову прилетает удар с ботинок и нос затапливает желтушная кровь. Зараженный задыхается. Пробует пошевелиться, но тело намертво прибито к земле.       - Ты здесь подохнешь.       Желтушник чувствует, как переворачивается мордой в холодный снег. Кровь стекает вниз. Он снова дышит. Снова чувствует запах плоти.       Боец уходит. Что это было? Неважно.       Он возвращается. Знакомые рыжие волосы мелькают на периферии и вызывают странный укол боли внутри.       "Шань"       "Шанхай"       Какие знакомые слова.       Не важно...       Его тело поднимают и тащат. В этом правда есть смысл?       "Думаешь, меня еще можно спасти, Рыжик?"       Запах крови. Какой сильный.       Какой вкусный.