Новый год для Птицы

Перед игрой было решено дойти до холодильника. Точнее, как решено. Желудок Птицы умоляюще заурчал, с красноречием своего хозяина давая понять, что неплохо бы положить в него еды. Птица тоже не растерялся, убедил Игоря идти в одиночку, потому что вдвоём шумно получится, как бы кого-нибудь не разбудили. Он остался сидеть на подлокотнике дивана, включив светильник на комоде, и вдруг заметил, что деревянная арка, ведущая в коридор с выходом в гостиную и другие комнаты была абсолютно пуста. Ничем не занавешена, не прикрыта с другой стороны. Открытое пространство нервировало. Если бы не двери, он бы не успел съесть кусочек сахара, обмазанный йодом и симулировать простуду, терял время на то, чтобы перепрятать безделушки для трещоток под матрас и половицы пола, пока никто не видел. Дверь — гарантия безопасности, несколько выигрышных минут на раздумья в кармане. В «Радуге», несмотря на обходы надзирательниц и тотальное недоверие к шепчущимся за их спинами воспитанникам, двери на ночь закрывались. Их не запирали снаружи, можно было выйти в холл или дойти до туалета, но если бродящего в темноте ловили, то наказывали любимым всеми сидением в холодном подвале и голодовкой. Волчок рассказывал, бегал иногда с другими парнями до душевых и там курил. Говорил, что в туалете палевно, не проветришь — запах будет стоять, что глаза заслезятся, откроешь окна — по полу понесёт, а там и надзорная группа подтянется, а душевые дальше стоят, всё выветрится, пока их проверить захотят. Проверить, действительно, заходили редко, в основном ловили побегушников по дороге к ним. Волчку это не грозило. Пока другие курильщики-доходяги строили теории вокруг его особого зрения, Птица методом проб и ошибок вычислил, что на глаза ночью полагаться бесполезно, нужно слушать. Скрип половицы, стук каблука, чужое дыхание, дробь сломанных ногтей по стене. Запоминать в дневные часы и чувствовать в ночи запах туалетной воды, лекарств или перегара. И вот с такими умениями бесшумно уходить и возвращаться Волчок всего-то бегал покурить, прятал под отходящие от пола кафельные плиты самокрутки и дешёвые сигареты, поучал его, что если тоже подсядет, пусть ни за что не топит сигареты ни в раковине, ни в унитазе. Если те забьются, им потом всем оптом по голове настучат. Хоть в горшок с кактусом закопай бычки, но не засоряй сантехнику. Не порти жизнь другим, чтобы у них не появился повод сполна поднасолить тебе. «Повесить бы чего-нибудь. Заставить мебелью?» — добротный шкаф из тёмного дерева так и кричал ему: «Либо надорвёшься, либо я сотру своими ножками весь пол, и сюда не только Елена и Фёдор Иванович выйдут, а весь дом на шум сбежится. Оно тебе надо?» От воспоминания о Фёдоре Ивановиче снова как-то нехорошо потянуло в животе. Вот было в этом казалось бы уравновешенном, спокойном и располагающем к беседе человеке что-то, чего Птица побаивался, настораживался, предпочёл бы держать дистанцию, находясь при этом рядом с Игорем, который найдёт подходящую комбинацию цифр в законе на любой случай жизни. Чтобы играть в театр нужно было мыслями уходить в спектакль, а не полагать, подозревают ли тебя в чём-то — вот, что не давало ему свободно выдохнуть рядом с мужчиной, о чьей профессии он остался не осведомлён, всё же предполагал, что что-то связанное с юриспруденцией. — Не поможешь? — шёпотом окликнул Игорь. Он остановился в арке, держа в руках шахматную доску, стоящую на ней миску салата с опущенной в неё вилкой, вазочку с горсткой очищенных мандаринов и кучу салфеток, воткнутых между вазочкой и миской. Птица поднялся с подлокотника и забрал посуду, расставив её возле одеяла на полу. Недолго думая, Игорь опустился к нему, открыл шахматную доску и вытряхнул из неё шашки на одеяло, разложил доску и принялся выставлять дискообразные фигуры наизготовку. — Нельзя как-нибудь проём прикрыть? — прервал его Птица, указав рукой на деревянную арку. — Свет, — замешкался он. Игорь зажал между пальцами чёрный диск. В тусклом свете лампы на пластике задорно плясали редкие блики. Когда Игорь переключился с рассматривания диска на него, его серо-голубые глаза поблёскивали холодным металлом. — Как же закон всех профессиональных преступников — делать всё максимально открыто? Представь, вот было бы у тебя оружие, а ты хранил бы его на самом просматриваемом месте в помещении. И никто бы не проверил, потому что прятать пистолет, скажем, за огромной картиной во всю стену, выделяющейся в серых стенах кабинета, не станет ни один уважающий себя преступник. Следователь полезет вскрывать диван, заглянет в комнатное растение, но не за картину, её если осмотрит, то в последнюю очередь. А вообще, если что-то прячешь, прячь вне квартиры, пусти в неё следователя, чтобы он указал тебе на все места для тайников, и никогда в них ничего не клади. Это выглядело как его обычные развлечения. Запутывания, хождения вокруг, будто Игорь знал о чём-то, о чём и он, но не признавался вслух, не давал заскучать им за болтовнёй. Прощупывал, приценивался к нему вместо того, чтобы открыто задавать вопросы, разговаривать, как принято у обычных людей. «Ворон, — хмыкнул Птица, крайне скрытное и проницательное создание. — Я бы посмотрел, если бы то оружие выпало у него из кармана рядом с полицейским, и ему пришлось бы увиливать. Он бы справился, не заболтал бы, общение не по его части, но переключил всё внимание на себя, отвлёк бы, цапнул, отлетел, клюнул и переметнулся на ветку повыше». — Твой ранец в прихожей лежит, если что из него надо. Шторку я сейчас повешаю. Достаточно с нас на сегодня криминала, а? — и Игорь, как и сказал, подошёл к шкафу, взял из него плотную синюю штору и закрепил на висящей над аркой балкой с мелкими железными крючками. Они вдвоём расположились на полу перед деревянной доской с выставленными к началу партии шашками. Нервы нервами, а аппетит у Птицы разыгрался. Он всё никак не чувствовал желанного насыщения, чередуя поедание салата и мандаринов, сладких, душистых мандаринов, первых и самых лучших в его жизни. — Тебя как из голодного края вывезли, — Птица не видел из кухни, ел ли Игорь, когда они с Еленой отправились заваривать чай, потому что с ним он не притрагивался к еде, наблюдал за ним. Ждал приглашения? Птица оторвался от поедания салата, развернул несколько салфеток возле Игоря и разложил на них дольки мандаринов, затем вытер другой салфеткой вилку после себя, ткнул ею в оставшийся салат и придвинул к мандаринам. Игорь изогнул одну бровь, переводя хмурый взгляд с предложенного на него. — Диеты, — на удивление отчётливо с набитым ртом обозначил Птица. Видел у старших девушек журналы о моде, вычитал в одном, что сейчас популярно иметь фигуру «песочные часы» с осиной талией, а для её достижения сидеть на воде или сплошных овощах. — Лечебное голодание, разгрузочные дни. — Скоро твои родители не предметы искусства реставрировать будут, а тебя. Знаешь, что желудок ест, когда в него не подбрасывают пищи? — Птица пожал плечами. Игорь отломил дольку от мандарина, подкинул её в воздух и ловко словил ртом, пробормотав. — Он поедает себя изнутри. Птица закашлялся, с трудом проглотив салат, и округлил глаза. — Поверил? — Игорь усмехнулся в кулак своим низким, хрипучим голосом. Клокотал, нахохлившись, что тёмные кудри волос взъерошенными перьями торчали на голове в разные стороны. — Ну и зря. Самосъедение тебе не грозит, но со всякими диетами не наберёшь денег лечить язвы и гастриты. Ты пережёвывай, а не глотай, как удав. Иначе снова припрёт и будешь на коленях возле унитаза стоять. — А ты держать мои волосы и подавать воду? — не упустил редкой возможности осадить Птица. Игорь неодобрительно хмыкнул и устремил взгляд на шахматное поле, как бы давая понять, что ужин ужином, а намерения у него чрезвычайно важные. — Шашки ходят по диагонали на одну клетку вперёд, если заберёшься в клетку на последней линии поля, значит, станешь «дамкой», шашку перевернёшь. Она ходит по диагонали на неограниченное количество ходов. Срубать шашки можно ходом по диагонали вперёд и назад. Побеждает тот, кто понесёт меньшие потери или поставит противника в такое положение, что он не сможет совершить ни одного хода, — быстро напомнил правила Игорь. — Чёрные или белые? Птица подумал, проверяет меня, и ткнул в белые. Игорь крутанул деревянную доску и вернул пластиковый диск на поле, чёрные теперь значились за ним. — Тогда ходишь первым, — известил он, дав старт партии.

***

Белые шашки слетали парами и тройками. Чёрные оказывались в «дамках» менее чем за минуту от начала игры. Птица делал ходы, руководствуясь поставленной задачей — срубить больше шашек, но, срубая их, не учитывал, что некоторыми шашками это делать нежелательно. Его прошлые соперники не догадывались, что можно за ход срубить сразу две шашки. Натренировавшись на недотягивающих до себя, коротая перемены в библиотеке, Птица терялся и в одолевающей себя панике терял белые диски, не успевая понять, как так получилось, что он недоглядел. Белые образовывали защиту, выстроив почти завершённый ромб из трёх фигур — универсальный ответ практический на любой манёвр чёрных с гарантией их уничтожения. Чёрная шашка забрала их всех с одного хода. — Думай головой, — обычно Птица обращался так к отстающим в классе. Теперь подловили его. — Думай, Сергей, думай, не торопись, у нас вся ночь впереди. Птица со скрупулёзностью смотрителя комиссионки рассматривал поле, выводил пальцем флюидные линии возможных ходов, пока Игорь скучающе гулял по комнате. Когда он только встал с места, Птица почувствовал прилив радости, значит, он начал понимать, как играть. Игорь уходил из-за стола в сложной ситуации на поле. Но нет, в этот раз человеку-ворону банально надоело ждать, пока он сделает ход, поэтому он то любовался зимними пейзажами улицы из окна, то по-детски игрался с завязками на люстре-абажуре. Птица припоминал о времени, когда на информатике добился права покидать кабинет и играть на улице, если раньше закончит делать задания в Excel или оформлять текст по образцу в Word. Обычно ему хватало пятнадцати минут, остальные полчаса он вертелся на стуле, разрисовывал поля в тетрадке, спал, упав головой на клавиатуру, а за окном резвились младшие классы. Учитель согласился. Компьютерный класс располагался на первом этаже, так что играл бы он на виду, учителю бы не влетело за то, что он отпустил его раньше звонка. Правило распространялось на всех, но из десяти человек под него подпадала лишь его кандидатура, остальным иногда не хватало времени доделать задания и после звонка. Птица думал, был бы он за столом кого-нибудь из ребят класса, тихо ненавидел бы себя за мозговитость, ненавидел бы вдвойне, если бы старался в полную силу тоже заиметь право беситься на улице, а по итогу допускал тучу ошибок и получал слабенькую тройку за усердие. «Я правда так себя веду?» — человек-ворон, крупная птица, у которой он запросто уместился бы под одним крылом, зеркалил его черты, впускал их в себя и позволял пропустить через призму восприятия наблюдателя. — C1-b2, — озвучивал Птица, прикусывал щёку, чтобы не рявкнуть в требовании хотя бы притвориться, что у них равные шансы на победу, и это партия в шашки, а не игра в его поражения. — E7-c1, — не глядя на доску, отвечал Игорь. Чёрная шашка змейкой срубила три выстроенных в ряд белые и забралась в «дамки». «Так вот, как ты играешь», — Птица понемногу начинал понимать, что происходило в гостиной после прихода Фёдора Ивановича. Ну, конечно, размениваешь две чёрные для реализации выбранной стратегии. Шашка рубит шашку. Одну, вторую и выбивается в «дамки». — Ты, кажется, говорил о зачёте на сто вопросов? — припомнил Птица. — На сколько ты ответил правильно? — Девяносто девять, — без промедления, как он ходил в шашках, ответил Игорь. — Я ошибся в вопросе про то, кто может быть жертвой изнасилования. Он с подвохом, в уголовном кодексе есть две статьи — 131 и 132, разница в их формулировке, наказание по годам одно и то же. Начал оспаривать с преподом. Ему пришлось искать уголовный кодекс по соседним кабинетам, а для этого два часа потратить на поиск ключей. Преподавательская на кафедре, где они и висели, была заперта. «И, зная это, ты выбрал неверный ответ?» — Птица потирал виски. В голову как в замедленной съёмке проникали кусочки памяти с недовольством от зачёта тридцать первого числа и неудовлетворение от невозможности избавиться от препода. Но для чего он допустил ошибку? Если бы ответил правильно на всё, уделал бы препода в один ход. Игорь берёт готовый тест, зачётную книжку, встаёт с места на первой парте и подходит к преподу. Перед ним в единственном на весь кабинет кожаном кресле среди деревянных стульев смотрит на всех свысока дряхлый дядечка в строгом костюме, застёгнутом на все пуговице с неподвёрнутыми рукавами, в очках в широкой оправе с толстыми линзами. Тусклые карие глаза из-за очков кажутся больше, преумножается в них и недовольство. Когда Игорь садится напротив него, он отточенным движением скрюченного, как коряга, пальца снимает колпачок с красной ручки, из его горла вырывается сдавленный смешок, он готовится всё почеркать. Он смотрит, меняет листы в работе, его лицо от злорадствующего преображается в пугливо-негодующее. Никаких ошибок. Он сдерживается, чтобы к чёрту не разорвать идеальную работу, железных усилий ему стоит вывести дрожащей от закипающей в нём злости рукой корявую сотню на листке и «зачтено» в зачётной книжке. Игорь благосклонно ему улыбается и уходит. Птицу осенило. Одногруппники. Остаётся полная его одногруппников аудитория. Препод, Гринч, зелёный, брюзжащий, похищающий нервные клетки и настроение студентов, потирает ручонки в нетерпении. Один студент-отличник не испортит его предпраздничную трапезу. «Если препод хотел застать их врасплох, то рассчитывал, что они придут неподготовленными. Глупо желать одну шашку, если можно выцепить «дамку», пустив в расход остальные фигуры», — и он снова принимался воображать, заходя издалека. Птица видел в этом наклёвывающуюся параллель с тем, как он досадил мерзкому спонсору детскими рисунками младших в «Радуге». Он мог облить его водой или швырнуть чем-нибудь тяжёлым в его навороченный автомобиль, но он созвал детей, позволил им изуродовать машину и сделал из этого сюжет для пасущихся поблизости журналистов со съёмочной группой. Поднявшись на этаж к нужной аудитории, Игорь перестаёт бормотать заученные наизусть конспекты, повторяя их, уже издалека слышит стоны отчаяния своей группы. Они уже запаслись алкоголем, петардами, мандаринами и украсили всё, готовились бурно отмечать, но тут злостный препод объявил им зачёт за неделю до праздника. Игорь не спешит к ним, прогуливается до преподавательской. Он замечает, что её уже собираются закрыть. Игорь просит ключ, как прилежный студент сообщает, что ему поручили взять ключи от другой аудитории. Ему верят, ещё бы не поверили студенту, который ни разу не посещал пересдачи и не опаздывал на пары к восьми утра, дают ключи. Игорь заходит, видит ключи с номерами аудиторий, висящие на специальной доске для удобства, губы растягиваются в пакостливой ухмылке, серо-голубые глаза отливают металлом. Он начинает прятать ключи по преподавательской. Ключ от неё думает бросить на этаже, но отметает эту мысль, относит охранникам, которые регулярно уходят перекурить, и застать их на месте почти нереально. После идёт на зачёт, делает тест за час, спорит за ошибку. Обозлённый на него препод не помнит особенностей статей, а сказать студенту-зазнайке, что если в ответах так написано, то, значит, так правильно, ему не позволяет гордость. К тому же группа уже полчаса как ничего не решает, а, пооткрывав рты, следит за накалившейся обстановкой. Коронный удар по гордости от много знающего студента грозится похоронным по самолюбию от целой группы, если он не докажет аргументированно, что прав. Он уходит искать уголовный кодекс. Вся стенающая от безнадёги группа пережидает десять минут, засылает одного студента в караул и принимается списывать ответы препода. Они думают, что Игорь их спас, Игорь им молча улыбается. Он один знает, зачем это сделал. Месть — блюдо, которое он подаёт горячим «зачтено» на праздничный стол вернувшегося препода, измотанного хоть и увенчавшимися успехом, но порядком утомившими его поисками. — Ты нарочно сглупил. Вытворил его за дверь, дал время готовящимся к паре билетов, но ни к тесту по всему пройденному материалу одногруппникам найти ответы и скатать их, не так ли? Все бы всё списали за время его отсутствия, он бы не получил удовлетворения от вашего завала. Думал испортить настроение всем в канун праздника, но не на тех нарвался. — Быть умным — это уметь вовремя притвориться дурачком, — подмигнул Игорь. — Это не всё, — перебил Птица. — После его возвращения ты сдал всех халявщиков? Потому что ты усердно готовился, а они поживились ответами? Преподал бы им урок? «Скажи да, скажи, — считывалось в горящих предвкушением жёлтых глазах. — Я бы так и поступил». — Нет, — кратко ответил Игорь. — Тогда бы я испортил отношения с группой, а лишняя головная боль мне ни к чему. Да и мне-то какое дело, что у них с успеваемостью? Хотят — учатся, хотят — нет, на работе притворщиков выявят и уволят. — Досадить недоброжелателю, — начало партии — Игорь начинает наступление на центр, — и заслужить репутацию помощника, — разменивает с ним несколько шашек так, что он, сам того не подозревая, открывает последнюю линию для появления в ней чёрных «дамок», — рассчитывая потом за счёт неё получить что-нибудь полезное от группы? — конец партии — выжившие после череды нападений белые диски беспомощно мечутся по углам. — Которая не позовёт играть в «мафию», ведь исход сразу будет предрешён, — дожидаясь, когда одна из «дамок» окончательно сметёт их с доски. — Комиссар или мафия не имеет значения. Один проигрыш, и выходишь из-под подозрений, зачищая мирных жителей и подставляя их по правилам. Птица помедлил, спросил наивно: — Но разве это справедливо? — Это не противоречит закону, а закон и есть справедливость, — твёрдо настоял Игорь. — Меня сегодня после зачёта Саша пригласила погулять в центре, смотри, что нашёл. Он вышел в прихожую, а когда вернулся, то вытянул из кармана замотанную в платок сову из полимерной глины. Одно крыло у неё было расколото посередине. Птица потянулся к фигурке и взял её, ощутив, как пересохло в горле. — Там происшествие случилось. Женщину обокрали на Дворцовой. Забрали игрушки, — Игорь кивнул головой на сломанную сову. — Явно несовершеннолетний постарался. — Почему сразу подросток? — непоколебимо уточнил Птица. Игорь наклонил голову вбок. — Ребёнка ты лихо из-под подозрений вывел, а мог и ребёнок, — заметил он. — И дети, и подростки — несовершеннолетие, — назидательно осведомил его Игорь, отчего Птица поёжился, с затруднением скрыл за интересом укол страха, положил ладони на джинсы и медленно вытер, как будто расправлял складки на ткани. — Так сложилось в криминалистике, что для несовершеннолетних преступников характерны повышенная эмоциональность, подражательство и нелогичность действий. Вместо того чтобы забрать одну из дорогих брошек или кашемировый платок с прилавка, он умыкнул ёлочные украшения. Женщина подтвердила, что предлагала выгодно купить игрушки набором, преступник предложил снизить цену, она отказала ему. Его это вывело из себя, он решил пойти на кражу. Уронил прилавок, навёл шуму в толпе и рванул к метро, но не к ближайшей станции, «Адмиралтейской», а прорывался на «Невский проспект», что также подтверждает — плана у него не было, он не готовился к воровству. — Его не нашли? — прямо спросил Птица, перекатывая в ладонях сову из полимерной глины. — Несколько фигурок — сущая мелочь, будто от них сильно убудет. — У меня повышенная стипендия за отличную успеваемость, но и её хватает разве что на счета по коммуналке, проезд и питание. Чтобы сходить в кино, нужно выбирать утренние сеансы, дневные уже создадут дыру в планировании бюджета, как и одежда или обувь качества чуть выше среднего. Иной раз представить страшно, если вдруг в квартире случится потоп, пожар, я молчу про проблемы со здоровьем, меня они обходят стороной, но у Саши друг — диабетик, сахар высокий у него. Ему во всех смыслах несладко живётся, лекарства по полису ему не подходят, а инсулин дорого стоит, без него ему не жить. Но если вдруг, всё, придётся вещи закладывать, — Игорь постучал пальцем по циферблату наручных часов. — А ты вообрази, что у кого-то уже кредиты есть, а они берут снова, и игрушки на продажу — это последнее, что принесёт прибыль на погашение просроченного кредита или внезапную дорогостоящую операцию. Не повышал голоса, не давил на жалость, а взывал к чувству вины, опираясь на теории и факты. — В снежный день этот человек буквально сделался неуловимым. Снег скроет отпечатки подошвы обуви. По размеру вышло бы прикинуть рост. Его верхней одежды никто не запомнил, зато женщина вспомнила рыжие волосы и сказала, что внешность была весьма необычной. Сразу приходим к заключению, что глаза были какого-то светлого оттенка. Зелёные, серые, голубые, — Птица физически ощутил, как хищно впился в него глазами Игорь, следя за его реакцией. Птица опустил голову. «Но если ты уже всё знаешь, чего добиваешься? Чистосердечного от меня? — как на шахматном поле, так и в жизни его снова загоняли в тупик. Шагнёшь одной шашкой, и чёрная залезет в «дамки», другой — потеряешь две белые. С таким раскладом о победе не следовало и мечтать. А вот как выйти на ничью… Птица смотрел на фигуры и заставлял себя усерднее работать головой. — Думай, думай, — повторял он про себя, сжимая в ладони фигурку совы. Птица снова разглядел её и вдохнул поглубже. Карманы в куртке достаточно глубокие, чтобы из них ничего не вываливалось при беге, другое дело — падение. Он прокатился по лестнице возле Гостиного двора, скорее всего, там и обронил игрушку. Кажется, до ничьей он доберётся». — Почему ты вновь пренебрёг звонком в полицию? Не позвал полицейских из уличного патруля? Решил забрать всю славу от поимки себе, отличник? «Вот ты и попался», — Птица ожидал дальнейшего хода. Он поймал его в ловушку. — Оставим это прозвище в стенах академии, — поморщившись в неприязни, попросил Игорь. — Не позвонил, потому что хотел узнать, появятся ли ещё статьи правонарушений в его списке дел. Вымогательство у прохожих перед Зимним дворцом, к примеру. Птица ударил ладонью по колену и вздрогнул от резкого стука. Мечты о ничьей планомерно отдалялись от него. Снова тупик, за что цепляться теперь? «Думай лучше», — велел он себе, всматриваясь в шахматное поле. Человек-ворон находит игрушку и следует за ним. Стоит рядом на светофоре, потупив взгляд, сливаясь с толпой. Заглядывает за другую стойку с открытками в книжном, присматривая. Ошивается поблизости, пока он пьёт глинтвейн, провожает массивной тенью через Летний сад. Повсюду с ним, а он и не заметил. — И ты пробегал за ним по всему центру, но, но, — отчётливее повторил Птица, победоносно вскинув голову, азартным голосом добавил. — Лица никто не запомнил, как и одежды, а бросать на растерзание полиции первого встречного, чей цвет волос совпал с цветом волос подозреваемого, согласись, как минимум неправомерно? Или нашёл ещё улики? Игорь замолчал на полминуты, смотрел на шахматное поле, и Птица готов был поклясться, что проецировал партию из слов в голове. — Отпечатки пальцев на прилавке и найденной на земле игрушке, — наконец произнёс Игорь. — Если бы они совпали, а они бы совпали, если бы игрушку не успел поднять кто-нибудь из прохожих, то как раз и подвели бы к правонарушителю. Птица тут же отбросил сову на одеяло, застыл и лишь беспокойно рассматривал положение фигур на доске. Чёрные заняли неустойчивую позицию, сгруппировавшись кучей в центре. Ход белых гарантировал их срез, но не всех, шашки с последних позиций могли рискнуть пойти в наступление и пробить защиту. — Ты не задумывался, что прилавок могло общупать огромное число людей? Что вор носил перчатки? Что игрушку кто-то трогал до тебя? Ты же не правосудия искал, а громкого заголовка. — Журналюга, да? — подначивал Игорь. — Ну, скажи, громче, журналюга? И видел бы Серёжа, как Птица сдержался, чтобы не вдарить по этой самодовольной физиономии шахматной доской. Кто из них ещё преступник после таких извилистых путей отвода подозрений? — Журналисты наверняка изучают криминалистику, — в подтверждение своей догадки сказал Птица. — Во-первых, ты не обратился в полицию. Во-вторых, весь день меня преследовал, записывал куда-нибудь в тетрадочку сюжетик для статьи, которую принесёшь на экзамен и получишь очередное «отлично». В-третьих, ты сам согласился, что ожидал от меня новых преступлений. Воровство на Дворцовой слабовато звучит, а стычка с пьяными псами закона в самый раз. Учись ты на полицейского, то не стал бы встревать или позвонил в полицию. Я — преступник, вор и нарушитель порядка. Отметаем вариант с тем, где ты занят адвокатурой или юриспруденцией, я однозначно виновен. Но ты вырвал меня у них. Тебе не хотелось мнимого правосудия, ты грезил о славе и овациях, которыми тебя обделили в детстве родители, занятые работой, вот поэтому ты через писанину закрываешь гештальт. Птица прошептал это на одном дыхании, смахнул шашки с доски и, минуя её, ткнул пальцем в грудь оппонента. Теперь уж он был уверен в своей правоте и абсолютной победе, последнее слово было за ним. — Ты идиот, — мрачно заключил Игорь и лёг обратно на расстеленное на полу одеяло к нему спиной. — Либо идиот из достаточно обеспеченной семьи, либо фантазёр из неблагополучной. Птица ожидал продолжения споров или опровержений, но, разумеется, ему достаточно было бы и признания своих догадок. Но не игнорирования. Птица рассеянно мотал головой, разводил руками, настраивался на громкую тираду. Игорь сбил весь его настрой, просто отвернувшись от него. Это и злило, и вгоняло в отчаяние Птицу. Подобное состояние он испытывал разве что с Серёжей. Обретя друга во плоти, Разумовский потерял интерес к нему, а попытки пойти на примирение путём избавления от разлучившей их проблемы воспринял как нечто опасное, выходящее за рамки. Видел его не как самого близкого человека в своей жизни, а как главную угрозу её благополучию. Птица опустился спиной на одеяло и рассматривал, как кисточки на люстре-абажуре плавно покачивались при тёплом ветерке из окна.

***

— Я ожидал, что ты им сдашься, во всём признаешься, и на этом твои криминальные выходки закончатся. Ты, они — все поступят так, как подразумевает закон. Птица приоткрыл глаза и перевернулся на бок, подтянув колени к животу. Игорь неизвестно сколько времени лежал лицом к нему. — Глупо было надеется, что ты тоже захочешь меня пожмякать, а? — Птица одёрнул себя, не хватало ещё того, чтобы Игорь снова затаил на него обиду. — Нет, ты сейчас абсолютно серьёзно? Зачем тогда спасать полез, писака? — Писака? — Игорь вытянул руку. Не тронул его, положил рядом ладонью вниз и сжал в кулак. При слабом свете от работающей лампы Птица рассмотрел царапины и корочку засохшей крови на костяшках. — С такими много не напишу. И с такими, — он задрал футболку до груди, обнажая белые линии шрамов и ещё относительно свежие желтеющие следы синяков и кровоподтёков. — Насилие везде насилие, — дважды два — четыре от криминалистики, готовился съязвить, но воздержался Птица. Игорь выглядел нешуточно серьёзным. — Ты поступил противозаконно, присвоив себе чужие вещи, испортив чужое имущество, но и они не имели никакого права тебя избивать. — Правосудие есть справедливость, товарищ будущий полицейский, — съехидничал Птица. — Так ли оно в нашем случае? И не планируешь ли ты если не писать статью, то сделать огласку, вызвать резонанс в том случае, если я, предположим, обращусь в полицию со справочкой о травмах и тобой как очевидцем? Преуспеешь — заработаешь репутацию ещё до выпуска, но если проиграешь — пролетишь с треском, а на работу тебя брать поостерегутся. — Не загадывай наперёд, — оскорблённо фыркнул Игорь, — слава ни при чём. Я бы узнал твою фамилию и отчество для документации. — Как и я твою, — передразнил Птица. — Для себя. Они быстро переглянулись. — Гром, — первым произнёс Игорь. — Игорь Гром. Отчество неважно. «Ты же дуришь меня? Разыгрываешь? Взял бы Громов, звучит поубедительнее», — Птица обвёл глазами комнату и заметил остатки салата с торчащими из них кукурузинами. Импортный продукт подменил на другой, подающийся в похожей консервной банке. — Горошко, — держа голос ровным представился Птица. — Сергей Горошко. Игорь прищурился. Похоже, тоже чувствовал обман. — Как «Бондюэль» или как царь Горох? Птица вытянул руку и несильно нажал пальцем на кончик носа Грома. — Как «ещё слово, и я закажу громоотвод». Было странно, непонятно. Ему следовало злиться на Игоря за то, что тот без его ведома засунул его в свою партию на чёрно-белом поле, но он улыбался и ощущал непривычное растекающееся тепло внутри, смотря на то, как Гром делал грустные глаза и драматично прикладывал ладонь ко лбу после его слов о громоотводе, а он вытягивал руку и щекотал его, возвращая хорошее настроение. Этот человек смешил его, от его лучистой улыбки на строгом лице, как будто редкое солнце, выглядывающее из-под сгустившихся над городом грозовых туч, тоже появлялась потребность улыбаться. Гром внушал уверенность в том, что не всем людям на тебя наплевать, будь ты законопослушным гражданином или преступником, найдутся неравнодушные, более того, сведут с другими, такими же неравнодушными. — Если ты, как и я, не хочешь спать, мы могли бы… — многозначительно протянул Птица. — Снова в шашки? — дополнил его Игорь. — Давай в «Чапаева», а? Мне надоело тебя побеждать, а поддаваться я не намерен. — А в шахматы? — думая наперёд, загадал Птица. — В шахматы, горошек, ты не умеешь. Своими силами учиться начнёшь, если захочешь сыграть со мной партию. И видел бы Серёжа, как он снова сдерживался от колкостей, сердясь и ёрзая перед шахматной доской, строя гримасы мерзкому-премерзкому человеку-ворону.

***

После новой игры шашки разлетелись по полу комнаты в разные стороны. Сбивая их пальцами, как в бильярде для самых маленьких, они растеряли половину, отлетевшую под мебель. Проснулись на полу от голоса Елены. Утомлённые двухчасовым сном и бесконечными разговорами до раннего утра, выбирались по очереди в ванную. Птица снова попросил Елену заплести его, напоследок желая соприкоснуться с миром, от которого его отрывали. Елена не отказала, спрашивала про родителей, расчёсывая спутанные рыжие волосы, а Птица с неприятием лгал, что нормально, разберётся. Он оглядывался на Игоря, а тот снова о чём-то беседовал с Фёдором Ивановичем. Будто было что-то, о чём Гром ему не дал знать, момент в партии, который они не отыграли. Фёдор Иванович всё к нему присматривался, но не вступал в беседу. Неужели из полиции? Птица уже начал склоняться к тому, что у них не состоялось общения по причине ночных похождений. Может, Фёдор Иванович заметил в нём потенциальный преступный элемент и бдил за ним сторонне? А Игорь переубеждал его в обратном, как за столом? И это притом, что он с самого начала знал о краже и появлении в истории с пол…мусорами бутылки шампанского на лобовом стекле их машины? — Вы точно не останетесь на завтрак? — напоследок спросила Елена, когда они с Игорем уже переоделись в верхнюю одежду. Гром сказал, что проводит его, даст позвонить родителям со своего телефона и удостоверится, что ни в какие передряги Сергей не попадёт под его присмотром. — Дать что-нибудь в дорогу, возможно? — Тёть Лен, — вздыхал Игорь, — да по пути подкрепимся. Знаю одно место, Сергей оценит. — Игорёк, человек от вчерашнего ещё не оклемался, а ты ему уличное подсовываешь. Вы аккуратнее с этим, Сергей, не по всем общепитам Роспотребнадзор прошёлся, — или он переживал зря? Прощаясь, Фёдор Иванович всё же протянул и даже пожал ему руку, крепко так пожал. — Здоровье берегите, и своё, и родительское, поздно ночью не гуляйте. Птица столько всего хотел им сказать, отблагодарить, но из его рта вырвалось скромное Серёжино: — Спасибо.

***

— Саша прокололась, когда сказала «шаурма». Я тогда понял, о, никак москвичка. — Ты понял, что она из Москвы по какой-то шаверме? — Ещё она болеет за «Спартак». А по правде говоря, чтобы отнести её к приезжим, мне понадобилось спросить время и поинтересоваться, не в курсе ли она, где сейчас лучше снять квартиру. Тогда стояла осень, мы встретились на улице. — Часы для определения часового пояса, перевела или нет. Квартира укажет на то студентка или по работе, а если студентка, то прольёт свет на её финансовые возможности. А осень. Определить, откуда примерно она могла приехать по одежде? Тёплый регион или относительно похожий на Петербург. Несмотря на упаковку, Птице потребовалось обвернуть лаваш парой салфеток, чтобы жир не лип к пальцам. Из него торчали листья салата, морковь, что-то мясное, похожее на курицу, и соус. Птица на пробу кусал, прислушиваясь к своему организму. В «Радуге» ему волосы никто не подержит, так что лишняя осторожность не повредит. — Саша кажется тебе заурядной? Поэтому хорошая знакомая, а не друг? Нет, — сам себя одёрнул Птица, осознав ошибку. — Ты читаешь людей, но тебя настораживает то, как они себя поведут при общении. Саша из Москвы, нет гарантии, что останется, как выучится. Тебя это поддевает, ты лучше не дашь ей узнать себя, чем подпустишь и останешься с носом, когда она вернётся к родителям в столицу, — и всё-таки что-то в чёрно-белой игре он понимал. Например то, что делать первый ход нужно с осознанием всех последующих, нельзя играть без стратегии, в шашках и наверняка в шахматах тоже импровизация неуместна. — Не боишься, что когда-нибудь твой детектор опознавания засбоит, и ты примешь нормального человека за криминального авторитета? Такое сошло бы с рук журналисту, но ты не он. — Если я когда-нибудь ударю безоружного, разрешаю тебе прийти и вправить мне мозги на место, — Игорь рассматривал свой лаваш и как-то печально озирался на него. Нечто тяготило его, но он упорно прятал это в себе. — Слушай, ты же пойдёшь в полицию? Я могу с тобой, нельзя спускать тем гадам с рук вчерашнее и… Птица вскинул вверх лаваш, просил времени на ход, пережёвывая свой жирный завтрак. — Как тебе моя трактовка случившегося? Воришка с Дворцовой площади дебоширил у «Адмиралтейской» вместе со своим приятелем. Мстил полиции за испорченный день. Групповое нападение по сговору. Вот так это выглядит. Игорь снова углубился в свои мысли, высчитывал варианты и не находил выигрышный. Правосудие, из слов Сергея, не приравнивалось к справедливости. Если бы его версию обыграли в суде, у них обоих были бы огромные проблемы, а виновники вышли чистыми. Он выиграл у него партию только потому, что Сергей оказался плохо подготовлен и не увидел его главной слабости, которая нарекла бы абсолютную победу разгромным поражением с первого ошибочного хода. — Что? — опомнившись, произнёс Игорь. Сергей, забравшись на снежный холмик, обмотал свой синий шарф вокруг его шеи так, что он свисал с неё двумя концами назад. — Но твой… — Смотрю я на твою голую шею и сам простужаюсь, кхе-кхе, — для вида сыграл Птица. Гром задержал руку на синей ткани, а затем вытянул её. — Верни оставшиеся фигурки. Я отдам их продавщице с Дворцовой. И никаких но. Сделаем по справедливости, раз закон не с нами. Птица медлил. Вынимая из карманов фигурки, смотрел на них, как на самое ценное, на свои вещи. — Горошко, — жёстче повторил Гром. — Либо их, либо деньги за них. Триста за штуку. Птица очень нехотя передал ему две из оставшихся четырёх. — Это все? — ещё раз уточнил Игорь, грозно нахмурив брови. Руку не убирал. — Горошко. Птица недовольно пробурчал себе под нос, но достал оставшиеся две, вложил их в раскрытую ладонь и заметил те старинные часы с кожаным ремешком и царапинами на циферблате. Игорь как-то быстро коснулся их, пока раскладывал фигурки по карманам. — Тебе точно не влетит, когда отдавать будешь? — В обычное время он бы не зарекнулся о том, что не доставляло пользы лично ему, но сейчас испытывал потребность знать. Гром полукивнул. Значит, он знает, как обыграть так, чтобы не влетело. — Я одного не могу понять, — за всё время их прогулки в сторону метро (когда Птица спросил, как ему быстрее добраться до «Приморской», Игорь сказал, что на метро, сесть на Гостинке и вперёд) Игорь так и не притронулся к шаверме, нёс её в руке, едва развёрнутую. — Почему игрушки? — Считающий что ему всё дозволено засранец или бедняга, потянувшийся к красивым блестяшкам, чтобы украсить ими свою каморку? Ты следил за мной, я покупал недешёвые книги, — напомнил Птица. — Так что деньги водились, но я потратил их на другое. — И всё же, — не отступался Гром. — Я хочу помочь тебе. — С радостью, — и потрепал его по щеке, — сразу после родительской командировки в Венецию. Тебе открытку или магнитик привезти? Он не оставил ему ни шанса считать по себе о своей реальной жизни. Италия и итальянский? Справится! — Как называется наш аэропорт? Или какой-нибудь из московских? Если ты на поезде туда, а потом на самолёт, то назови любой московский. «Что? — нетрудный вопрос для путешественника грозился нарушить идеальную иллюзию. Солгать, что не помнит, не знает? Внезапно забыл? Это навлечёт ещё больше подозрений. — В Москве их несколько? А у нас? Что, тоже?» — Международный аэропорт Санкт-Петербурга имени Петра Великого? — предположил Птица и затаил дыхание. Господи, какой Пётр, какая авиация при нём, что он несёт? Так подставляться нужно было уметь. Московский он бы точно не назвал, попытал удачу с местным. Но он явно обладал невероятной везучестью. — Привезёшь мне магнитик? — прозвучало как одобрение. Они попрощались возле турникетов. Игорь протянул руку, Птица подошёл к нему и положил руку себе на спину, а свою на спину Игоря. Наверно, со стороны их объятия и казались топорными, но оба они не отстранялись, позволяли быть максимально близко, теснее до ощущения колотящегося в груди сердца. Игорь ещё дал ему мелочи на проезд. Птица зашёл в вагон, доехал до «Приморской», где пересел на автобус. Он уже не ревел, не всхлипывал, а с натянутой улыбкой смотрел в заледеневшее окно, чувствуя, как щёки становятся влажными.