Призрак нашего вокзала

Дело в том, что Нильс не человек и никогда им не был. Точнее, был, но не одним конкретным человеком, а многими, многими людьми. Людьми, которые ждали прибытия поезда на перроне и не дожидались, потому что смерть забирала их раньше — прямо со скамейки под старым фонарным столбом. Людьми, которые кидали себя на рельсы, надеясь утонуть в чёрной пустоте и никогда больше не поднимать головы в мире живых. Людьми, которые отдали этому вокзалу столько жизненных сил, что, даже умерев совершенно в ином месте, всё равно по привычке вернулись. Из лоскутков неприкаянных душ, их белых и красных нитей, постепенно соткалась фигура, от кого-то взявшая старинные на вид жилетку, брюки и сюртук, от кого-то — симпатичную шляпу-котелок, опоясанную тонкой лентой с плоским бантом, а от кого-то и тёмно-коричневый зонтик, с которым Нильс теперь не расставался. Само имя прилетело к нему само, возможно, из старой сказки о мальчике, совершившем путешествие со стаей диких гусей. Сам-то Нильс никуда уже не поедет — его тело, невидимое на свету, привязано к вокзалу, подарившему ему жизнь. Это грустно, конечно, но Нильс не грустит. На самом деле, ему хорошо там, где он есть — он любит поезда, любит толпы людей, снующих по перрону днём, и одиноких путников, забредающих ночью. Он любит лёгкую литературу, продающуюся в киоске у выхода на перрон, и он любит горячие булочки, которые можно купить перед отправкой поезда. Он любит поговорить с кем-нибудь ночью, когда его плоть временно обретает видимые человеческому глазу черты. А главное — он здесь нужен. Нужен, потому что иногда человек оказывается на распутье, не понимая, что делать дальше. Ехать за мечтой или нет? Остаться дома или взять билет в один конец? Сделать шаг на встречу рельсам, или…? Нильс не знает, что для кого правильно — он помнит многое из того, что помнили его составные части, но всё это отрывочное, дробное, такое, что и не сформировать толком в слова. Он просто беседует с людьми и позволяет им сделать выбор самим — сесть на поезд, едущий куда-то за горизонт, или вернуться домой. Лишь в одну сторону он их не пускает — туда, к темноте, из которой уже не взять билет назад. Осколки, из которых сшито его сердце, помнят. Они сожалеют. Они не хотят, чтобы кто-то повторил их судьбу, и Нильс готов всю ночь проговорить с тобой, если ты готов его выслушать. А может, вокзал просто принял в себя достаточно душ, и больше ему не нужно. Нильс родился, он жив, он такой, какой есть — сидит на скамейке и смотрит вслед удаляющемуся поезду, жуя забытую кем-то булочку в хрустящей коричневой бумаге. Он вполне собой доволен. Вокзал тоже ничего плохого в этом не видит.