Новый год для Птицы

Начиная с десяти лет, череда трагедий накапливались снежным комом, готовая в один миг обрушиться на него лавиной. Мама с папой стали ругаться, оставались на кухне вдвоём, когда он уже ложился спать, и громко спорили иногда до часу, иногда до двух. Палевый лабрадор дежурил у двери его спальни, вслушивался, навострив уши, ходил караульным возле постели маленького хозяина. Обычно жизнерадостный, пёс рычал на закрытую дверь, но смягчался, если он гладил его по голове и дозволял забраться к себе на кровать. Сон с любимцем отвлекал от родителей. Ласковый пёс растягивался во весь рост и помахивал своим хвостом-пропеллером перед его лицом. Собака оставалась с ним в трудные моменты, ласкалась по утрам, поднимая его умыванием шершавым языком, носила игрушки, когда он затруднялся заниматься скучными уроками. Пёс приходил, клал пушистую морду ему на колени, ударял лапой, если это не работало. А потом жизнь собаки резко оборвалась. Лабрадор выскочил за теннисным мячом с тротуара на полосу дороги перед домом. Болтающиеся на шее наушники с льющимися из них песнями AC/DC не дали мальчику вовремя заметить приближение автомобиля и предотвратить ужасное. Взвизг, стук, алая кровь, заструившаяся по нагретому летним солнцем асфальту, и оглушительный белый шум, полностью перекрывший громкую музыку. Затем у родителей начались проблемы на работе. Просторная квартира с двумя комнатами и лоджией в Петроградском районе в одночасье обратилась в однушку в хрущёвке на Дыбенко. Игры с родителями на свежем воздухе и совместные вечера за готовкой, когда любопытный чёрный нос мешался под ногами и клянчил у всех вкусненького (папа строго-настрого велел не подкармливать наглеца, однако для команд делал исключения. Хочешь угощения — заслужи, и ведь лабрадор исполнительно подходил к этому. Подавал лапу, падал и садился на пол, лаял за лакомый кусочек мяса или яичный белок) сменились криками, стуком битой посуды, заглушить которые могли лишь песни Slipknot. Он не фанател от тяжёлого метала, но только он помогал ему отключиться от внешнего мира, абстрагироваться, поверить, что этот кошмар закончится. Нужно подождать, немного подождать. Мама любила красить губы красной помадой, но после переезда она не покупала её, а губы так и оставались красными, как и щёки, как и костяшки на руках папы. Раньше он бежал со школы вприпрыжку, думая, что же такого ему оставили на обед, как там его точно сотканный из множества солнечных лучей пёс. Уже просится на улицу, сжимая в зубах поводок, или нет? По дороге в новую квартиру ладонь сминала оставшийся после смерти питомца красный платок, обычно повязанный поверх коричневого ошейника, как было у собаки в мультфильме про «Скуби-Ду! и нашествие инопланетян». Он засиживался на качелях в соседнем дворе. Если замечал, что там гоняли мяч, то непременно вливался в игру, лишь бы дольше не возвращаться и не видеть заплаканное лицо мамы, алеющие костяшки на ладонях папы и милицию, свободно шарящуюся в квартире. Потерпи, это временные трудности. А перед глазами скакал на задних лапах и вилял хвостом радостный пёс… Поворачивая голову в сторону родителей и надевая при этом наушники, он готов был променять однообразные будни на пару беззаботных и полных бесконечного счастья мгновений с любимцем… Засыпая, он всегда зажимал в ладони красный платок. Всё вело к тому, что когда ему исполнилось двенадцать, люди в форме подловили его у школы. Он кричал, звал на помощь, когда его повели к машине, пытался укусить милиционера в руку и отдавить ему ногу, выпутываясь из мёртвой хватки. Классная руководительница была заодно с этими, секми туган, как выразился бы папа, не вмешивалась, смотрела сочувственно и робко просила успокоиться, уверяла, что так для него будет лучше. Его отвезли в странное место. Как Нетландия в «Питер Пэне», остров детей со своими порядками и кучкой вечно досаждающих пиратов в юбках, где он окончательно осознал, что его жизнь полетела в тартарары. Понял, но не перестал рваться обратно к семье. На острове потерянных детей он предпочёл сторону рассудительной Венди, хоть местный Питер Пэн и уговаривал его остаться и принять текущие порядки, такой же заядлый выдумщик, точно по его образу и подобию создавали героя старого мультфильма. А он — единственный осознающий важность родителей и стремящийся к ним через все преграды. Попытки сбежать оборачивались суровыми наказаниями с лишениями еды на дни и запираниями в холодном подвале. Пробы задружиться с ребятами — драками за право не отдавать никому свои личные вещи. Наушники ему в одну из таких стычек сломали, телефон пошёл по рукам и вернулся к нему уже без половины кнопок и с изъятым аккумулятором, красный платок изрезали ножницами и выбросили. Это он не брал в расчёт фингал под глазом, разбитую губу, нос и то, что пока двое нападавших держали его, один пытался выжечь ему глаз зажигалкой. Не успел. Питер Пэн уже раздраконил пиратов в юбках, и те вмешались. Единственный друг, то самое фонтанирующее несбыточными мечтами вечное дитя с рыжими, разве что не короткими, а длинными волосами и не сплошь зелёным, а сплошь фиолетовым, как у Дафны из «Скуби-Ду», гардеробом, дополненным узорами разных птиц. Он ещё спрашивал, связано ли это с запоминалкой про цвета радуги, где фиолетовый — фазан, то есть птица. Ответом послужило гордое молчание. Кого он обманывает? Он же всегда был тенью, которую сказочник в фиолетовом периодически пришивал к себе. Терялся и не отличал, где заканчивался он и начинался ОН за объятиями и извинениями, которые тот чередовал с криками. А он боялся, был натянут, как струна, постоянно на пределе в ожидании, возненавидят его сегодня или полюбят. Но он принимал это, родители ведь вели себя так же. Разве это плохо? Они же оставались вместе, продолжали заботиться о нём. Мама дрожащим сиплым голосом спрашивала его о здоровье, а на вопросы в порядке ли она, отвечала, что да, немного поругались с папой, но ничего страшного, они всё такая же дружная и любящая семья. Папа говорил так же, похлопывая его по голове и отправляя погулять на улицу или дойти до супермаркета, расположенного в километрах десяти точно от дома, проветриться, дать им с мамой время побеседовать наедине. И любили, и ненавидели друг друга, а он не способен был предугадать, в какой именно момент любовь сменялась ненавистью, а ненависть любовью. Наверно, если кто-то близкий делает тебе больно, то он не со зла, он не покажет открыто, не скажет прямо, но ему самому станет неприятно оттого, что он тебя задел. Или раны, нанесённые семьёй, вовсе не должны навредить? Он искал и придумывал разные способы истолковать поведение родителей. Мир взрослых был сложным, непонятным ему. — Вы что-то хотите сказать? Говорите! Но сейчас он сидел в камере полицейского участка, укрытый красной паркой не по размеру маленькой поверх своей потёртой кожанки на голую грудь, смотрел, как рисунки геометрических фигур, ставшие причиной его задержания, горели ярким пламенем от искры его карманной зажигалки. Ярче них воспылал художник. Невысокого роста, с болтающимися над плечами светлыми патлами и внешностью ребёнка с округлым лицом, большими зелёными глазами и пухлыми щеками он содержал в себе такую силу, которую он считал немыслимой. Нечто в нём вызывало одновременно страх и глубокое уважение, как внутренний стержень, который невозможно было сломать, как ломают руку или ногу. Он видел его, глубоко поражённый, видел и старый бродяга с гитарой, игравший им «Мы ждём перемен» Цоя, и мент, отшатнувшийся от прутьев камеры и проливший на себя кофе. Этот нелепый человечек в школьных форменных брюках, вязаном чёрном жилете, надетом поверх его серой футболки с принтом «Metallica…And Justice for All», сжимающий маленькие ладошки в кулаки, был самым правильным в его жизни, вдыхал ту самую жизнь в Олега Волкова, направляя её в верное русло.

***

— Я ничего не помню. Ни-че-го. Сколько раз мне нужно это повторить? Захотел тишины, съездил в город, вернулся, отсидел наказание. Всё. Что тебе от меня надо? «Объяснений. Ты сбежал и объявился, словно ничего не произошло! Нет, решительно ничего. Я всего лишь думал, ставить тебе свечку за упокой души или пока рано. Сегтен инде мине, ычкын мыннан кутакка, Разумовский!» — и если обычно спокойный нрав и способность между разумом и чувствами выбрать разум, проанализировать, сопоставить факты, превалировали в нём, то это бегство пусть и на день, но бегство, стало каплей, упавшей на переполненную уже сотнями тысяч капель чашу весов и опрокинувшую её. Серёжа перешёл неоговоренную ими, но само собой разумеющуюся черту. Разбрасывался словами про вечное вместе, а сам неизвестно где, с кем и как проводил время в Новый год, пока Олег места себе не находил, изводился терзаниями, что с ним, жив ли, ранен. Мучался сам, забивал головы вопросами старшим, докучал воспиткам уговорами, граничащими с угрозами в случае отказа позвонить ментам и как можно быстрее начать поиски. А Серёжа явился — не запылился утром следующего дня без своего синего шарфа, с забранными в растрёпанную косу рыжими волосами и лишь криво улыбнулся ему, прошагав мимо со вздёрнутой вверх головой. Олег прощал. Прощал ругань, имеющую свойство ранить и его закалённую склоками за пределами забора «Радуги» очерствевшую душу, от наименее конфликтного и избегающего любого насилия парня во всём детдоме в порыве уже их ссор по наиглупейшим поводам, будто из-за неуместной подколки или сломанного карандаша (который Волков без спроса взял из Серёжиного пенала порисовать и случайно надломил, решив проверить на прочность). Отпускал и то, что Серёжа со временем не просил прощения конкретно за что-то, а удостаивал его одним «извини». Извини и всё. Он не понимал, за что извинялся. Волков считывал по надменному лицу, что и зачем извинялся, Серёже тоже было невдомёк. Извини на всякий пожарный, заранее, чтобы потом язык не отсох просить прощения за настоящие проступки. Но Олег и это принимал. Кроме Серёжи у него никого и не было, потерять его в ссоре означало остаться совсем одному. И если у Волкова такой расклад вызывал страх, то Разумовский напротив, по его наблюдениям, будто и хотел, чтобы их пути разошлись. Вернувшийся с ночных гуляний Серёжа, перед тем как его взял под локоть охранник и потащил к Церберше, бросил ему, как швырнул бы кость дворняге: — Переживал? Твои проблемы. И всё, все его попытки не латать трещины в их держащейся на одном нём дружбе, а замазывать их для вида, для следующего раза, всё рухнуло, обвалилось. Неделю Серёжа провёл с ведром, хлоркой и тряпками, отбывая наказание за побег путём мытья до блеска этажей после празднества. Вставал Разумовский рано, за час до общего подъёма, уходил за водой и хлоркой, весь день пропадал в разных частях здания, не появляясь на обед и ужин в столовой, приходил после отбоя на полусогнутых ногах и сразу падал лицом в подушку, не тратя время на переодевание. В комнате распускали слухи, что воспитки добивались от Серого признания в краже денег, но он так и не сознался, объяснил, что старые заначки. Из-за его слов в скором времени инспекция из четырёх воспиток устроила рейд по спальням, выискивая воров. На Олега смотрели с крайней степенью подозрительности, чувствовали, швабры, запах курева, а где сигареты, там и деньги на них. Волков, скалясь, любезно сообщил, что если бы он и упёр, то в эту выгребную яму чёрта с два бы вернулся. После такого заявления охранник сгоряча чуть не вломил ему за хамство. Воспитки вмешались, искоса поглядев на неуёмного воспитанника, дикого зверька, не побоявшегося обнажить клыки перед людьми. Себя Волков виноватым не считал, он не взял ни бумажки из денег общипанных куриц, не попытался вскрыть двери их спален и, как менты в его прошлом, не искал, чем же поживиться. Все, включая мелких клептоманов лет семи и отсидевших в детской комнате милиции возмужавших ворюг с опытом, таращились на него, как на грабителя, преступника, хотя он не крал и не изворачивался змеёй в кольцах обмана. В отличие от подлинного похитителя. Версия с накоплениями однозначно не понравилась Олегу. Серый никогда не копил, если водилась мелочь, доставшаяся от волонтёров, которым он приглянулся за радушный приём и готовность поводить их по детдому, ничего за это не прося, — спускал во время экскурсий на сувениры, блокноты и письменные принадлежности. То предвещала и поездка в Эрмитаж, где ему тоже позволили присутствовать. Волков полагал, что не из-за проблеска хорошего поведения, а чтобы не набедокурил в отсутствии многих. На дебильной экскурсии Олег боковым зрением приглядывал за Серёжей. Надумает снова извиниться или нет? Серёжа не надумал. Как и всегда, держался его, но они оба предпочли молчать. Типичная молчанка Разумовского, который как-то две недели не удостаивал его и словом, обидевшись на него не пойми за что, а потом сдался и извинялся, чтобы они снова разговаривали. Была у Серёжи и другая неприятная изюминка — перебивать. Перебить учителя, воспитку, его, того же экскурсовода, будучи абсолютно уверенным в правильности подобного поведения. Впрочем, что в школе с учителями, что с экскурсоводом остальным ребятам по большому счёту было фиолетово, кто говорит, за редким исключением воспитанники слушали. Болтали о своём и разбредались кто куда. Олег об этом знал точно, тоже когда-то бегал по коридорам. Ему не хватало усидчивости долго сидеть или топтаться на одном месте. В школе он отпрашивался выйти на уроке и минут двадцать слонялся по этажам, оттягивая время до наступления перемены. Музейные картины же, равно как и толстенные учебники, не вызывали у него и толики интереса. Рассказы экскурсовода к тому же, навязчивые, с упором на то, какие они все глупые, ничего не смыслят, вырастут неучами, не познав великолепия мастеров живописи, отбивали всякое желание узнавать детали из биографии именитых художников и тайн создания их умопомрачительных полотнищ. «Искусство нужно для того, чтобы считать, что ты лучше других, прикрываясь пустыми речами», — такой вывод для себя сделал Олег. День обещал быть таким же муторным, как и прошлые. Все надурятся, Серёжа навозмущается, наприпирается с экскурсоводом, экскурсовод расскажет все байки об экспонатах в сотый раз, и они, уставшие и потерявшие несколько часов за бестолковым занятием, вернутся в «Радугу». Но…но…это Но внесло коррективы. Но носило синий шарф, точь-в-точь как тот, каким обматывался Серёжа и какой потерял в Новый год. Вымахал ростом выше него, а своими метр восемьдесят три в семнадцать лет Олег обгонял выпускающихся, чем очень гордился, хотя открыто не хвалился, знал, когда пора остановиться. Какого же роста было это Но? Но, так завладевшее вниманием Серёжи, что он, Разумовский, захлёбывающийся слезами от красоты картин и всех их граней, позабыл о них, в изумлении оглядывался на это Но? Отдалился от группы и украдкой подсматривал, выглядывал из-за угла, как Но вместо того, чтобы разглядывать картины, разглядывало людей, как они реагировали на предметы искусства. Серёжа не повторял за ним, на других не озирался. В голубых блюдцах глаз закрепился высокий силуэт в синем шарфе и никак не пропадал. Так, как он смотрел на Но, он никогда раньше не смотрел на него, и от этого внутри Волкова всё жглось, бурлило и закипало. Высокого человека в синем шарфе он ненавидел заочно за сам факт его существования. — А, нашёлся мой любимый нудный дедушка! Мне некогда, у меня книжки, ля-ля-ля, да я там уже был. Два часа прошло, а мы и половины не прошли. Ну, ладно, ты. Вы в Питере все еле-еле ходите! Солнце за окном какое, ух! Шарфик и свитерок ты зря, конечно, снял, простынешь ещё, в твои-то годы посадишь здоровье основательно. Хе-хе! Олег вытянул руки из карманов рваных чёрных джинсов и замер как по команде от мелодичного голоса, словно колокольчики зазвенели, медленно обернулся и опустил голову. Возле него остановилась девушка с короткими розовыми волосами. Он помнил её, заметил, как она хотела пройти в зал с рюкзаком, как у культуриста, но одна из старушек-смотрительниц, следящих за порядком, остановила её и развернула сдавать габаритную сумку в гардероб. Девушка пулей вылетела туда, едва не сбив с ног уже их немолодого экскурсовода. Энергии в ней было хоть отбавляй. Она крутилась у картин и застеклённых экспонатов заведённой юлой в голубых расклешённых джинсах, безразмерном жёлтом свитере с нарисованным на нём улыбающимся осьминогом. На её запястьях звенели браслеты, шею оплели несколько бус с крошечными кулонами цветов и зверей в миниатюре и шарф, наброшенный скорее для вида — жёлтый в чёрную, точно у пчелы, полоску с нашивкой в виде барсука. — Я обозналась? — девушка сузила зелёные глаза и сосредоточенно смотрела на него, приложив ладони к щекам. Олег заметил чёрный лак на ногтях средних пальцев, другие девушка не выкрасила. Волкова это даже позабавило, да и вообще эта особа, громкая, яркая. Взорвавшаяся хлопушка. — Сколько вас высоких здесь, одни атланты. Соррян, волчий клык, — её взгляд упёрся точно в его кулон, болтающийся небрежно на чёрном шнурке, — но нужен мне сегодня коготь ворона.Вооооот такой, — она обвела его рукой и выпрямила её, задрав планку роста. — Уау, футболка просто чума! Ты где откопал? А? А? Государственная тайна? А ты на ушко шепни, я унесу её с собой в могилу. Шутка! Не видела нигде в продаже оригинал с обложкой четвёртого студийного альбома с падающей Юстицией, лишь редизайн с частью её лица, черепом и сломанными весами, из которых сыпятся деньги. Девушка показала «козу». Волков повторил распальцовку. Девчонки в «Радуге» слушали попсу, соревновались в нелепости своих нарядов, подбирая одежду под то, что видели в журналах, совершенно не задумываясь о комфорте или пригодности своих образов к реалиям вне детдома. Обхохочешься смотреть, как девушки в тесных платьях, накрутившие себе локоны до запаха гари, держатся друг за друга, пытаясь устоять на льду на высоких каблуках сапог. Девушка с «козой» в принципе не парилась по поводу внешности — розовые волосы топорщились как наэлектризованные, делая из неё нечто среднее между хиппи и панком. Не то чтобы он часто общался с девушками. Смутные детские воспоминания осколками врезались в сознание, когда могло дойти до отношений, а где отношения, там чередование любви и ненависти, боли и ласки. Шрамы на теле не думали заживать, так что, всё здраво взвесив, Олег решил что-нибудь попробовать после ухода из «Радуги», когда проблем на порядок поубавится. Пресекал на корню самый безобидный флирт от не побоявшихся подойти и заговорить с ним. Но хиппи-панк с розовыми волосами вроде не метила в продолжение за пределами музея. Если бы не убежавший от него невесть куда за неизвестным в синем шарфе Серёжа, Олег остался бы поболтать. Вон ей, судя по его футболке и козе, заходил рок и метал, уж перетёрли бы за них, она же, как и он, явно считала блуждание по помпезным залам высшим проявлением тоски. Но он снова беспокойно огляделся по сторонам, не заметив нигде рыжей макушки. — Мне надо идти, — бегло бросил он девушке и ускорил шаг. Направился туда, где только что видел Разумовского. «Чтоб тебя», — Серёжи уже и след простыл. Дёрнуло его увязаться за этим Но в синем шарфе! И чем больше Волков забивал этим голову, тем сильнее злился. Не понимал на кого: на Разумовского, которому, видимо, было мало исправительной уборки на этажах, и теперь он загорелся навязчивой идеей навлечь на себя гнев воспиток, бегая по музею за Но в синем шарфе, или как раз Но выводило Олега из себя, смог же, не делая ничего, выбесить его, заинтересовать упускающего шанс насладиться искусством Серёжу. В выходной день в здании находилось немало народу. Из зала в зал кочевали туристические группы, иностранцы, школьники и взрослые посетители. Волкову приходилось петлять от группы к группе, выискивая в толпе рыжую копну волос. Он уже потерял из виду их группу, девушка хиппи-панк с розовыми волосами куда-то запропастилась. Волков желал лишь поскорее разыскать Разумовского, пока тот ни во что не вляпался. Его личный ежедневный ритуал — убедиться, что Серёже никто не угрожает, и он сам не нарывается. Без этого ритуала шансы не получить по лицу вместо Серёжи близились к сплошным нулям. Спеша, он пропустил, как налетел на препятствие, ухватился за первое, что подвернулось под руку, и упал задницей на пол. — Тебя что, зрение подводит? — раздражённо выплюнул Волков. Предметом в ладони оказался альбом в твёрдой обложке и с кольцами сбоку, держащими листы, а препятствием — парень в застёгнутой на все пуговицы накрахмаленной рубашке, чёрном вязаном жилете, брюках. Светлые волосы, болтающиеся над плечами, зализаны назад. Мистер блять сама правильность. — Реально подводит. К нарочитой манерности и напускной серьёзности прибавился косяк повесомее. Очки. У белобрысого парня были проблемы со зрением. Из-за толстых линз опасливо выглядывали зелёные глаза. — Сильно ушиблись? Прошу прощения, я н-не хотел вас задеть. Помочь вам встать? Парень заикался, говорил неразборчиво и всё поправлял очки. В этой неловкости и скованности он очень напоминал Серёжу. Серёжу, который сбежал в Новый год и променял его на таинственного и по-любому мерзкого незнакомца. Парень стеснительно улыбался, протянул ему руку, но в голове Волкова он уже подписал себе приговор, налетев на него. Олег улыбнулся кусачей улыбкой, протянул руку в ответ, но не взялся за ладонь парня, а смахнул с его плеча, дёрнув за молнию, лёгкий портфель, уронив на пол. Из него на паркет высыпались карандаши и тетрадки. Парень засуетился, стал вертеть головой и осматривать вещи. Волков не выпускал из руки альбом, выпрямляясь. «Посмотрим, на что ты годишься», — в «Радуге» Олег избегал драк, не вмешивался, когда одногодки или старшие задирали малышей или тех, кто разительно от них отличался. Ему сполна хватало бед от своей белой вороны. Чужие разборки принесли бы раны и никакую не справедливость. Справедливость — это такая же сказочка, как Дед Мороз, в неё один Серёжа и верил, ни разу её не видел, но упорно думал, будто она существует. Бьют — бей или убегай, но готовься, что тогда бить будут больнее, — негласное правило, которое распространялось на всех. Волков его не нарушал, прикрывал одного человека, которому жизнью был обязан за то, что не помер с голоду в первый месяц пребывания в детдоме, и достаточно на том, а докопаться до него никто не рисковал. Кишка тонка с волком тягаться, глотку-то перегрызёт, если вцепится. Об этом были в курсе одногодки — стоило разок от души врезать задире до хруста в рёбрах да приложить его башкой о раковину до полившейся из носы струи крови на глазах его шайки, как все стали тише травы, ниже воды. Старшие тогда прознали об его выходке да нарекли во всеуслышание матёрым лесным хищником. Он зарекомендовал себя с хорошей стороны ещё тем, что водил их известными себе обходными путями в душевую после отбоя. Там раскуривали одну нормальную сигарету на компанию. Собственно, с чего Олег и начал курить. Ему предложили — он принял, предложили снова — тот же ответ, так и подсел. Да и чего таить, стрёмно ему было разгуливать по ночам, рискуя попасться. Ладно, парни дымили, но он, что получается, получит по шапке за работу проводника? Посмешище. Не, так Волков не планировал, а потому курил. Но этот парень, заключавший в себе черты ставшего врагом номер один Серёжи… Его внешность, его слабости и подача себя — всё подстёгивало, зазывало задеть, уколоть, укусить, цапнуть. Лёгкая добыча, развлекайся, волк. И Олег не отказал себе в удовольствии. Дал фору на поднятие тетрадок, ручек, карандашей и осмотрелся. В зале, где они оказались, народу было поменьше, чем в остальных, однако и так Волков не будь дурак не стал затевать игру на виду у старушки-смотрительницы. Лишние глаза. Олег попятился в длинный коридор со стоящими у стенки огороженными тонкими канатными верёвочками витринами, шаркая по полу грубыми ботинками на манер армейских. Парень не испугался, ведомо поплёлся за ним. — Если вам уже получше, то как вы смотрите на то, чтобы отдать мне альбом? — робко попросил он. Волков внимательно всмотрелся в свою находку. На листе красовалась композиция из геометрических фигур. Прорисованы вплоть до миллиметровых чёрточек теней, объёмные, словно их можно было поднять с листа и покрутить в пальцах. Серёжа тоже рисовал, но его наброски не шли ни в какое сравнение уже с одним рисунком цилиндра, круга и квадрата. Так, каракули новичка рядом с работой профи, явно разбирающегося в том, что и зачем он выводит карандашом. Это только подогрело интерес Олега. Должно быть, на колени падёт лишь бы его мазню не тронули. Но, в отличие от задир в «Радуге», кое-какое благородство за Волковым водилось. — А что взамен дашь? — поинтересовался он и потряс альбомом. — Ты гляди, я ведь нечаянно могу испортить эту красоту, — большим пальцем он надавил край цилиндра и повёл в сторону, размазывая стенку фигуры. В зелёных глазах отразился испуг, но вместе с тем и нечто иное, чего Волков не замечал за жертвами хулиганов, не видел за Разумовским, когда его альбом однажды распотрошили и выбросили из окна под проливной дождь. Тогда он запоздало услышал его крики. Явился, когда чужой кулак вот-вот пришёлся бы по лицу Серёжи, но, увидев волчий оскал в его тени, хулиган струсил и сбежал. Это иное, искра, вспыхнувшая и не потухшая. — Прошу, — чуть громче, ровным тоном повторил парень. — Отдайте мне мою вещь или я позову охранника. То, что вы делаете, неправильно, вы присвоили себе мой альбом, так верните мне его и идите, куда шли. «Языком ты только чесать и можешь, мм? — хмыкнул Волков и переместил большой палец в центр цилиндра, энергичнее размазывал линии внутри фигуры. — Да что с тобой не так?» Серёжа бы на этом этапе уже заплакал, заскулил и стал упрашивать отдать ему альбом. Незнакомец со светлыми патлами отставил одну ногу назад, заняв устойчивую стойку, смотрел воинственно. «Я весь дрожу, — но его попытка его припугнуть или напрячь слабо работала. Олег также не воспринимал всерьёз это создание, достающее макушкой ему максимум до груди, что делало его ещё меньше Разумовского, который носом тыкался ему в ключицы. — Зайчик, — нелепая мысль рассмешила его, — мальчик-зайчик». Олег бегло огляделся и, убедившись, что они остались одни в пустом коридоре, задрал руку с альбомом повыше и потряс ею, присвистнув. — Попрыгай-ка, зайчик, давай, скачи, если хочешь его вернуть. Он ожидал, что вся дурь наконец выйдет из парня, он сломается, видя, как портят его рисуночки, и поунижается. Пусть повеселит его, очкарик, а он, так и быть, сдержит слово и отдаст альбом, не станет уподобляться подонкам, имевшим совесть нарушить обещание. Испортить стыренную вещь, побить, до этого клянясь не тронуть. Этим часто грешили мелкие и одногодки, Волков же держался старших задир, их кодекс чести принимал за единственный верный. Нехер на ущербных замахиваться, они же как котята или щенки, отпор не дадут. Волков заметил, как подёргивались губы у парня. Он проглатывал возмущения, топил в себе, сдерживаясь от чего-то. — Что, что? — Олег подогнул колени, чтобы поравняться ростом. — Тебя с моего уровня плохо слышно, чё ты там бормочешь? Щёку обожгло огнём, будто по ней резанули раскалённым ножом. Волков застыл, перестав на мгновение дышать. Рука с альбомом разжалась, но стука не произошло. Олег пошатнулся, выпрямился, осторожно коснулся места, жгущегося алым язычком. Когда он отнял от лица ладонь, то разглядел на кончиках пальцев свежие капли крови. То же он заметил и в витражном стекле. Как кровь поструилась с рассечения. Этот парень врезал ему. Зайчишка осмелился поднять на него руку. Ростом ему по грудь, в дебильных очках и не менее дебильной одежде заехал ему по физиономии. Олег сдержался, чтобы не взвыть. Заика выставил его полным придурком и слабаком, а слабость в «Радуге» чуяли за версту. Вдруг кто-то заметил их вдвоём, заворачивающих за угол? Услышал его голос? Что если их видели вместе? Его бы высмеяли, если бы прознали, перестали бы воспринимать как грозного волчару за то, что какой-то сопляк вдарил ему, а он нихера не сделал в ответ. Чёрт подери, нарвавшись на слепошарого секми туган он поставил под жирный знак вопроса их с Серёжей безопасность. Слабый волк — мёртвый волк, особенно если желающих проверить его на прочность и сдать на тест старшим тьма-тьмущая. Отдельное спасибо Разумовскому. Олег разочарованно рыкнул и кинулся вдогонку. Парень оказался шустрым и прытким, нёсся по коридорам и мгновенно сворачивал на поворотах, рвался на выход, падла трусливая. «Хоть не орёт «спасите, убивают!», ссыкло», — парень не звал на помощь, убегал, не оглядываясь. Гонясь за ним, в какой-то момент Олег рассмотрел знакомые лица. Девушка с розовыми волосами свободно болтала с Серёжей в огромном белом зале с колоннами, гигантскими люстрами и троном с багровой обивкой, возвышающемся у стены на пьедестале из нескольких ступеней, позади него висел такой же багровый гобелен с изображением двуглавого орла. Они как раз смотрели на трон, о чём-то оживлённо переговаривались, а потом девушка толкнула Серёжу в плечо, сорвалась с места и вылетела в открытую дверь. Всего их в зал вело три. Одна на вход через коридор с портретами военных деятелей и две для прохода к продолжению экспозиции. У дальней остановился Волков, девушка же выбежала в ближнюю себе, избежав встречи с ним. А Разумовский нет чтобы как обычно стоять и, заливаясь пышным румянцем, хлопать глазками, последовал её примеру. Серёжа, брюзжащий и фыркающий на любого, кто шёл чуть быстрее положенного в музее, рванул выпущенной огненной стрелой по коридору. Серёжа, общающийся с девушками общими фразами приветствий, прощаний и обмена разной фигнёй на глазах Олега без тени стеснения обсуждал что-то с настоящей девушкой. Вот оно — меняй курс, разворачивайся и лови Разумовского, иначе тот точно вляпается во что-нибудь или эта экстраординарная особа втянет его в какую-нибудь авантюру, а тебе потом расхлёбывать. Внутренний голос твердил обратное. Немедленно в зал. Пусть зайчик ответит за удар, за побег. Слабости от себя Волков не приемлет. Никто не смел хотя бы замахнуться на него, а эта гадина в очках решила, будто весь из себя борзый, дерзкий. Парень выдернул красную парку из рук гардеробщицы и, надевая её на ходу, попутно запихивая в ранец альбом, подался на улицу. Хандрить Олег не планировал, так что тоже перед продолжением погони заскочил за верхней одеждой. — Вы что творите? — ошалело вскрикнула гардеробщица, когда он перемахнул через стойку принятия вещей и повесил бирку туда, где висела его кожаная куртка. Теперь он был готов ответить художнику. Рванул ему наперерез и, уйдя от подоспевшего на шум охранника, отрезал парню путь к отступлению через турникеты на мороз. «Уже не такой смельчак?» — жёлтая искра разгоралась в зелёных глазах, заполняя радужку золотистым блеском. Невзирая на переполошённых посетителей музея, грозящегося звонить ментам охранника и раскричавшейся гардеробщицы, Олег не сходил с места. Парень в красной парке не побежал обратно в залы, а застыл напротив него, решался. Испытать судьбу и пойти напролом или же рискнуть быть пойманным на спринтерской дистанции? Их разделяли какие-то четыре метра. Он не успел бы развернуться, как Волков уже налетел бы на него и словил, а затем и зайчик словил бы, но уже по лицу. Итак, что же этому Красному капюшону предпочтительнее? Парень затянул потуже лямки ранца. Азартный, зараза, охотный до бурлящего в крови адреналина, но, несмотря на окуляры, редкостный идиот, думал Волков, пока сделавший к нему рывок парень резко, как при сдаче норматива по челночному бегу, не развернулся и рванул в сторону парадной лестницы, оставив его в тотальном недоумении. Он просчитался, не предусмотрел подобный финт в своих стратегиях. Преимущество теперь числилось за Красным капюшоном…нет, Шапочкой, умницей, смекнувшей о намерениях Волка и решившей повести его за собой по ложному следу. Предварительно ударив… Это всё меньше походило на отношения между охотником и добычей и всё больше на соревнование кто-кого. В детской сказке от парня не осталось бы ничего, как только он бы его настиг. Догнать-поймать-разорвать. Однако в жизни Волков гнался не за результатом, он потихоньку начинал получать наслаждение от самой погони. В то время, когда считался домашним (так в «Радуге» называли новеньких. У домашних был свой запах, точнее, как потом объяснил Серёжа, у одежды. Вещи Олега пахли лесной хвоёй, мятой, немного терпкими папиными сигаретами и немного лавандовыми духами после маминых объятий. Чтобы сойти за своего и не ловить косые взгляды, новоприбывшему, по заверению Разумовского, требовалось немедленно отнести все свои пожитки в прачечную), ходил в секцию лёгкой атлетики и участвовал в соревнованиях по бегу. На старт. Внимание. Марш! Какой же это был кайф — гнать во всю мощь и обгонять соперников на последних метрах дистанции. Если побеждать, то вгрызаясь в победу. В спину летели крики охранника, с обеих сторон приглушённые возгласы других посетителей. Похер. Важна лишь красная парка, удирающая от него по залам, заполненным дневным светом из больших окон. Для Волкова он померк. Слишком много лиц, голосов, шумов, мешают сосредоточиться. Темнота — неизменная ночная спутница. При ней он отчётливо различал шумное дыхание бегущего, его красную накидку, мелькающую то тут, то там. Искусственно созданная в голове тишина также хорошо отвлекала от окружающего мира, как музыка. Полный контроль над собой. У парня не было никаких шансов. Он настроился на него, чувствовал его каждым миллиметром своего тела. Двадцать метров, десять, девять, восемь, семь… …шесть, пять, четыре, три, два… Парень в красной парке внезапно начал сбавлять скорость, пригнулся, уходя от летящей над головой руки поравнявшегося с собой преследователя под капюшон. Ладонь Волкова скользила под нему, не нащупывая за что бы уцепиться, дыхание совсем сбилось при резкой остановке, на второй круг его бы не хватило. «Ну уж нет!» — либо он немедленно схитрит, либо парень даст стрекоча. На соревнованиях за подобное его бы дисквалифицировали. Фальстарт, переход на чужую дорожку и намеренный вред сопернику. Строгие правила дисциплинировали, парень в красной парке конкретно злил его, заставляя испытывать спектр сильных эмоций. Олег поставил подножку. Но и парень оказался не промах. Его свободная нога обернулась вокруг его, и они уже оба потеряли равновесие. Под оглушительный визг сработавшей при падении на стенд с экспонатами сирены они свалились на канатное ограждение, путаясь в нём и в ногах, цепляясь друг другу в одежду и волосы, не давая встать или ударить. Оба осознали своё поражение, когда подоспели охранники и взяли их под руки, растащив в разные стороны. Мужчины в форме и с бейджиками на груди оценили трещины на сломанной витрине и не стали их отпускать. Они повели их на улицу, пообещав передать ментам. Все смотрели исключительно на них. Кто-то снимал на телефон, щёлкали вспышки камер. Посетители охали, переговаривались вполголоса, глядя на главные экспонаты этого дня. Десятиминутной славе сопутствовал полный провал. Получить по лицу от мелочи, верно, недавно перешедшей в среднее звено из началки, навернуться с ним и угодить на пару в руки цепным псам закона. И что ещё хуже… Им пришлось сидеть в патрульной машине с напарником мента, дожидаясь того. Вдруг выяснилось, что мент отошёл штрафануть каких-то музыкантов за выступление у главного входа в Эрмитаж, а заодно разобраться, помогали ли им заниматься вымогательством двое танцоров, обнаружившихся рядом. Девушка с розовыми волосами и её рыжеволосый спутник. Волков прикидывал, что их теперь вчетвером закроют. Вернулся Но, вернулся и чего-то такого двадцать минут навешивал на уши менту, заслонив собой и музыкантов, и танцевальный дуэт, что тот не стал никого арестовывать, долго вызванивал кого-то по телефону. Когда его, Олега, запавшего если не в душу, то в память, будто обычную или на симках телефонов и фотиков, всем многочисленным очевидцам бедлама в музее, тащили к машине полиции охранники, Разумовский и глазом не повёл, но когда перед ним снова замаячила высокая фигура, облачившаяся в длинный светлый плащ, то начал откровенно пялиться на того. Волков сложил из двух пальцев пистолетик и навёл его на голову незнакомца, изобразив выстрел. Возможно, хоть так и вышло бы обратить на себя внимание, но Олег не исключал и тот вариант, где бы упавший навзничь, напротив, обрёл полный контроль влияния над Серым. Что сказать, справедливость, как она есть. «Никакого музея и картин благодаря мудиле в синей удавке. Побываешь в ментовке второй раз, чем не достижение?» — Волков вальяжно откинулся на спинку заднего сидения, расставив ноги пошире, и посмотрел в сторону. Лишь в реальной жизни охотники бы задержали боевитую Красную Шапочку, которая и после пленения взирала на Волка с такой прожигающей ненавистью во взгляде, что он невольно закашлялся, сел прямо и поставил ноги вместе. — Хэй, — тихо подозвал Волков, свесив голову набок. Приобрётшие желтоватый оттенок зелёные глаза продолжали сверлить в нём дыры через линзы очков. На что Олег показал средний палец. Как будто он горел желанием несколько часов проторчать вместе.