Новый год для Птицы

— Я так полагаю, обоим восемнадцати нет? Полицейский участок встречал пошарпанными однотонными стенами, узкими коридорами с кабинетами-коморками и страшным помещением допросной недалеко от обнесённых заржавевшей решёткой камер. В том, что то помещение точно допросная у Олега не осталось никаких сомнений, когда мент помоложе повёл их туда, но его старший коллега одёрнул и уточнил возраст. «А зачем? Чем взрослее, тем выше риск, что тормоза совсем откажут?» — про себя подумал и хмыкнул Волков. — Родителей вызванивайте, по протоколам не положено без законных представителей вас расспрашивать, — велел мент постарше с недельной щетиной на морде, как у ротвейлера. Крупной, щекастой с вдавленным в неё носом и такими же глазами. «Да ладно, как будто вы что-то знаете о протоколах», — Олег хохотнул в сжатый кулак. — Моя твоя понимать? — обратился уже к нему мент. — Русский, нет? «Попробуй догадаться, пёс. Чувствуешь славно? Вот и вынюхивай», — Волков думал, что хуже, чем когда он вообще ничего не сделал, а его пытались выставить виноватым, да ещё и приплести к убийству, уже не будет. Битая что, витрина? Какая-нибудь копия чашки или доспехов за стеклом? Неважно, вину точно свесят на него. Это вопрос времени, который он оттянет. Способ они ему выдали сами. — Шулайрак тоела, — ответил Олег. И видел он, это произвело на ментов должное впечатление. Оба застыли каменными истуканами и не понимали, что делать. — Хәлләр ничек?Мин дә ярыйсы. — Дела, — присвистнул Ротвейлер. — Тёма, у тебя в знакомых найдутся узбеки или казахи? Всё у них на басурманском одинаково звучит, — проворчал старший мент. Высокий и худощавый Тёма со светлой вермишелью волос развёл руками и поспешил потупить взгляд. Провинившаяся борзая, которая только что благополучно завалила охоту и выслуживалась перед хозяином, таким он выглядел в глазах Волкова. Ротвейлер неудовлетворительно цокнул языком, почесал щетину, собираясь с мыслями. Подцепили невесть кого. Куда деть, если ни слова непонятно, не сообразят. — Насар. Беҙ ошонда һинең арҡала, — внезапно подал голос белобрысый спутник в красной парке. Менты переглянулись между собой. Тот, что постарше, закашлялся и стянул с головы фуражку, а его напарник вздёрнул вверх плечами и икнул. Олег же обернулся к говорящему. «Он всё понял?» — школьные знакомые, приятели из бегунов и детдомовские — все они, стоило Волкову произнести слово или предложение на своём втором языке, терялись и оглядывались на него, слушали, навострив уши, и оттого Олегу было забавно за ними наблюдать. Вот он с дворовыми гоняет мяч, а вот те сначала затихают, потом присматриваются к его лицу, обходят кругом и интересуются, что это за слова он произнёс. Даже всезнайка Серёжа, способный говорить без умолку, пока в лёгких его будет воздух, заканчивал болтать с появлением непонятного ему выражения. В библиотеке «Радуги» были книжки по английскому, старый разговорник с итальянскими словами и небольшой словарь с французскими, но что с ними, что без них Разумовский продолжал не понимать, что он говорит. — Чушь! Нет таких слов! В словарях нет, ты их придумываешь! — сердился Серёжа. — А если не придумываешь, — потом вдруг сменял он гневные интонации на более звучные, — то скажи, что они означают, — снова щурился по-лисьи хитро, садился поближе и заглядывал прямо в глаза, скрестив руки на груди. Волков неопределённо пожимал плечами. Разумовский на это фыркал и ненадолго замолкал, а затем снова расходился мыслью об искусстве до нового неведомого ему слова, как бы сигналящего, что настало время возобновить тишину. «Что у него с произношением? — но эта Красная Шапочка его понимала, более того, ответила так, что потерялся уже Волков. Слова были похожи на знакомые ему, но имели свои отличия. Однако по смыслу подходили. — Начар. Без монда синең аркада, — вот так бы они звучали правильнее. — Дела у тебя плохо, а виноватым ты считаешь меня», — соотнёс и перевёл Олег. Парень поправил очки, задержал на нём взгляд. Совсем на миг Олегу показалось, что тот намеренно ответил ему в такой манере. Менты совсем растерялись и разводили руками. Глаза что у Ротвейлера, что у Борзой стреляли по однотонным стенам, рикошетили от них друг в друга, пересекались на парне в очках и опускались к полу. Не ожидали псы закона, что их так по-лингвистически подставят. «Признаю, я был о тебе худшего мнения», — Волков свесил голову набок. Уголки рта едва подёрнулись в полуулыбке, обращённой к тому, на кого он совсем недавно ещё готов был наброситься. Вдобавок, стало как-то совестно. Парень в красной парке только что подыграл ему, наверняка тоже хотел, чтобы две последние ментовские извилины сработали как надо, и их бы отпустили, чтобы не возиться с переводчиками и документами. В таком случае, думал Олег, он поступил отвратительно в отношении новообретённого сообщника. Как их отпустят, дотягивал он мысль, признает, что был не прав, если альбом пострадал, то найдёт способ достать новый, извинится, без этого никак. Улыбка дрогнула на губах Олега, а вниз по спине пробежал холодок. Так, наверно, должен был почувствовать себя человек, спутавший в потёмках дремучего леса свою собаку с волком и осознавший это, только стоя в метре от показавшегося на свет зверя. Миловидное лицо художника приобрело зловещие черты. В зелёных глазах вновь вспыхнули жёлтые огни, когда он сверкнул белозубым оскалом. — У меня знакомые из Уфы, — как будто злорадствуя, пояснил он служивым, не переставая хищно улыбаться. — Они входят в одну этноязыковую общность народов, говорящих на тюркских языках. Все эти языки, конечно, отличаются в зависимости от региона, но языки соседствующих народностей очень близки по звучанию. Есть такое выражение, что башкиры и татары — это два крыла одной птицы. «Этноязыковую, тюркских, посмотрите, какой умник нашёлся», — парень, прямо Супермен с первой парты, как почуял неведомым образом иронию, готовую сорваться с его языка, и дополнил себя. — Я могу переводить, если он продолжит притворяться, будто не понимает русского. В музее он прекрасно на нём излагался, пока пытался выкрасть мой альбом. «И не успел Волк вздохнуть, как дьяволица в красной накидке уже натравила на него охотников. Кто тебя за язык потянул, а? — а это белобрысое создание притихло и с презрением поглядывало на него. — Знал бы, какой ты зазнайка, ни за что бы к тебе не подошёл. Хоть стой, хоть вешайся». — Сдалась мне твоя тетра… Блять, — всё произошло в точности так, как было в музее. Это очкастое недоразумение что-то от себя отмочило, а он опять повёлся и сорвался. Ух, зараза мелкая, везде ей надо втиснуться и вставить слово. — А если родителей нет, то с вами жить обяжете до восемнадцати? — щёки у мордатого трепыхнулись, у молодого втянулись, и теперь его физиономия выглядела как череп, обтянутый светлой кожей. — Вы бы хоть окна прикрыли, сквозит до костей. И что за химозный запах? Лапшу заваривайте, серьёзно? Ей только клопов травить. Запах от чужого обеда напоминал химикаты, какими люди, облачённые в полное боевое обмундирование с противогазами, обрабатывали летом спальни и коридоры детдома. Вонища после экзекуций над насекомыми стояла ужасная, но окна открывать было нельзя. С ночной прохладой сразу налетали через дыры в сетках комары. Как они выдерживали тяжёлую противоклоповую артиллерию, знали лишь сами кровопийцы. Жужжали и не давали спать, как и мерзотный запах. Голова на утро трещала от застрявшего в ушах «бзззз», а тело чесалось от воспалившихся красных отметин. Комариная чума, тогда голосом учёного из передач про чудеса науки нарёк это явление Серёжа. — А можно позвонить близким родственникам? — чужой голос помог Волкову немного абстрагироваться от запаха. И пяти минут не прошло, как снова говорил его белобрысый спутник. Видимо, молчать хоть сколько-нибудь продолжительное время было против его природы. — Сестре. Ей восемнадцать уже исполнилось. Родители сейчас не в городе и вряд ли скоро будут. Ротвейлер нахмурил брови и несколько секунд буравил его тяжёлым взглядом. Щёки у него снова подёрнулись. Он махнул рукой. — Вызванивай сестру, а с тобой, Штирлиц, — он оглянулся на Волкова, — сообразим что-нибудь. Если бродяжничаешь, до приюта подбросим, там прольют свет, легально ты у нас или нет. Борзая, недолго думая, вдруг выдал, вытянувшись по струнке. — Василий Павлович, так я пока этих забирал, слышал, как женщина звала экскурсионную группу. «Радуга», кажется, — отрапортовал молодой мент. Его старший коллега смягчил полные губы в улыбке и почесал указательным и большим пальцем щетину. — Не уличный, — присмотревшись к Олегу, заключил он, — уже что-то. Тёма, ты гляди, с такой наблюдательностью недельку в стажёрах проходишь и втянешься в рабочий процесс. А ты, иностранец, не переживай, законного представителя мы тебе выделим. Но у Олега и на этот случай нашлось, что сказать. — Зря время потратите. Они спят и видят, как сбагрят меня вам. Волков готовился, что сейчас-то эта маска добропорядочности даст трещину, и мент явит себя во всей красе, да как-то не задалось. Ротвейлер вынул ключ из кармана и открыл одну из камер, распахнув перед ним и парнем в красной парке дверцы решётки. — Посидите пока. Тём, ты со мной, подберём для них третьего в компанию. Один поэт с Дворцовой цитирует статьи из КоАП и никак не уймётся. Мог бы подружке своей стихи читать, но нет же! Вы двое, — снова обратился к ним старший мент, — подерётесь — обоим мало не покажется. На вашей совести уже витрина экспоната, сделайте добро себе — не усугубляйте ситуацию. И стоило им войти внутрь, как решётку тут же заперли на замок. Остались лишь они, дрянной запах и прохлада, как будто их закрыли на улице, а не в помещении.

***

Цифры на циферблате отмерили полтора часа с момента ухода полицейских. За это время Олег успел несколько раз измерить шагами их скромную клетку, поотрывать старую краску с прутьев, попробовать вскрыть замок, просунув руку через решётку (в фильмах и не такие трюки проворачивали, а в жизни заколка-невидимка, затерявшаяся на дне кармана, застряла и не выпала обратно) и поваляться у стенки на скамье. Он натягивал рукава кожанки до самых кончиков пальцев, стараясь согреть ладони, застегнул саму куртку, выжимая из неё максимум тепла, что она могла ему дать. Морозный воздух обжигал щёки и забивался в прокуренные лёгкие, вызывая редкие приступы кашля. Ментов всё не было. Видимо, в планы мудилы в синей удавке и бежевом плаще входило добить их чтением статей, чем он и занимался. Спасибо ему огромное. Ожидание тянулось. Каждая секунда тишины нервировала, а скрывающееся за окнами закатное солнце вызывало страх неопределённости, напоминало о том, что случается с гостями решёток после наступления темноты. «Бам!» — отозвалось в сознании с такой силой, что Олег подскочил со скамьи и невольно коснулся носа рукой. Успокоился. Крови не было. Был холод, смрад и пытающийся найти общий язык с телефоном парень в красной парке и очках. Он почти не смотрел в его сторону, отодвинулся подальше к той части скамьи, где лежала куча тряпья, отдалённо напоминающая человека, подносил к уху телефон, слушая бесконечно долгие гудки. Щурился, когда редкие солнечные лучи попадали ему на линзы очков, касались светлой чёлки, дотягивались своим светом до щёк, а он прятался от их настойчивого внимания в тень. Чёрный диск солнца, сияющий на таком же чёрном небе. — Ника! — внезапно радостно воскликнул он, будто от этого звонка зависела вся его дальнейшая жизнь, и обеими руками удержал телефон у лица. — Нет, что ты, у меня всё хорошо. Я лишь хотел узнать, закончилась ли твоя археологическая экспедиция в Каире. Пять пропущенных… А, ты сейчас приземляешься в Москве? Эм, не планируешь навестить свою квартиру в часе-полтора лёта до неё? Нет же, я в порядке. У меня ничего не случилось, это у тебя семь с половиной часов в воздухе, а у меня последний день каникул… И…Кажется, меня задержала полиция, отделение рядом с «Адмиралтейской». Ты бы не могла меня забрать? Если будешь в городе, конечно, мне некуда спешить. Извини, если отвлекаю от важных дел. Нет, нет, мне не надо в больницу, лишь домой, доделать плакат к завтрашнему дню на конкурс. Придётся не спать всю ночь. Опять. Не могу подвести класс и преподавателя. «Он с сестрой так общается?» — что-то внутри Олега было стойко уверено, что нет, так с семьёй не разговаривают, он так не говорил. Не пытался убедить, что в порядке, когда болел или ему было плохо, отвлекал и не извинялся за это, если ему действительно требовалась поддержка здесь и сейчас. Выходит, солгал? Но зачем? Смысл, если так лишишься помощи? Ему опереться не на кого, а у этого художника родители, что он им не звонит, а рассчитывает на девушку, едва пересёкшую воздушное пространство России? Они где-то ещё дальше Египта пребывают? А он один в городе? Серёжа всегда оценивал картины целиком, не мог ответить точно, что именно ему нравилось в определённом полотне. Идея, кратко резюмировал Разумовский, идея. Идеи было маловато, чтобы Олегу стало понятно, кто перед ним. Волков всматривался в красную парку. Материал выглядел плотным. Парень не трясся, не дрожал, как он, значит, грела сносно, достаток в семье есть, может, как раз такой, что позволяет путешествовать. Взгляд голубых глаз обрисовывал контур тёмно-коричневого кожаного ранца, легко скользящую собачку замка, торчащие из приоткрытого верхнего отделения тетрадки и альбом в плотной обложке с кольцами креплений сбоку. Внимание возвращалось к парню, его чисто-белой, без желтизны, застёгнутой на все пуговицы рубашке, чёрному вязаному жилету и брюкам со сбившимися стрелками, из-под которых торчали носки синих кед, потрёпанных временем, несочетающихся с тёплой курткой да и вообще деловым стилем. Последний спрятанный подальше от других отголосок свободы. У Олега не было ничего, кроме кровати в «Радуге», кулона с шеи отца на память о беззаботных годах детства и разве что урванной у волонтёров футболки с рок-группой. У парня в красной парке было всё — дом, увлечения, вещи. И оба они сидели за решёткой уже второй час. Правда, приуныл из них больше юный Боттичелли. Этот же художник обнажёнку с женщиной в ракушке рисовал? Да уж, услышал бы его сейчас Разумовский, месяц точно доканывал бы своей обожаемой Италией. Волков видел закрытого, зажатого, уставшего человека и не понимал, как он умудрялся быть таким, не связав свою жизнь с детдомом. Если общался с реальной сестрой, а не взрослой подругой, то ей зачем врал и изворачивался? Самому же неприятно было — краснел, юлил, но упорствовал во лжи. Волков дождался окончания телефонного разговора и подсел поближе. Парень сразу завёл одну руку себе за спину, прикрывал ранец. — Прости за рисунки, что повёл себя так, планы тебе на остаток дня сбил, — Олег обвёл рукой пространство. Парень в красной парке настороженно слушал. — Я не думал, что всё так обернётся. Может, мир? — Волков протянул ладонь. — Юк, — донеслось до него быстро и резко, как удар, пришедшийся в скулу и оставивший на ней рану. — Подумал и извиняешься, как всё легко, — прыснул парень и пододвинулся к нему. Олег отсел назад. — Я всего-то пропустил консультацию с педагогом, уроки у которого на месяцы вперёд расписаны. Всего-то, — напирая, продолжал он, и линзы в очках сверкали без солнца, прожигали без огня, как будто лупу направили в ясный день на ничтожного муравья, чтобы его поджарить, — мог испортить одобренные им композиции для экзаменов в Москве, которые я снова и снова приносил ему до полного принятия их за допустимые к показу. Тебе нормально, тебе хорошо, у тебя квота от государства, зачем тебе образование, усердие, всё так получишь, в отличие от тех, кто реально старается и не стремится пускать на самотёк своё будущее. Кто в музей ходит не экспонаты портить, а культурно обогащаться, чего таким, как ты, никогда не понять. Невзирая на разницу в росте и комплекции далеко не в свою пользу, он всё оттеснял его к стене, пока Волков окончательно в неё не упёрся. Тогда и его терпение дало трещину. — Ну, извини, гений, что при своих задатках уступаешь каким-то сиротам. Что им, не учиться теперь, чтобы тебя не расстраивать? — Олег сделал выпад вперёд, смотрел с вызовом. — Не находишь это низким? Парень нагнулся ближе, нависая над ним, выставил ладонь в стенку рядом с его лицом. — Твоя высота — вот, что поистине низко. И если это понять и принять, то тогда у нас наконец-то появятся и нормальные экономисты, и юристы, которые действительно нацелены постичь свои профессии, а не бездарности, которых на них пропихнули. Давай, обескуражь меня, — зазывал он, — скажи, что не на экономический планируешь. Макс понабрался информации от старших, а Олег от него, что с экономическим будет проще. Появится хоть какая-то крыша над головой, всё обучение — сплошные цифры и графики, поймёт, как с ними обращаться, сможет попрощаться с парами и найти работу, а обучение так, чтобы жить где было. Но заявлять об этом прямо Волков не стал, признанием он бы сам себя закопал в глубокую яму позора. Но за что? За то, что нашёл лазейки в неидеальности системы и планировал жить с их помощью? Так это и не его проблема, а бездарей, которые допустили появление лазеек. Однако сказать об этом также не позволяла гордость и заколовшее в груди чувство стыда. Эта Красная Шапочка не тронула его и пальцем, но заставила почувствовать вину словами, пристыдила за то, за что он не был в ответе, и теперь эти гадостливые чувства разъедали изнутри, как будто кислота попала внутрь. Его слова загнали в угол, привили уязвимость, что в ментовке не сулило ничем хорошим. Снова без объяснимых причин появилось ощущение удушья, страха, от которого хотелось убежать, но с закрытой решёткой бежать было некуда. — Бедняжечка, — с трудом глотая воздух, вырвал из себя Олег, — если тебя так жизнь потрепала, поплачься. — А я поплачусь, — погодя гордо ответил ему парень, — родителям поплачусь. Их же обязуют отчислять деньги на образование тем, кому оно и не надо. Свои дети перебьются за три бюджетных места при квоте в пять. Лучше будем выпускать неучей, если они вообще доучатся, а не исчезнут в военкомате по наступлению восемнадцати лет. Страх, слабости, холодная обшарпанная стена, в которую он упёрся, — всё нагнетало, дышать становилось невмоготу. Стены и потолок будто пришли в движение и давили со всех сторон. — Знаешь, — произнёс Волков, выпрямляясь, — каким я вижу своё будущее? Внутренний голос закричал сиреной, просил остановиться, подбрасывая воспоминания из памяти — картину с летящим под дождь альбомом, рваным красным платком, насмешками, издёвками. Волков чувствовал, не остановится. Его задели, за живое задели, на это он глаза не прикроет. Пользуясь лёгкой заминкой, Олег вытянул руку, не ударил, нет, решил дать парню почувствовать себя в его шкуре. Он стянул с него очки и встал. — Размытым, — за стуком при столкновении очков с полом последовал смачный удар твёрдой подошвы тяжёлых ботинок о стекло. Волков топнул раз, другой, додавливал мелкие стёклышки, чтобы не собрать было, а затем обернулся. Парень не дрогнул. Часто моргал, долго фокусируясь на нём, но с места не сдвинулся, руки дрожали, сам храбрился, не уронил достоинство, держался мужественно. — Эй ты, — раздалось со спины, — отошёл от него. Ещё шаг и ты у меня здесь надолго осядешь! Олег оглянулся через плечо и заметил вошедшего в отделение человека в форме. Не Ротвейлер и не Борзая. Этот басистым голосом, грузным телом и лишённой всякой привлекательности рожей походил на бульдога. Косился на него и переводил взгляд на битые линзы очков. Всё в точности повторяло случай с лестницей. Волков оказался не в то время не в том месте и грозился поплатиться за это сполна. Парень удачно перестал на него ругаться и зажимать у стены, выглядел с его-то ростом и внешностью безобидно, невинно, в отличие от него. Бульдог ступал неуклюже, вразвалочку, но шаги у него были громкие, стучали опасно рядом. Олег почувствовал, как его повело в сторону. «Бам! Бам! Бам!» — всплывали в голове хлопки и последующие за ними крики. Лампочка мигала над головой, пока не погасла совсем. Окрикивающий лай, стук, кровь на столе после допроса и бессилие в присутствие сопровождающей сознаться, откуда у него появилась травма руки… Олег не понимал, что с ним происходит. Горло на этот раз сдавило настолько, что он начал задыхаться. Его трясло без видимых причин, стало так мучительно тревожно, что он подумал, будто вот-вот умрёт. Мир вокруг тонул в тёмных тонах и утягивал его вслед за собой. Волков почувствовал коленями пол, услышал как будто из-под толщи воды треск битых стёкол и звук ударившейся о стенку скамьи, ощутил, как его потянули за плечи, укладывая на бок, как тёплая ладонь легла под щёку, держа голову над полом.