Новый год для Птицы

Тренер по лёгкой атлетике и физрук пророчили ему великое будущее в спорте. Родители, замечая его прогрессирующую увлечённость музыкой, подарили на одиннадцать лет не очередной диск с песнями, а гитару с нотной грамотой и учебником к ней, пообещали на следующий год устроить его на уроки игры в школу искусств. Сам он думал стать вторым Гордоном Рамзи. Десятки выпусков «Адской кухни» пробудили в нём страсть к кулинарии. С готовкой у Олега дела шли на ура. Мама каждый раз удивлённо всплёскивала руками, ошибалась, когда он просил её угадать, что она приготовила, а что он в часы их совместного времяпровождения на кухне. Ему это очень льстило. Или, воображал Волков, рок-звездой, не солистом точно, метил в гитаристы. Представлял, как, натренировавшись на обычной гитаре, сыграет на электронной, как его услышит толпа и одарит улюлюкающими возгласами. «Радуга» перечеркнула всё. Взрослые в ней велели ему радоваться, если к выпуску не сядет и не сопьётся. До двенадцати лет Олегу не приходилось давать сдачи, до тринадцати не доходило до драк. Будучи спортсменом и хорошистом, он заслужил уважение и признание у одноклассников и старших ребят, которым его поручали под присмотр во время городских соревнований. Олег мог подойти к старшекласснику и отбить ему пять на перемене, попросить прокатить на плечах, за что мальчишки в классе всячески пытались его поддеть, а девчонки вздыхали и стеснительно улыбались ему, закидывая валентинками на четырнадцатое февраля и подарками на двадцать третье. Вкладыши от жвачки, мячи-попрыгунчики, йо-йо, пазлы, журналы о выдающихся спортсменах — всё это Волков от имени одноклассниц подсовывал тем, с кем общался. Во-первых, он не представлял, как донесёт до дома все эти безделушки, не влезающие в рюкзак, во-вторых, обманом, но поделится радостью с приятелями. Пусть и явно завидующие, одноклассники нормально к нему относились, как и он к ним. Играли вместе в футбол или баскетбол, лазали на деревья за застрявшим на ветке мячом, списывали друг у друга сочинения по русскому от недостатка фантазии, пересказывали сюжеты книг, заданных на лето. Класс, в котором он учился, был дружным. Волков не помнил, чтобы кто-то кого-то задирал или прямо калечил. Да, имелся одноклассничек, который мог напомнить классной, что им что-то задали или что тему, которую она начала, они уже проходили, но на этом он и останавливался. Все спокойно это принимали, общались с тем по мере необходимости, в компании не принимали, но и не травили. В спортивной секции дела обстояли немного хуже. Мальчишки донимали более уязвимых, разбиваясь на группы по силе. Честная конкуренция немногим давалась, а избавиться от слабого, но потенциального противника — всегда пожалуйста. Тренер это не поощрял, если и видел, что шло к драке, устраивал забеги виновнику и жертве. Если краем уха слышал, что кому-то грозились переломать ноги, — сначала опрашивал всех и если не удостаивался правды, то наказывал всю группу дополнительной силовой нагрузкой. Конфликты на том иссякали. В детдоме многое было вывернуто наизнанку. Впрягся за слабого — отхватишь на пару с ним, а потом и отдельно. Сообщил воспитательницам, что кого-то избивают, — жди тёмной, подкараулят где-нибудь в закутке и покалечат или посреди ночи зажмут в одеяле и нанесут несколько крепких ударов. Если заплачешь, когда будет больно, тоже попадёшь в ранг слабаков и удостоишься издёвок. Серёжа постоянно ему это повторял, как заевшая пластинка, видеокассета или попугай, пока Олег пытался выскрести жвачку из его рыжих волос или пока они вдвоём искали уже ему, Олегу, чистую одежду, поскольку мальчишки в группе сочли забавным разбудить новичка, окатив его из ведра ледяной водой в феврале месяце. — Это потому что тебя ещё считают домашним. Погоди, дождёмся другого новенького, и к тебе будут меньше приставать! — воодушевлял Разумовский, но не уточнял, сколько именно им потребуется ждать. — Ты же уже передумал возвращаться домой, правда? И твои за тобой не приезжают… Остаёшься? Честно-честно? Остался. Напрыгался за осень над забором от сторожевого пса, ободрал ладони и испортил одежду, неоднократно проползая под оградой, откуда его за ноги волочил обратно охранник, насиделся на дереве под шквалом угроз, что будет, когда он грохнется или его снимут, потерпел неудачу, пытаясь ускользнуть в кузове машины с продуктами, которая приезжала из города. Как и натерпелся голодовок в качестве наказания за подобное поведение. Год прошёл, а среди них не прибавилось. Олегу, откровенно говоря, осточертело забиваться в угол, потому что да что ты понимаешь Волков, про тебя не слагают шутки, как ты кого-то там убил лопатой, не называют бездушным, не кличут ведьмой, максимум ставят подножки, суют кнопки в обувь и зовут дешёвой рабочей силой. Серёжа нагнетал — может быть хуже. Олег считал, что это поправимо, если приложить усилия, даже если все его прошлые попытки не привели к желаемому результату. Поражение — это не приговор. Лучше проиграть битву, но выиграть войну. У победы над обидчиком, притянувшей к нему внимание старших задир, был солоноватый вкус чужой крови на языке, ощущение головокружения от удара о пол и жжение в разбитых костяшках. Но оно того стоило. Грозное прозвище «Волк» закрепилось за ним и вселяло ужас в одногодок и некоторых старших. Он не позволил Серёже помочь обработать раны по завершению поединка, довести себя до медпункта. Волков ещё огрызнулся, мол, чего лезешь, и тебе захотелось? Но не из-за привычной для Разумовского приставучести. Олег чувствовал, не оглядываясь, что за ним наблюдали. Те же старшие, подарившие ему второе имя, проверяли его, кружили над ним, как коршуны. Сам залижешь раны — заработаешь очки авторитета у нужных людей, не каких-то мелочей-одиночек, пакостящих тем, кто был слабее их, а у верхушки этой иерархии издевательств. Спалишься перед медсестрой или дозволишь позаботиться о себе — словишь леща, какой не прописал сопернику. Их испытание он прошёл, что и принесло ему, кроме прозвища, место одного из них. В точности так, как он и планировал. Это напоминало ему школьные вышибалы, где он изначально занял позицию капитана в команде неудачников, а потом его заметили и перетащили к себе победители. Его и его спутника по несчастьям, который в дуэлях с мячом прятался на скамейке, отнекиваясь от роли мишени. В этом заключалась вторая причина держаться ближе к старшим — перенимать их опыт, навыки, вместо того чтобы самонадеянно бросаться в бой, защищая Серёжу. Волков видел всю безнадёжность их положения — в одиночку противостоять всем желающим докопаться до магнита для неприятностей с альбомом было не в его силах, рассчитывать на поддержку Разумовского бесполезно, тот стерпит и ещё предъявит, обидевшись, что насилием ничего не решишь. Новые товарищи разбивали в кровь лица шпане младше их за проказы, угрожали парню с лишним весом их фирменной ножевой диетой, если не поделится своими тайными припасами. Не щадили и своих. Настукачившему о драке медсестре сломали ногу, выбили передние зубы и отправили в свободное плавание к мелкому хулиганью. Волков убеждал себя, что не скатится до их уровня, он не из своих прихотей и желаний задирался, а оберегая их с Серым от участи прослыть изгоями и мучиться день ото дня до выпуска. Два пути — либо жертва, либо охотник. Олег гонял по коридорам тех гадин, которых недавно обходил стороной, подкалывал их, обливая водой тетрадки с учебниками, смахивая с плеч рюкзаки. Он не намеревался им серьёзно вредить, так, шугал для общей картины, отмазывался от некоторых разборок тем, что соперники слабые, недотёпы. Как выразился бы Серый: «Что им в голову вбивать, если она пустая?» Но шли годы, Волков создавал возле Серёжи видимость, что ни к каким разборкам непричастен. Постоянно прятал руки в карманы, растягивал рукава кофты, чтобы полностью скрывали сбитые костяшки, пробовал перебить запах сигарет, рассасывая мятные леденцы. В целом, далеко и надолго не отходил. Памятовал об его болтливости. Если Разумовский увидит то, что не следует, то непременно разболтает воспиткам. Внешний мир менее суров, чем детдом. Олег был в этом уверен. Во внешнем мире он бы сказал: «Я иногда делю кровать с этим парнем, потому что у него кошмары, он шарахается от любой тени и заикается, к тому же мерзлячий он, свалится опять на месяц с простудой». В «Радуге» он говорил: «Ну, сплю, дальше? Без меня всю ночь орать и скулить будет. Хотите выспаться? Тогда морды попроще и поблагодарите, что плату за ваш комфорт не беру. А вообще завидно что ли, ссыкухи? Хочу и буду кровати сдвигать, а вы и дальше тряситесь перед старыми ведьмами за миллиметры не так поставленной тумбочки». Чтобы тебя расслышали, приходилось повышать голос и придавать ему зловещий тон нечеловеческим рычанием вкупе с леденящим взглядом голубых глаз. Укусили? Кусай больней. И не забывай сохранять спокойствие. Когда кто-нибудь будет звать на помощь, заверь Серёжу, что ему послышалось, и перешагни под руку с ним через сжавшееся на полу побитое тело. Согласись, что от него отстали, потому что осознали, что так себя вести нельзя, а не потому что получили взбучку в душевой после отбоя. Багровые пятна на кафеле тоже появились сами собой. Разумовский крутился вокруг Олега, после тех случаев, когда ему всё же приходилось вмешаться и силой разъяснить непонятливым, почему им стоит отлезть от рыжего солнышка. Смотрел жалостливо, с закипающими в глазах слезами, подкладывал ему под подушку ножницы, бинты, доставал из-под своего матраса припрятанный пузырёк йода и не замазывал его порезы, избегая ссор и возмущений из-за лишней, ненужной помощи. Подумаешь, порез и ссадины на полгруди. Серёжа рисовал на них весёлые рожицы и зверюшек. Глаза у него в эти моменты были хитрющие-прехитрющие, как у лисы, бесшумно прокравшейся в курятник и своровавшей из него несколько птиц. Когда у кого-то что-то пропадало, на Серого не обращали внимания, а он в это время уже показывал ему пропажу, раскрывая ладони и вытряхивая находки из одежды. Но Разумовский не был бы собой, если бы прибирал к рукам всё подряд. Брал исключительно необходимое и Олегу регулярно напоминал, что красть плохо, а он не крадёт, он одалживает и помнит, что надо потом вернуть. Бывало и такое, что Олег болел и проводил свободное время без сил лёжа на своей кровати в общей спальне. Тогда Серёжа с той же грацией и изворотливостью рыжего лесного зверька таскал ему еду из столовки, устраивал себе место возле его кровати, обкладываясь книжками, карандашами и альбомами. Если Волков отказывался от предложенного, то Разумовский хмурился, с деловитым видом сообщал, что если не будет есть, то сладкого не получит. Подобно фокуснику, он доставал из карманов горсти конфет и шуршал их фантиками. Аппетит от такого сразу просыпался. И где только Серёжа скрывал свои залежи? Друг и лисёнок — для него и между ними, приятель — заучка, который ему нужен, чтобы делал за него домашку, писал шпоры для экзаменов, прикрывал его за пропуски перед учителями — для товарищей смутной морали. Волков полагал, обозначь он им Серёжу как друга, и те бы и ему устроили проверку на живучесть. Вроде верили, к Серому не лезли, а один парень из компании, так и вовсе услышав про Разумовского, хохотнул и предупредил, чтобы поаккуратнее был, с присвистом покрутил пальцем у виска. Того парня звали Макс. Он был его одногодкой. Бритый под ноль с татушками черепов и костей на руках, лидером оказался после выпуска двух прошлых. Из компании задир он виделся Олегу самым адекватным, хотя шпильку про то, что на каждого голодного волка-побегушника приходится нычка из живой чокнутой лисы, Волков не оценил, но понял, что практически не ошибся в своём суждении. У стен «Радуги» повсюду были не только глаза, но и уши. Макс частенько отмачивал чёрные шутки про животных, но, в отличие от Женьки — долговязого старшика с чёрными кудрями и такими же глазами, тяготеющего к доставанию старого охранника, игрой в «собачку» с мелочью и подглядываниями за девчонками в душевой, или приятеля его с русыми волосами и веснушками по всему телу Стёпы, который мастерски раскручивал нож-бабочку, играл в дартс и химичил с таблетками из медкабинета, никогда не обижал братьев меньших. Женька как-то со всей дури пнул беззубого сторожевого пса, когда тот спалил его, разгуливающим за забором, и затявкал. Стёпа же отрывался на птицах — подкармливал глупых воробьёв, голубей, приманивая, и бросался камнями. А Макс скалился на обоих, те хоть и вышли выше него, но были слабее и прожили в детдоме меньше, чтобы ему ещё диктовать, как жить на его территории. Макс научил Олега драться, правильно затягиваться сигаретами, похвалил за смекалку — ему ни ума, ни терпения не хватило, чтобы догадаться не припирать к стенке местного чудика (за что он и другие в детдоме так прозвали Серёжу, Волков не спрашивал, вероятно, из-за рисунков и темы искусства, кроме Разумовского это ведь никому не было интересно) что тот белел и норовил словить обморок, а влезть к нему в доверие, прикинуться, что он ему интересен, и беспрепятственно получать готовые ответы по матеше, информатике и другим предметам. — И со всеми ты так дружбу водишь, Волк? Может, от нас тоже чего полезного ждёшь? — Ага, что твоя тощая задница будет меня защищать. Скорее окажется, что ты собрал вокруг себя свору, чтобы тебя не чмырили за сбор гербариев или что у тебя там за листики в альбомах сохнут. Мы-то знаем, что это не так. Макс после того разговора в пятнадцать лет подкинул ему на дневном перекуре идею, как надолго обезопасить полезного приятеля. Он сунул ему в руку перочинный нож и с заговорческим видом напомнил, что волки охотятся ночью. Сердце как оборвалось и упало в желудок. Первой мыслью, вырвавшейся из Олега в полукрике, было убийство. Конечно, три смерти, что ещё ему могли предложить! Макс ударил его под рёбра и заткнул ему рот своей лапищей, чтобы не орал на весь коридор. — Припугнуть, — сердито шикнул он, — пригрозишь одной паскудной роже, другие просекут, чьих рук дело, да переключатся на кого-нибудь другого. Твоему приятелю больше времени на освоение предметов, тебе меньше мороки с ним. Сечёшь? А ещё настойчиво попросил, чтобы о смертях впредь не зарекался. Макс в детдоме жил с семи лет, числился одним из тех, кого уже между собой называли постояльцами. Дольше него в «Радуге» находился разве что Серый. Трагедию с пожаром на берегу залива задира застал в девятилетнем возрасте. Прибывшие годом-двумя раньше Волкова не верили в гибель трёх мальчишек, рассказывали историю ему и другим новичкам как страшилку из серии «не ходите, дети, гулять одни, иначе схватит вас бабайка», наполняя её содержание придуманными по ходу сюжетов подробностями. Будто покрытый густым налётом сажи домик на берегу залива недалеко от «Радуги» проклят и всякий, кто в него заходит, обречён на смерть. Или что в нём обитала колдунья, как в сказке «Пряничный домик» братьев Гримм, она и поживилась детьми, пламя разгорелось так сильно, что вместе с её ужином сожгло заодно и ведьму. Их души остались там навеки. Призраки, чьи крики вызывают остановку сердца. Их стоит остерегаться и никогда не подходить к домику на берегу. Макса, пару девчонок, парней, воспитку и повариху как парализовало, когда однажды в кухне вспыхнул пожар. Загорелось масло на сковородке, жахнуло, когда один умник додумался залить его водой. Казалось бы, обычное явление, подпустили к плите неумёху — получайте ожидаемый результат. Но они оцепенели и были в таком подвешенном состоянии ещё сутки. Будто им нагадали конец света, но он не случился, а они продолжали его ждать. Не несчастный случай, не магия, а поджог, нехотя проговорился Макс Волкову на уборке в погоревшей кухне. Кто-то специально запер тех воспитанников, дверь подпёр палкой снаружи, и они превратились в угольный шашлык на кости. Олег сделал, как ему предложили. Дождался ночи, когда все в комнате улягутся, погаснет свет, для точности переждал ещё час, взял нож и проскользнул по коридору в соседнюю спальню, разведав накануне, где обитала его жертва, покромсавшая Серому его пурпурную толстовку с фламинго. Волков не боялся быть замеченным кем-нибудь из бодрствующих. Будь он на их месте, прикинулся бы спящим. Руки неимоверно тряслись, все взмокли, полосатая кофта липла к телу, на лбу выступила испарина. Струсишь — увидят, заметят по провинившемуся, что дал заднюю. Но с ножом лезть на беззащитного. Как в первый год, выстраивая целые пирамиды из многоуровневой лжи про бесконечные падения с лестниц и неуклюжесть во время плановых медосмотров, он ненавидел подобных типов, так в последующие широкими шагами приближался к ним. Олег сглотнул, выдохнул и навис над спящим, закрыл ему рот ладонью, когда он пробудился. При свете уличного фонаря сверкнуло тонкое лезвие, упёршееся в шею стереотипного достояния любой командной игры — высокого, широкоплечего парня со светлыми волосами и голубыми глазами. И всё бы хорошо, если бы не его невероятная тупость и тележка закидонов из-за неё. Чтобы отвлечь внимание от своей слабой стороны, он самоутверждался за счёт неумения других держать удар, ставил физическую силу выше ума. Расплакался, затрясся, нюня, испачкал руку хлынувшими из носа соплями. — Первое и последнее предупреждение. Отвали от Разумовского, — процедил Волков и надавил ножом до мизерной капельки крови, проступившей под остриём. Когда он отпустил, парень продолжал реветь, но ничей сон в комнате не потревожил, как и не сдал его утром воспиткам. Шарахался, продрог весь, наконец в середине дня свалился в обморок в столовке, когда они пересеклись взглядами, чем испугал младших, напряг старших. Сам Олег повторял себе — нельзя, неправильно, ты не отморозок, глянь, до чего человека довёл. Но видя одобрительный палец вверх от Макса, без слёз, в неиспорченной к середине дня одежде Серёжу, он почувствовал радость вопреки. Ненамного позже тот же парень, которому он пригрозил ножом, выпал из окна чердака на третьем этаже и разбился насмерть, но об этом Олег узнал не сразу. В тот злополучный весенний день он валялся на диване в холле, слушал радио, листал учебник по английскому и выполнял по нему задания. Иностранный язык давался ему на удивление легко. Серёжа рядом заканчивал анализировать стих, заданный по литературе, вдруг встрепенулся, отбросил ручку и сказал, что забыл карандаши на чердаке, встал и отправился за ними. За время его отсутствия в холле прибавилось народу, Волков закончил с грамматикой, перевёл текст на целую страницу про пользу здорового образа жизни, почти не заглядывая в словарь, в радиоэфире сменились три передачи. Собрав всё своё и заодно Серёжино канцелярское в охапку, Олег пошёл проверить, не случилось ли чего. Задерживающийся Разумовский — вляпавшийся в проблемы Разумовский. Когда он поднимался по лестнице на третий этаж, снаружи раздался крик. Волков тотчас отпрянул от перил, не дал упасть учебнику и тетрадкам и поспешил узнать, что стряслось. Пока все непонятно с какой стати выбежали на улицу и толпились под окнами, его поймала на лестнице одна из воспиток, мерзкая Крыса, ту, которую презирали все, но сторонились, в открытую с ней не воевали. Она отвела его к заведующей. В кабинете с тёмными шторами до пола, мебелью, превосходящей по качеству всю, что стояла на этажах, с работающей настольной лампой за столом восседала Церберша, дамочка тучная, обвешанная золотыми цепями, в чёрном платье, сидящим на её фигуре так же удачно, как маленький чехол наматрасника на огромной кровати. Какое-то время они пробыли в тишине, пока в кабинет не наведались ещё несколько воспиток, а потом и полицейский. При виде сотрудника полиции Олег бросил взгляд на дверь, затем на окно, оценивал свои шансы ускользнуть в случае чего. Полицию по пустякам не стали бы тормошить. Воспитки и Церберша всё переспрашивали, точно ли Олег не заходил на третий этаж, продавливали свою позицию, что их двоих с Андреем, как оказывается звали плаксу, к которому он нанёс визит ночью, заметили вместе во время инцидента в столовке. Полицейский оглядывал его цепким взглядом и держал одну руку в кармане. Олега этот жест настораживал, он представлял, что там нож или наручники, но держался стойко, не ломался. Волков упёрто отнекивался, не до конца соображая, за что теперь до него докопались. Если из-за угроз и ножа, то Макса почему-то не допрашивали. О нём он в присутствии Церберши и воспиток говорить поостерёгся. Им ещё с ними жить. Тогда причём здесь третий этаж? Он что сиганул оттуда из-за ножа и накануне разболтал про него? От таких неутешительных мыслей бросило сначала в жар, а потом резко в холод. Что же он натворил… Нельзя, нельзя было соглашаться на эту авантюру! Он не предполагал, что всё зайдёт дальше запугивания. Полицейский, читая его, словно открытую книгу, подумал и озвучил, что ему нужно подтвердить всё сказанное, проехав с ним и кем-нибудь из взрослых сопровождающих в участок. Воспитки, зеваки из старших и одногодок — все нервно переглядывались, перешёптывались. Вереница людей расступалась, пока Олега, держа за плечо, вёл к машине полицейский. Во второй раз его допрашивали в комнате с однотонными чёрными стенами с глазу на глаз. Воспитка осталась ждать за дверью. Полицейский вежливо и не торопясь интересовался, почему его поймали уходящим со стороны лестницы, не заглядывал ли он на третий этаж, может ли кто подтвердить, где он находился. Как общался с этим Андреем, были ли у них разногласия. Волков поведал, что бегал на третий этаж за карандашами, хотел порисовать, ничего и никого подозрительного не видел, услышал крик внизу и не дошёл до чердака, развернулся и направился в сторону спален, а там и лестница на улицу, подтвердить могут все, кто сидел с ним в холле и кого он встречал по пути. А что Андрей, больной он, почему и брякнулся в отключку в столовке. Серёжу Олег аккуратно вывел из истории, Разумовский ведь никого не трогал, мотался за карандашами, такой же мимо проходящий, как и он, нечего его допрашивать. Полицейский терпеливо слушал его и внимал, но что-то в его поведении изменилось. Он усмехнулся, матернулся под нос. Между бровей проявилась глубокая складка. Полицейский попросил Олега вывернуть карманы и выложить всё их содержимое на стол. Волков сделал — вынул пару фантиков, зажигалку и три мятных леденца, снова напрягся, когда мужчина спросил про наличие наружных в куртке, для чего-то попросил закатать рукава кофты, показать руки. Вот почему вас псами кличут, тогда сообразил Олег. Полицейский подозрительно напоминал овчарку. Поджарый, резкий в движениях, со злым взглядом на длинном, узком лице вынюхивал, после обыска задавал одни и те же вопросы по второму кругу и стучал ручкой по каким-то своим бумажкам. Затем, удостоившись в третий раз тех же ответов, внезапно как с цепи сорвался, накинулся на него и заломил руку до хруста. — Признавайся, ты убил его?! Ты вытолкнул его из окна?! Я тебя, сучонка бесхозного, насквозь вижу! Хорош меня за нос водить, выкладывай, ты его убил?! Признавайся, да поживее! Не пёс закона, шавка. Бешеная, психованная тварина, вцепился так, что не отцепить было. — Сознайся, какая тебе разница, где государственные деньги просиживать. В своём клоповнике или в колонии. Дрянь ментовская, которой так туго затянули ошейник, что кровь перестала поступать в мозг, и она бросалась на всё движущееся, брызжа пеной из вытянувшейся в оскале пасти. — Окстись, пацан, запишу как непреднамеренное, если признаешь вину. Тебе срок меньше, мне статистику поддержать. «Был бы пистолет, пристрелил бы», — бам, бам, бам! Удары об стол начисто выбили из головы пугающую мысль. Рука безвольно болталась вдоль тела, Олег её почти не чувствовал, размазывая щекой брызнувшую на стол кровь. Провожатую отправили восвояси, а его оставили на ночь. Схватили за ворот куртки, швырнули в камеру с мерцающей под потолком лампочкой и велели ещё раз хорошенько подумать над тем, бросал ли он кого из окна. Мент являлся к нему. Окрикивал лаем раз в пару часов, спрашивал, не надумает ли произнести правильные слова за пачку обезболивающего. — Вас уволят, вас посадят! — сломанной куклой валяясь на скамейке в углу камеры, пытался огрызаться Олег. — Руки от меня нахрен убрал! Мента его слова смешили. — И кто мне что сделает? Кто за тебя ответит? Кому ты сдался, чертёнок? Ты никто и звать тебя никак. За его спиной находилась обшарпанная синяя стена и вокруг тоже стены и ни души. Над головой вспыхивала и затухала лампочка. Утром Волкова всё же отпустили. Мент пояснил воспитке, что вряд ли бы ваш поломанный смог выпихнуть из окна человека. Куда ему, одноручке. Бедняга, разволновался, что кровь из носа пошла. Точно несчастный случай, дело заводить не станут. Вывалился и ладно, земля ему пухом. Слабость душила Олега, обвилась петлями вокруг его шеи и душила. Но то было не от страха, а от злобы, бессилия. Кто знает, обвини он мента-беспредельщика при провожатой, не избили бы его снова. Загнали бы в комнату с чёрными стенами и пристегнули наручникам к столу, закрыли дверь и… Кто бы за него заступился? Волков скалился, злобился, держал весь яд в себе, а здоровой рукой придерживал больную. Отказался от предложения другого ментяры сделать перевязку. Шавка шавке рознь, это он на свету добрый, а в закрытой комнате подальше от чужих глаз и до гробовой доски доведёт. Мразь. — Жаль, что не твоя работа, Волк, — сказал Макс, когда встретил его в комнате по приезде. — Ты бы его ножом — раз и почикал, а он из окна спиной вперёд. Смертники так не прыгают. — Если не найдёшь мне пачку сигарет, сам из окна вылетишь, — тогда, чувствуя полную вседозволенность и бесстрашие после ночи в ментовке, Олег не подумал, кому и что говорил. Но Макс не развязал драку. Спёр пачку у охранника и безропотно выдал ему. Волков скурил всё за один раз, а потом затушил окурок о щёку малолетки, который прервал его одиночество в душевой замечанием о запахе курева. Олег приказал до конца дня не попадаться ему на глаза, если не хочет, чтобы он приспособил его рот под пепельницу. Когда это увидели воспитки, Волков и им скомандовал не приближаться. Волей случая он разворошил осиное гнездо. Убийца, кем бы он ни был, человеком из пепельного домика или случайностью, окончательно раскрыл ему глаза на творящееся вокруг. Замкнутый круг насилия. Избиваешь слабого — становишься сильным — отхватываешь от сильных — отыгрываешься на слабых. Почему Макс и ему подобные не защитят младших или одногодок от мелких хулиганов? Они ждали. Как дикие звери выжидали в засаде, пока молодняк из шпаны оторвётся на слабых, а сами выпускали пар на них. Чужая боль компенсировала собственную, размывая границы допустимого. Не поехать крышей поможет кровь и ненависть Серёжа с его рассказами, идущими по тысячному кругу на повторе. Хороший мордобой до мяса, Разумовский — единственный приверженец дипломатии во всей радужной вакханалии, островок спокойствия, утешения в бескрайнем багровом океане. Олег справится, не сорвётся, когда начнёт лезть на стенку от невозможности грезить о нормальной жизни, из которой его выдрали, и при этом использовать кулаки или нож в качестве неоспоримого аргумента отвязаться от себя и своего окружения в лице одного человека. Он же не один из них. Без вины виноватый.