Beyond

‒ Убей. Слышит он понятный приказ, но неуверенность все равно поднимается волной в груди, и на пару секунд он застывает, колеблясь, перед тем, как приставить пушку к чужой голове. Чувствует, как сердце холодом отдается, зябко пробуждая, казалось бы, давно изничтоженную совесть, однако бесконтрольное нечто внутри снова шепчет, показывает знакомый образ и своевольно напоминает о давно сделанном выборе. Безжалостно проникает, болезненно растворяется, как жгучий и опасный яд, и импульсом мгновенно будоражит разум, подталкивая тело к уверенному нажатию на курок. Пуля влетает прямо в висок привязанного к стулу человека. Темные брызги летят и тело глухо падает на бетонный пол, подняв взвесь строительной пыли. Майки опускает руку, в которой все еще сжимает оружие, и делает два шага назад, склоняя голову набок. ‒ Браво, ‒ резкие аплодисменты эхом отдаются в пустых стенах, режущим звоном отскакивают и исчезают у сломанных, металлических дверях заброшенного склада. Изана подается вперед и спрыгивает с металлической бочки, пальцем щелбанув по своей серьге ханафуда - бижутерия двигается в сторону и тихо звякает. ‒ Великолепно, ‒ разводит он руки в стороны и делает полукруг. ‒ Просто замечательно, ‒ не перестает восхвалять, положительно отзываясь о поступке младшего, резко останавливается и встает напротив Сано, дергая голову набок. ‒ Идеально. Тянет руку и перебирает загорелыми пальцами спадающие по бокам темные, короткие локоны Майки. Тот, в свою очередь, молча стоит, ничего не предпринимает, не отстраняется, все также, ничем не выражающим взглядом, уставившись на труп. Однако, когда Изана ладонью открыто начинает очерчивать линию на его подбородке, он, наконец, поднимает на него свои мрачные глаза. ‒ Не трогай, ‒ хмурится, давит тьмой, но, чисто из-за гордости и упрямства, не спешит делать шаг назад, когда замечает, что расстояние у них сократилось до минимума. ‒ Не прикасайся ко мне. Курокава сначала спокойно принимает, после сжимает зубы, чувствуя, как ревность вскипает в нем неудержимой яростью. Он может видеть и наблюдать со стороны, но не может смириться и принять его паскудный выбор в плане партнера. Сердце бесячи колется, гнев твердо бьётся внутри, а мерзкая обида вытесняет причину, по которой он не может спокойно относиться к тому отвратному теплу, что отражалось в глазах Майки, стоило тому только его вспомнить или позвонить. ‒ Майки, ты… Как же мешает и раздражает та шваль. Филиппинец невольно замирает, когда Сано быстро подставляет дуло пистолета к его лбу и снимает оружие с предохранителя. Майки не проигрывал. Ведь, в его запасе слов, никогда не существовал подобный, избитый, низкосортный термин. Всегда поступал так, как считал нужным, иногда прибегая к самым гнусным методам, которые ненавязчиво демонстрировали отнюдь не самую хорошую его сторону. Неторопливо приходя к определённому решению или выбору, мог действовать хладнокровно, не всегда предусмотрительно, но всякий раз пытался оправдать закрепившееся за ним слово «непобедимый». Он нес бремя, которое сам-то и создал и от которого не мог избавиться. Какучё дергается, но не собирается вмешиваться или подходить к ним. Хоть и испытывает некоторое беспокойство за жизнь лидера, с которого не сводит свой внимательный взгляд. У него было непростое отношение с младшим. Конфликты возникали, иногда переходили в открытое разногласие или угрозы. Но Майки, по собственным причинам, все еще оставаясь подле него, без лишних слов и пререканий выполнял многие его приказы. И, Изана был более, чем этим доволен. Ведь он жаждал внимания, искажая само понятие связи. Младший ему нужен. Нужен, как глоток свежего воздуха. Он его ахиллесова пята, но также крепкая доза никотина, без которой не представлял возможным спокойно встретить знакомый рассвет. Этот необъяснимый парадокс порождал безумие, за которое следовала боль, тщательно скрываемая, возможно, даже от самого себя: Изана изничтожал саму свою личность в глазах младшего, чтобы только подавлять в себе запретные чувства. ‒ Стреляй, ‒ фиалковые глаза его становятся еще безумнее ‒ в них не было страха, только азарт и нескрываемый интерес, ‒ если кишка не тонка. Еще каких-то мгновений, Манджиро держит его под прицелом, не разрывая с ним зрительного контакта, после убирает оружие и бессильно опускает руку. Нет никакого смысла обвинять кого-то в выборе, который в свое время, невзирая на последствия, был сделан им же самим. Изана победоносно улыбается. Когда вокруг младшего появлялись те, которых неустанно стремился защищать, он становился до безобразия слабым, уязвимым, позорно демонстрируя другим не лучшую свою сторону. Старшему все сильнее хотелось играться на его чувствах, видеть, как отчаяние вновь и вновь отражается в этих темных, бесстрашных глазах. Это было расплата. Своеобразная месть за его холодное и жестокое безразличие. ‒ Майки, ‒ Курокава встает еще ближе и беспрепятственно сжимает в кулаке темные волосы Сано, заставив того опрокинуть голову назад, ‒ ты на кого вообще направил пушку? На старшего брата? Тот не отвечает, да и зачем-то не сопротивляется, будто мысленно находится на другом месте и с другими людьми. Только отводит глаза в сторону, на что сердце Курокавы пропускает один сильный, непривычный удар, и он уже невольно засматривается на него. Даже в этой немой борьбе было свое очарование. ‒ Ты что забыл наш уговор? ‒ как бы невзначай напоминает он и целует краешек крепко поджатых губ. ‒ Ты продолжаешь трахаться с тем пиздатым уебком, но взамен, когда я захочу, то есть в любое удобное для меня время, ты становишься моей шлюшкой. Майки, наконец, смотрит на него. Чуть ли не касается чужих губ своими. Некоторое время не сводит с брата пронзительный, полный раздражения взгляд. После хмурится и отбрасывает в сторону пистолет: оружие откатывается и со звоном задевает край металлической бочки. И резко замахивается левой ногой. Изана успевает среагировать моментально и подставляет руку под блок, не дав этой «силе» проломить его череп. За годы работы с младшим, он успел изучить его досконально, особенно, его быстрые и мощные удары. Этим он не мог его уже удивить, более того, использовать, как свой козырь. ‒ Воу-воу, полегче, ‒ Курокава резко замолкает, веселые искры гаснут в его глазах, становится суровым, как подобает истинному лидеру, и своеобразно наказывает Сано за его неразумный поступок; сильная затрещина мгновенно прилетает тому на лицо. ‒ Не устаю повторять: паршиво ты машешь ногами, Майки. Маджиро глухо падает, выплевывает небольшой сгусток крови, пачкает руки о бетонную пыль. Особо не сопротивляется. Возможно, потому что в глубине души хочет быть избитым. Выпрямляется, но снова получает пощечину по щеке. Он всегда придерживался мнения, что иметь семью, братьев и сестер ‒ нечто особенное, поддержка, которая в нужные моменты может стать крепкой опорой, светом, что не заставит навсегда утонуть в этой липкой тьме, но последний оставшийся родственник переворачивал это понятие. Естественно, Изана не был для него спасением, однако ‒ то ли воспитание сыграло не последнюю роль, то ли страх от потери еще одного родного человека ‒ он не хотел поворачиваться к нему спиной. Лидер Поднебесья опускается на корточки, хватает младшего за ворот рубашки и резко дергает его поближе. ‒ Не заставляй меня портить твое красивое личико. Сано двигается в сторону, с силой вырывается из чужих цепких пальцев и встает на ноги. Снова сплёвывает и рукавом проходится по губам. Он не принимал матриархальное правление самой крупной группировки, и, наверное, являлся единственным из окружения, который не склонялся перед лидером, надменно и бесстрашно взирая на него сверху вниз. Впрочем, Курокаву это не смущало, и он позволял этому взгляду главенствовать. Ведь именно такой Майки вызывал у него ненормальный восторг.

*&*

Манджиро сутулится, поднимает голову наверх и глубоко вздыхает. Невольно ловит взглядом мигающую, белую точечку среди других застывших звезд на бескрайнем небе. Еще одно творение человека, ставшее частью идущего прогресса, механическая птица, предназначение которой является перевозка людей, чьи судьбы могут измениться уже в другой стране. Вполне возможно, что некоторые решили убежать от проблем, а другие ‒ захотели увидеть и узнать неизведанное. Не понятно было только: завидовать им в этом случае или просто посочувствовать. Сано пальцами проходится по волосам, откидывает их на макушку и снова подносит к губам банку. Глотает холодного пива. Он имел терпение, когда в этом была необходимость, и потому, чисто из уважения к слабому полу, он не стал оборачиваться и делать какие-то замечания ‒ хоть и перешептывания порядка раздражали ‒ когда стоящие и мимо проходящие барышни отмечали его «жуткую» татуировку дракона на шее, предположили также, что он какой-то бандит, с которым вообще не стоит связываться, тем более, разговаривать, после не забыли добавить парочку слов и про его внешность. Дверь напротив стоящего круглосуточного магазина открывается и оттуда, наконец, выползает юноша, который чуть не спотыкается об ровный асфальт. Майки слегка улыбается. Даже в его постепенно гниющей душе можно было найти что-то светлое. ‒ Прости, долго ждал? ‒ приблизившись, Такемичи, по привычке, трет пальцами себя за затылок и виновато смотрит. ‒ Нет, не особо, ‒ Сано отталкивается от байка и выбрасывает в ближайшую урну пустую банку от пива. ‒ Майки, ‒ зовет Ханагаки, и парень в свою очередь оборачивается к нему, держа в руке мотошлем. При свете светодиодной вывески магазина, Такемичи замечает алую ранку на уголке губ Манджиро и большим пальцем заботливо трет, на что тот резко дергает головой и отрешенно бросает: ‒ Всего лишь царапина.

*&*

Майки никогда не любил машины. Он не понимал, как можно управлять этой четырёхколёсной клеткой, пломбированной со всех сторон стеклами и металлом, и при этом не ощущать тесноту внутри этого крохотного пространства. Может, именно поэтому, когда он впервые в свои двенадцать лет получил от Шиничиро свою двухколёсную «подружку», больше не рассекал дороги на общественном транспорте, с тех пор предпочитая более удобный способ передвижения. Как только пальцы его касались ручек мотоцикла, перед ним простиралась истинная свобода, которую никто не смел у него красть. Такемичи прищуривается, всю дорогу не отводит свой обеспокоенный взгляд от Майки, который, прекрасно чувствуя на себе это знакомое выражение, временами становящееся бесящим, слегка сжимает его руку, что нервно дёргается, сильно стискивая край его белой рубашки. ‒ Со мной все в порядке. Не волнуйся.

*&*

Рука хаотично двигается в сторону, прощупывает металлическую ручку и задвигает вверх крышку кодового замка, который в тот же миг неистово начинает пищать, сообщая о неверно-введенных данных. Сано, зло чертыхнувшись, вынужденно отрывается от чужих губ, поворачивается лицом к двери, кусает обветренные губы, невольно сильно вцепляется пальцами за ручку и томно вздыхает, когда проворная рука бесстыдно проскальзывает под резину штанов. Влажные поцелуи уползают по точенной шее, и парень, быстро набрав нужные цифры на замке, чуть ли не пинком распахивает дверь, щёлкает по выключателю и послушно прижимается к стене, которой Ханагаки мягко его толкает. Такемичи сбрасывает с плеч рюкзак, плотнее прижимается к Майки и снова прилипает к его устам. Целует долго, голодно, трепетно, жарко и настойчиво. Тот отвечает не менее пылко, мокро обводит языком чужие губы, чувствует горячие пальцы на затылке, на лице и на шее. Сердце болезненно сжимается, трепещет, отнюдь не только из-за вспыхнувшего желания. В голове всплывают образы, картинки сменяются: от драгоценных до немыслимо мерзких и ужасных. Ханагаки смещает ладонь на спину Манджиро, чуть приподнимает его за бедра, и тот, не разрывая поцелуй, ловко окольцовывает мощными ногами его за талию. Эмоции бурлят, вскипают обжигающим, ноющим, бесконтрольным пламенем, мешают сосредоточиться, осязать тепло, которое пытаются ему безвозвратно дарить, и он снова, нехотя, возвращается в начало. Нелепо и неуместно переплетает имеющиеся события, вспоминает о давно минувших днях, которые неизгладимо вновь оставляют свой, нестираемый годами, след. Нутром чувствует и даже в какой-то момент покорно принимает эту саднящую, неутихающую, до физических увечий, боль. Те, которых он когда-либо знал и любил покинули его. И эта отвратительная пустота кромсала внутренности, постепенно обгладывая до костей. Белая пуговица от рубашки отлетает, с характерным стуком врезается в противоположную стену. Ханагаки приподнимает край черной майки, обнажает бледный, плоский живот и настойчиво тянет с чужого, костлявого бедра штаны вместе с нижнем бельем. Сано еще сильнее прижимается к горящему телу, крепко обнимает за плечи Такемичи и утыкается носом в его изгиб шеи. Бесполезно. Боль стремительно разрастается, принимая невиданные ранее пугающие размеры. Ханагаки влажно толкается в него, проникает только до половины. В какой-то момент, наверное, все-таки в подсознательном уровне, он чувствует ‒ может, даже физически ‒ что у Майки снова ломка. Манджиро не сильно кусает чужую, вспотевшую кожу. Толчки отчего-то медленные и неуверенные. Они не снимают, не вынимают, не растворяют и тем более не уничтожают ядовитые корни, которые мерзко, унизительно и глубоко въедаются в плоть, пуская острые и колючие стебли в сердце. Колят, дырявят и тисками крепка его обвивают. ‒ С-сильнее, ‒ парень резко выгибается и кладёт ладони на чужие плечи. ‒ Давай сильнее! ‒ Майки… Сано дышит прерывисто и замирает. Еще несколько минут не разрывает зрительного контакта, глубоко и долго вглядывается в голубые глаза, которые четко сканируют его нестабильное состояние, и появляется в них то знакомое, что и заставляет его сжать зубы и сдавленно произнести: ‒ Вытащи. И Ханагаки отлипает без лишних разговоров. Он понимает и даже знает, что одно неосторожное действие, и эта «хрупкость» может упасть, разбиться и обратиться в состояние, при которой невозможно будет восстановить. Только чтобы не вскрыть старые раны, он старался не влезать к нему с вопросами, не принуждал к открытой беседе, где он мог бы самолично сбросить с плеч хотя бы часть носимого груза и не уходящей печали. Манджиро безмолвно стоит еще пару минут, смотрит куда-то на пол, снова думает о чем-то своем, после, наконец, двигается и подтягивает обратно штаны. ‒ Я в душ. Он не откроется, пока сам этого не захочет, но Ханагаки все же призадумывается: правильно ли поступал, оставив его и дальше гнить в тенях незабытого прошлого. ‒ Майки, ‒ голос Такемичи звучит осторожно, ненавязчиво, но с долей просьбы и горечи, ‒ прошу, поговори со мной. Сано слышит, но не отвечает, и в полном молчании бесшумно направляется в нужную ему комнату.

*&*

Может, иногда и стоило бы быть более настойчивым и требовательным. Ханагаки устало плюхается на диван, крайне нервно трет висок, зарывается пальцами в свои темные, природные кудри и измождённо шумно вздыхает. Он поступил надменно, глупо, крайне эгоистично и неразумно, когда позволил Майки самому справиться с прошлым, с чувствами полной бесполезности и раскаяния, тревожности и угнетения собственного сознания. Всегда, когда он уверял и весьма убедительно заявлял, что нет причин для беспокойства, что эмоции его под надежным контролем, парень с полным доверием ему верил - без каких-либо сторонних сомнений - даже надеялся, что с течением времени тот сможет все пережить, и, наконец, восстановит душевное равновесие. Но, как итог, они вновь безрезультатно возвратились в начало. Такемичи снова вздыхает, поднимает со стеклянного стола свой смартфон и отсутствующе, крайне бессильно пропускает знакомые контакты. Ему также нужна помощь. Причем, от общих знакомых. Надо с кем-то поговорить или посоветоваться. С тем, который знает Сано намного дольше и лучше ‒ хотя, тот кто с ним спит должен был досконально его изучить. В какой-то момент, выбор падает на Чифую, который, наверняка, несмотря на вечер, все еще занят в своем зоомагазине. Но палец он тыкает совсем на другой номер. Сейчас у них должно быть светло, и парень очень надеется, что этот человек особо не занят и он сможет уделить время. Продолжительные гудки за эти пару секунд показались настоящей психологической пыткой, за которые вполне могла бы последовать полная потеря рассудка, если бы не ответный голос: ‒ Да? ‒ М-мицуя… ‒ Подожди, ‒ слова, чуть ли не теряющиеся на фоне раздирающей музыки, каких-то щелчков ‒ больше похожих на вспышки от фотокамер ‒ и громких разговоров на бразильском языке, после нескольких томительных минут ожиданий, теперь звучат более четко. ‒ Такемичи? Что такое? ‒ М-майки, ‒ Ханагаки сглатывает, надеется, что вместе с комом уйдет еще и мешающая дрожь, но не получается, ‒ он… он снова ломается. Помоги, Мицуя. Я не знаю, что делать. Не знаю, как поступить. Мне страшно. Я боюсь, что однажды Майки сорвется и… Собеседник на другой стороне линии, ожидаемо, тяжело вздыхает, и парню приходиться немного отстранить телефон от уха. ‒ Твою мать, Такемичи! Хватит уже ныть! Держи себя в руках, в конце концов! Если и ты сломаешься, то будь уверен, что Майки невозможно будет спасти. Я знаю, что это не просто и очень тяжело, но у него сейчас кроме тебя никого нет. Поэтому будь к нему еще ближе, поговори с ним и, наконец, дай понять, что он не один.

*&*

Такемичи крайне настроено и решительно быстрыми и уверенными шагами направляется в ванную. Мицуя прав. Хватит быть слабым, закомплексованным, нерешительным в собственных убеждениях или выборе. Ситуация не уляжется, тем более, не выстроит надёжный опорный блок, спасительную платину, пока сомнения неутешительно будут закрадываться и всякий раз останавливать от принятия определенного и необходимого решения. Майки чрезмерно гордый и до невозможности упрямый. Он не станет кому-либо добровольно изливать душу, тем более, спокойно принимать приторные объятия, так еще и в виде успокаивающих поглаживаний по спине, и слова поддержки. Скорее, он будет копить, хранить, наполнять, даже и в том случае, когда чаша начнет лопаться и трескаться. Но надо попробовать, хотя бы попытаться… Только бы все не оказалось слишком поздно. Душ начинает отдавать холодной водой, жесткими струями ударяясь об кафель, и прозрачным ручьем уползает в сливное отверстие, теряясь где-то в недрах канализации. Даже этот проклятый шум и холод, пробирающиеся сквозь облегающую майку и тонкий слой пуговичной рубашки, не могут заглушить родные, но и в то же время болезненные воспоминания, жестоко и надменно подвергающие его рассудок всевозможным пыткам, чтобы, наконец, дать ему понять, что он давно на пределе. Кто-то подходит и вода отчего-то резко перестает лить. Кто это? Еще один человек, которого он неизбежно потеряет? Нет. Он должен уйти, должен убегать, пока его скверна не решила заразить и его. ‒ М-майки… Такемичи жестко падает на колени. Сдавленно вздыхает, бегло пробегается глазами по неподвижно сидевшему на кафеле Сано, и со сжимающим сердце сожалением и раскаянием тянет дрожащую руку к нему. Осторожно, будто боясь сильнее сломать, перемещает ладонь на его талию, притягивает и крепко прижимает к себе. А безмолвная кукла со стеклянными глазами и не сопротивляется, казалось бы, полностью утеряв способности не только двигать конечностями, но и моргать и дышать. ‒ П-рости… ‒ неуверенно начинает Ханагаки, жмурится и пальцы запускает в темные, мокрые волосы, придерживает чужую голову, ‒ ...пожалуйста, прости меня, Майки. Я урод! Я просто ничтожество! У меня был шанс исправить прошлое и всех спасти. Но я не смог, потому что никчемный слабак. Наото умер. И я потерял способность перемещаться… ‒ Неважно, ‒ звучит его сухой, слегка дрожащий от холода голос. ‒ Все это уже неважно. ‒ Нет! ‒ Такемичи сильнее обнимает, стремится согреть, передать, донести. ‒ Я не Баджи, не Доракен, и не Эма и даже не твой брат Шиничиро, но я дорожу тобой ни меньше, чем они. Даже если теперь их с нами нет… ‒ П-прекрати… ‒ Ты не один! Я здесь, и я с тобой. Ты больше не будешь страдать в одиночестве. Я приму любую твою боль. Поэтому прошу, умоляю, ‒ голос его становится совсем тише, ‒ продолжай жить. Майки моргает. С густых ресниц скользят по щекам холодные капли воды. Двигается, шевелит затекшими конечностями, после прижимается к теплому телу и вцепляется пальцами за чужую, взмокшую серую с черными рукавами футболу. ‒ Я, ‒ шевелит дрожащими губами и утыкается холодным носом в пульсирующую шею. ‒ Знаешь, а я ведь не боюсь смерти. Я просто… просто… не хочу кого-либо еще терять. ‒ И не потеряешь, ‒ Такемичи кладёт руки на костлявые, все еще немного подрагивающие плечи Маджиро, немного отстраняет его от себя, искреннее и тепло улыбается, пальцами убирает мокрые пряди с его лба. ‒ Ты больше никого не потеряешь. В конце концов, у тебя же есть еще Чифую, Мицуя и даже Казутора. Про себя ему и не нужно было напоминать. Ведь, он и без того, всегда с ним рядом. Будет и останется. Вместе преодолеют невзгоды и все злосчастные превратности этой отнюдь нелёгкой, но прекрасной жизни. Боль не ушла. Она все еще внутри. Ее не так просто стереть, как ненужные линии на рисунке, но Майки, настолько ценит и дорожит этим парнем, что хочет постараться больше не вспоминать о старых шрамах ‒ забыть и, наконец, отпустить. Не хочет и дальше приносить неудобства, тревожить и беспокоить, вдобавок, быть и впредь загнанным и надломанным прошлым. Сано тянет руку, касается порозовевшими от холода пальцами чужой, теплой щеки, подушечками немного оглаживает, после поддается вперед и крепко обвивает руками Ханагаки за шею. ‒ Да. Никогда, слышишь, никогда не бросай меня. Такемичи внутренне расслабляется и немного прикрывает глаза. Слегка улыбается и приобнимет в ответ, замыкая ладони на его спине. ‒ Никогда. Я с тобой до самого конца. Что если все окажется не таким, каким может казаться на первый взгляд? Он говорит все это, но слабо представляет, на что себя в итоге обрекает и кем является человек, которого бережно и трепетно прижимает к себе. Достаточно ли у него смелости, веры для принятия правды, тем более, не пойдет ли он наперекор своим принципам, когда узнает, насколько тот уже запятнан, сможет ли и дальше делить с ним бремя и оставаться рядом? Ханагаки чуть ли не падает спиной на кафель, но послушно уползает назад, прижимается спиной к стене, увлекая за собой Майки, который и набрасывается на него всем телом, липнет сильнее, едва ли не душит, заключая его в своих крепких тисках. Он боится. Боится остаться одному. Что, то темное, что он держит под строжайшем секретом, однажды раскроется, всплывет, надолго, но самое страшное, навсегда запятнает эти отношения и… Такемичи уйдет, несмотря на обещание. Дверь однажды закроется за ним и он больше не обернется и никогда не вернется.

*&*

Неторопливо шурша целлофановом, Сано разрывает упаковку, аппетитно надкусывает дораяки и, чувствуя знакомый, сладкий вкус во рту, задумчиво смотрит на шоколадную начинку. Возле того круглосуточного магазина, где Ханагаки подрабатывает чуть ли не каждый день, в небольшой, уличной палатке продавали еще и тайяки с красными бабами, к которой Майки питает особую слабость, но, к сожалению, весь запас приготовленных рыбок успели разобрать студенты, и поэтому, чтобы не оставить и сегодня без его любимого лакомства, Такемичи решил прихватить то, что считается заменой его тайяки. Манджиро облизывается, снова откусывая кусок от мягкого бисквита, после хмурится, недовольно цокает языком и пальцами «расчесывает» волосы, проходит по длине, слегка встряхивая еще не высушенные феном локоны. ‒ Хватит на меня так смотреть. Бесишь уже. Сидевший напротив Ханагаки моргает, отводит глаза в сторону и со хрустом надламывает палочки для рамена. Сано, наконец, заговорил. Такемичи снова испытывал некоторое беспокойство, когда Майки продолжительное время, которое у него непривычно растянулось примерно на час, так ничего и не произнес, захотев, наверное, молчание свое продлить до самого утра или до нужного момента. Не сказал ни слова, да и особо не стал проявлять отказных жестов и сам, кажется, был не против, даже тогда, когда его решили искупать уже нагретой, теплой водой и переодеть в удобные шорты и майку. Его определенно еще что-то гложет и, как обычно, он не спешит этим делится. Такемичи уважает его поступки, всякий раз старается относиться к его ситуации с пониманием, и потому ‒ хоть и сам от этого ни меньше прибывая в некоторой нервозности ‒ он не стал лишний раз тревожить его, как обычно, дав ему время все обдумать. ‒ Я понимаю, ‒ снова заговаривает Манджиро, выдерживает паузу, словно отказывается говорить что-либо еще, после, наконец, договаривает, уставившись на почти уже съеденный бисквит, ‒ понимаю, что мертвых невозможно вернуть, как бы сильно я не хотел, чтобы это было не так, но я продолжу жить ради них и ради тебя тоже. В конце концов, я тоже люблю эту жизнь. Хоть и порой она кажется мне отвратительной. Поэтому, не волнуйся. То, чего ты опасаешься, никогда не случится. И все эти метания и моральные давления стоили того, чтобы увидеть его теплую улыбку и, наконец, вздохнуть с облегчением, зная, что главный этап в их отношении был пройден ‒ может и не до конца ‒ но этот шаг ознаменовал желание Сано начать все сначала и попытаться хотя бы отпустить прошлое. ‒ М-майки, ‒ его слова настолько трогают и привносят желанный, душевный покой, что Такемичи не выдерживает: шмыгает и пальцами проходится по глазам, смахивая с них внезапно появившиеся «следы» своего счастья. ‒ Я т-так рад. Спасибо… спасибо тебе. Такому простаку только дай повод порадоваться за других и сопереживать вместе с ними. ‒ Раздражаешь, ‒ Манджиро вальяжно откидывает голову назад и скидывает локоть на спинку стула. ‒ Боже, умудрился же я связаться с нытиком, так еще и жить с ним под одной крышей и заниматься с ним сексом. ‒ Э… да… извини, ‒ то было правдой, которую тот не смел отрицать. Такого рода откровенные замечания у него были не редкость. Поэтому Ханагаки и не удивляется. Только растерянно трет себя за затылок и приподнимает краешек губ в улыбке. Они вновь возвращаются в родную и привычную обыденность. Общий дом снова наполняется знакомым теплом, атмосфера больше не тяготит, не душит, а их связь, отношение, кажется, сильнее укрепляются, на что Такемичи улыбается все ярче и искреннее, совсем не контролируя свои счастливые порывы. Настраивается только на позитивный лад и призывает себя, наконец, сосредоточиться на ужине. И Сано видит и наблюдает за тем, как тот бубнит, что его рамен еще не приготовился, и закрывает обратно пластмассовую крышку. После внезапно прыгает на стол и к недоумению Такемичи резко оседает на деревянную поверхность. У второго сначала возникает острое желание высказать мнение относительно данного поведения, которое было неприемлемо на том месте, где они кушают, но передумывает и замолкает, забив теперь голову совсем другими мыслями. Сидевший напротив него парень раздвигает ноги, и он невольно еще и засматривается на то, как лямка его мешковидной, серой майки соблазнительно сползает, оголяя костлявое, но сильнее плечо. Ханагаки истошно глотает, крепко поджимает губы и чуть ли не до синевы вцепляется пальцами за край стула, когда член предательски привстает и в шортах становиться невыносимо тесно. Сано небрежно выкидывает целлофан, кладёт в рот последний кусок дораяки, облизывает большой палец и скидывает со стола миску с раменом. Одноразовая посуда со смачным шлепком опрокидывается на пол, и Такемичи невольно дергается, взглядом оценивая нанесенный «ущерб». ‒ Э? Ты че? Мне же потом еще убираться. Манджиро, ожидаемо, игнорирует и вытягивает вперед ногу. Упирается стопой к груди Такемичи и слегка толкает парня к спинке стула, призвав прижаться к ней сильнее. ‒ Ты что не обиделся? ‒ А? За что? ‒ За то, что я обозвал тебя нытиком. Ханагаки некоторое время призадумывается над его словами, словно ищет в них какой-то подтекст, скрытое значение. После тепло улыбается, придя к тому, что тот хоть и не показывает, но, возможно, переживает, что замечанием своим мог ранить и как-то обидеть. ‒ Нет, конечно. Ведь ты же сказал правду, ‒ отводит глаза и как-то грустно улыбается. ‒ Да, к сожалению, я именно такой. ‒ Но знаешь, Такемучи, ‒ по-старому и, казалось бы, давно позабытому кличет его Сано, после пододвигается ближе и свисает ноги со стола, ‒ я вовсе не считаю тебя никчемным слабаком. Кажется, он непосредственно ссылается на те слова Ханагаки, сказанные еще в ванной комнате. ‒ Ну-у, если уж сам непобедимый Майки говорит мне подобное, значит я не такой уж бесполезный… ‒ Хватит, ‒ резко перебивает его Манджиро, хмурится и собственнически закидывает руки на его плечи, ‒ не люблю, когда ты принижаешь себя. На что Ханагаки послушно замолкает и, когда тот отталкивается от стола и удобно усаживается на его колени, кладет ладони на его точеную талию, придерживает по бокам и под полухлопчатую ткань майки прощупывает подушечками пальцев заметно выпирающую тазовую кость. Такемичи чувствует, как сильные руки крепко начинают обвивать вокруг его шеи, и видит, как Сано склоняет голову в сторону, но как-то не вовремя и не кстати замечает кусочек шоколада на еще не зажившей ранке и не отказывает себе в желании лизнуть, почувствовав на языке горечь, что успела смешаться со сладким. Манджиро усмехается, и Ханагаки большим пальцем заботливо трет краешек его губ. ‒ Видимо, я слишком рано нанес мазь. ‒ Горько? ‒ Нет, ‒ тихо отвечает он, внешней стороной пальцев, неспешными, ласкающими движениями пройдясь по острому подбородку, задевает мочку уха и останавливается на чернильной татуировке дракона на шее, ‒ сладко. ‒ Ну так, ‒ прижав ладонь тому на затылок и оттуда запуская ее в непослушные, темные кудри, Майки слегка их сжимает, ‒ поцелуй меня. Голодно впиваясь поцелуем в податливые губы, которые все еще хранили сладкий вкус недавно съеденной дораяки, Такемичи опутывает рукой чужую талию, еще теснее прижимает к себе тощее тело и запускает ладонь под майку, оглаживает прямую спину, скользя пальцами по каждой кости выпирающего позвонка. Смакует, сминает мягкие губы, все еще не смея разлеплять глаза. В груди приятно щемит, и поцелуй теперь становится более неспешным, нежным, но от этого не менее пылким. Майки, без спорно, умеет целоваться. Отлично контролировать и управлять этим процессом. По желанию мог длить на несколько часов, не уставать, полностью завлекать и занимать уста партнера, умело чередовать и переходить от глубоких с неторопливым проникновением языка до невесомых, трепетных касаний губ. Сано отодвигается и облизывает губы. Из груди Ханагаки внезапно вырывается громкий вздох разочарования, на что первый усмехается и быстро запускает проворную руку под резину его шорт, крепко сжимает его твердый стояк и вытаскивает изливающийся смазкой член. Такемичи несдержанно скулит, вжимается, горячо вздыхает прямо в чужое плечо, дрожащими пальцами оттягивает вниз лямку свободной майки и мокро прилипает к розовому соску.

*&*

Манджиро резко выгибается и сжимает в ладони смятую под ним простыню. Влажная рука скользит по его спине, приобнимает, а настойчивые губы что-то шепчут, проходятся по шее, по груди, оставляют видимые, красные следы. После снова на поцелуй завлекают. Берут за затылок и осторожно, мягко целуют. Ловят прерывистые вздохи и успокаивающе гладят за бедра. Сердце гулко стучится, волнительно отбивается в грудной клетке, на мгновение стихает, после снова безумно трепещет в такт интенсивным толчкам. Толчки рваные и неспешные, но оттого не менее страстные и будоражащие. Жара приятно обжигает, разрастается и расширяется. Необузданно охватывает почти все пространство спальни и покрывает теревшиеся друг о друга тела испариной. Пот скользит по коже, а от включенного кондиционера так до конца и не веет прохладой и он в полной мере не охлаждает. Сано поворачивает голову в сторону окна, смотрит на свое отражение, не принимает, не допускает, а просто силой подавляет пробуждающееся внутри горькое и отвратное чувство. Секунды две ждет. Звенящий звук медленно стихает, слух восстанавливается и он снова сосредотачивается… Слышит над ухом хриплые, прерывистые стоны, порой переходящие в тихий скулеж, и чувствует, как мышцы сокращаются, интенсивное наслаждение распространяется на область паха, и тело достигает скорейшего оргазма. Майки смыкает ноги на спине Такемичи, завлекает в глубокий поцелуй и слегка царапает его за плечо, когда тот сильнее толкается в него. Парень морщиться, но не сбавляет скорость и через некоторое время вновь болезненно вздыхает, когда получает сильный укус в шею. Под тяжестью тел и стремительных толчков, кровать спинкой глухо ударяется в стену, и несколько раз успевает тихо скрипнуть. Такемичи рвано стонет и закатывает глаза от удовольствия. Потом тянет руку и сжимает в ладони подпрыгивающий вслед за активными покачиваниями бедрами член. Пальцы включает в действие, осторожно ласкает, скользит, не крепко обхватывая, вводит вверх-вниз и начинает активно надрачивать, на что Майки на секунду останавливается, кусает припухшие губы и упирается руками на чужую грудь. Возбуждается, и едва ли себя контролирует, чтобы не кончить раньше времени. После снова двигается. Дергает плечами, шеей слегка хрустит, и мрак в его глазах становится все гуще и беспросветно: то ли от вспыхнувшего желания, то ли еще по какой-то иной причине. Тем не менее, как обычно, не отводя прямой взгляд от партнёра и ритмично качаясь на нем, он, ожидаемо, ускоряется, и в такт его движениям, Ханагаки все активнее скользит пальцами по длине его ствола. Сано вздрагивает и скидывает голову назад. Выплёскивается на чужой живот и инстинктивно пару раз дергается, все еще чувствуя горячую руку на головке члена.

*&*

За окном все еще вечерело. Майки открывает глаза и пару раз моргает, привыкая к слабому освещению, что любезно предоставляли несколько горящие лампы из соседних, многоквартирных и многоэтажных домов. После приподнимается на локтях, убеждается, что рядом лежащий Такемичи все еще тихо сопит и, скинув с себя одеяло, встает с кровати, подходит к доходящему до пола окну. Думает. Сравнивает, сопоставляет, роется в собственной голове, создает и пропускает всевозможные сцены, которые в хронологическом порядке имеют разное начало, но одинаковый конец. Не обязательно иметь какую-то сверхъестественную силу, чтобы знать или даже увидеть возможное будущее, которое в итоге окажется не таким радужным, каким хотелось бы, на самом деле, видеть. Тайна однажды раскроется, и последствия от нее будут колоссальными и неизбежными. Он будет к этому времени готов. Готов будет отпустить и смириться. Сано бросает короткий, пустой взгляд в сторону кровати, пальцами проходится по рисунку на шее, опускает глаза и невольно хмурится. Под тускло-освещенным фонарным столбом стоит знакомая фигура и странная заинтересованность мелькает в лиловых глазах.

*&*

Изана спрыгивает со скамейки, и Манджиро останавливается напротив, скользнув руками в карманы штанов. ‒ Чего тебе? Младший сердится, и он явно не в настроении. Секс что ли не удался? ‒ Ну-ну, Майки, зачем же так холодно? ‒ Курокаву это злит, но он не показывает, только делает шаг в сторону брата и крайне откровенно разглядывает его. ‒ Мне что нельзя проведать своего младшего братика? К тому же, ‒ неторопливо проходится необыкновенного цвета глазами по его алым губам, наклоняется и дотрагивается до медицинского пластыря, ‒ я же беспокоился… И Сано, посчитав это только жалким проявлением братской любви, дергает головой, на что Изана мрачнеет, но отпускает руку и больше не лезет. ‒ А ты ему уже сказал? ‒ после минутной тишины спрашивает Курокава, непосредственно затронув то, что и тяготило Майки еще до его визита. Манджиро невольно, мелко вздрагивает, но по-прежнему сохраняет невозмутимость и отводит глаза в сторону. ‒ Ему знать необязательно. ‒ Что? ‒ Изана двигает голову в сторону, вглядывается в темную бездну глаз, и серьга его холодным металлом скользит по шее. ‒ Опять секреты, да, Майки? Боишься, что, узнав, какой ты на самом деле, он возненавидит тебя, будет презирать, а еще хуже бросит… ‒ Он не такой! ‒ заявляет, а сам не до конца верит собственным словам. ‒ Так что не пизди то, о чем понятия не имеешь. И старшего это злит. Злит эта уверенность, с которым он все это говорит, ненормальная вера в то, что тот слабак всегда будет с ним рядом, несоизмеримое, странное доверие к нему и необъяснимая, мерзкая одержимость, коим он до сих пор страдает. ‒ Изана, ‒ привлекает внимание Курокавы Сано, ‒ зачем ты пришел? Что же на самом деле ты хочешь? Ночной ветер немного сдувает с загорелого лба пепельные локоны. Изана смотрит на парня долго, прямо, будто заранее хочет отыскать принятие и согласие на ответ, которого мгновенно озвучивает: ‒ Тебя. ‒ Что? ‒ Майки хмурится и щурится. ‒ Да, я хочу тебя, ‒ а брат его и не стесняется, безжалостно вырывая из сердца хранящиеся все это время потаенные желания. ‒ Переспи со мной. ‒ Ты че несешь? Вместо объяснений, Курокава, не церемонясь, быстро встает к младшему вплотную, прежде, чем тот успевает отскочить от него, обхватывает цепкой хваткой его за точеную талию и сжимает в кулаке темные волосы на макушке, с силой оттягивая его голову назад. Красным засосом впивается в открытую шею, кусает и яростно целует. Подмечает его, как свою собственность. Майки не издает ни звука, и резво замахивается кулаком. В какой-то момент срабатывает инстинкт, но Изана не уклоняется и принимает удар. Отлетает на несколько метров, успевает ловко перевернуться на воздухе и мягко приземлиться на пятки. Довольно улыбается, трет запястьем ноющую щеку и сплевывает сгусток крови. ‒ Хороший удар. Сано цокает и рукавом рубашки резко проходится по шее. ‒ Изана, не знаю, о чем ты там себе на придумал, но я притворюсь, что этого разговора вообще не было. ‒ Как это разумно, ‒ язвительно отзывается тот, но Манджиро его уже игнорирует и поворачивается к нему спиной. ‒ Тебе не убежать, Майки. Не от меня и, тем более, от моего мира. Твои руки уже по локоть в крови, и это вопрос времени, когда он, узнав, чем, на самом деле, ты занимаешься, бросит, и даже не обернется. Сано вдруг останавливается возле стеклянной двери входа в подъезд, переводит на старшего взгляд и тот невольно замирает, когда замечает его грустную улыбку и слышит тихое: ‒ Я знаю. Майки заходит в спальню и садится на край кровати. Безучастным взглядом скользит по спящему лицу Такемичи, тянет дрожащую руку и сжимает покоившиеся на одеяле теплые пальцы. Он не остановится. Не сможет. Уже слишком поздно. ‒ Кен-чин, ‒ шепчет и руками мягко берёт чужую ладонь, подносит ко лбу и крепко поджимает губы. ‒ Что я делаю, Кен-чин? Мне… так страшно.

*&*

Изана встает на край многоэтажного здания и скользит руками в карманы свободных, черных штанов. Город все еще спит, но частично, так до конца и не погрузившись в естественный мрак. Где-то на восточной стороне слышатся сигналы машин, доносятся какие-то грохочущие звуки чуть южнее и осязается ветер, что дует с севера, приятным летним дуновением, касаясь горячей кожи. Ему нравится вид с такой высотки. Нравится ощущать ненормальный приток адреналина и вседозволенности, безнравственно в любой удобный момент пользоваться и управлять всеми теми, которые ему доверяют и остаются рядом, и все больше создавать и расширять предоставленную ему власть. Все это являлось своеобразной отрадой за все те годы, которые он провел в одиночестве и без какой-либо видимой цели. Казалось, протянет он только руку, сожмет пальцы в крепкий кулак и держать он будет в стальных цепях не только простирающийся перед глазами город, но и всю эту страну. И для таких будущих свершений ему нужен Майки. Не тот, который он сейчас ‒ жалкий и слабый, а холодный и расчетливый, коим он и должен быть на самом деле. Если Сано сам не может избавиться от слабости, то брат непременно ему поможет. Поможет раздавить, потом и вовсе навсегда стереть. Изана резко разворачивается и приближается к Хатто. Тот молча стоит и смотрит, как краешек губ у лидера приподнимается в довольной улыбке. ‒ Какучё, ‒ Курокава кладёт руку на доверенное плечо, наклоняется и шепчет на ухо, ‒ убей Такемичи. Да, он уничтожит то, за что Майки так отчаянно держится, и создаст в его сердце глубокую брешь, залатать которого будет только он ‒ единственный близкий человек, который у него и останется. Хатто невольно дергается, но не спешит с ответом и чувствует, как чужие пальцы скользят по его затылку. ‒ Ты ведь сделаешь это? В лиловых глазах начинает читаться явное непонимание, почему вопрос так и остается без ответа, и Какучё, хоть и запоздало, но кивает, наконец, нарушая свое безмолвие: ‒ Да. И Курокава улыбается так, как никогда раньше. Мягко, тепло и нежно, что Хатто невольно засматривается, и чувствует, как любимые пальцы дотрагиваются до высоченного, старого шрама, оглаживают и скользящими движениями спускаются от лба до самого уха. После послушно поддается вперед, когда, приобняв его за талию, притягивают ближе. Видит, как Изана склоняет голову набок, завлекает в поцелуй, на который парень также пылко отвечает сразу.

*&*

Какучё, не открывая веки, двигает ладонь на соседнюю часть кровати. Пусто и холодно. Никого нет. Открывает глаза, немного приподнимается, сидит и взглядом проходится по номеру отеля: плазменный телевизор, барный стол и невысокий шкаф с одной дверью ‒ не блещет роскошью, но уютный и комфортный. В какой-то момент, чувствует прилив теплоты, когда, наконец, обнаруживает Изану, который, не прикрытый и не одетый, стоял на балконе, с одним бокалом виски в руке. Хоть их отношения выходят за рамки обычного подчиненного и его командира, Курокава никогда не засыпал и не просыпался рядом, как обычно, после проведенной ночи, в одиночестве размышляя о чем-то своем. Хатто не жалуется. Ему достаточно, что Изана по-прежнему его хочет, даже несмотря на то, что в сердце он держит совсем другого человека. Обида жалит, ревность вспыхивает, но парень всегда старается не обращать на все это внимания, понимая, что с чувствами другого человека он не может управлять, тем более, как-то на них повлиять и изменить. Какучё встает с кровати, подходит к Курокаве и осторожно приобнимет его со спины. Тот даже не вздрагивает. Только чуть поворачивает голову, сталкивается с ним взглядом, усмехается и вновь возвращается к городу. Хатто вздыхает и немного тянет исходимый от теплого тела приятный аромат алкоголя с нотками миндаля и ванили. Сильнее прижимается. Они вместе со времен детского дома, и, наверное, только он может знать, кто скрывается за маской сильного и несокрушимого, местами психически неуравновешенного человека: ему всегда было одиноко, несмотря даже на то, что рядом был человек, который разделял с ним все тягости жизни и которому он никогда не был безразличным. Какучё прекрасно понимает, что методы, которые использует командир не всегда правильные или даже нормальные. Но если же смерть когда-то близкого друга принесет ему желанный покой и он от этого будет более, чем доволен и даже счастлив, то он это сделает. Убьёт Ханагаки Такемичи. Изана разворачивается в его объятиях, локтями опирается на перила. Смотрит прямо, ничем не выражающим взглядом, и... отворачивает голову, когда к нему склоняются с поцелуем. Хатто вздыхает, обдает кожу горячим дыханием, и невесомо касается губами впалой щеки. Нет большей обиды и боли, чем любить кого-то без ответа. После опускается на колени… Курокава слегка крутит в руке бокал виски с кубиками льда внутри, пригубляет и невольно тихо стонет. Двигает бедрами, откидывает голову назад и блаженно прикрывает глаза. Улыбается. Образ Майки, во взгляде которого застывают отчаяние и боль, прочно заселяется в голове, и сильнее скрашивает получаемое удовольствие, что приятным теплом мгновенно разливается по телу.

*&*

Сано дергается, шатается, но каким-то образом не падает. Стоит, не двигаясь, смотрит опустошённо… Где он мог совершить ошибку? В какой же момент жизнь его превратилась в череду не прекращающихся трагедий? Где же это самое предательское начало, что так быстро привело к этому отвратительному концу? Но он ведь хотел все рассказать. Откладывал, правда, долго, однако, наконец, счел необходимым самому все выложить прежде, чем дойдет вся правда о нем от извне. Был готов принять последствия. Готов был… отпустить… Горло саднит, давится спазмом и кровью снова наливается… Такемичи захлебывается, и хрипло кашляет. Скулит, морщится и болезненно стонет. Прикладывает немало усилий и делает попытку двинуть телом, но мгновенно стискивает зубы, снова вздыхает, и невольно расслабляется на мокром асфальте, лицом прижимаясь к нему. Не подняться и не пошевелиться. И нога… кажется, она сломана, и он ее уже не чувствует. Голова также пробита, повреждена при жестком столкновении. А мозг, в какой-то момент, начинает создавать некий вакуум, искажая и без этого исчезающую реальность и где-то даже убеждая, что все это происходит не по-настоящему. Плохо слышит. Звенящие звуки в ушах продолжительное время не стихают, мешают, но он… видит. Полуоткрытыми глазами замечает среди скопившейся, всеобщей толпы одного единственного. Взгляд у того потерянный, полный безнадежности и смирения, что плотно въедается в мысли, и парень рвано вновь вздыхает. Желание встать, подбежать, крепко обнять, закрыть и поскорее увести куда-нибудь подальше от всего этого ужаса, возникает, бурлит, еще сильнее скручивает внутренности, клеймом обжигая сердце, и вызывает слезы. Из глаз что-то течет, но и этого он больше не мог понять и почувствовать. Однако уста его все равно приоткрываются, и он сам даже не замечает, что говорит едва слышно и невнятно: ‒ М-м-майки… не… не… с-с-смотри… А тот только молча принимает свою пустоту, расширяя до такой степени, что он полностью погружает свое сердце во тьму. И спокойно разворачивается, медленно зашагав по темной улице. Да, мир все еще отвергает его… ‒ М-м-май… ‒ сдавленно вздыхает, снова захлебывается собственной кровью, а потом наступает спасительная тишина, мрак перед глазами страшно сгущается, и он больше ничего не чувствует… абсолютно ничего… ‒ У нас авария! Человека сбили! Скорее, звоните в скорую! ‒ Боже, он что... умер?

*&*

Изана опрокидывается на спинку стула, расслабляется и закидывает ногу на ногу. Сегодня наилучший день из всех тех предыдущих, которые ему довелось прожить. Отрада, так и плескается в его лиловых глазах. Убрать Такемичи было разумным решением. Без него Майки потеряется и перестанет контролировать бурлящую внутри тьму. Снова познает знакомую боль и, наконец, поймет, что рождение его само по себе и есть проклятие, что губительным концом привело всех его близких к такому нежелательному исходу. Да и за всем этим следует еще и бесконтрольная, озлобленная ревность: если младший отвергает и не принимает чувства старшего, то пусть тот будет страдать, ломаться, и не достанется он больше никому. Курокава бросает короткий взгляд в сторону входа в спортивный зал старой, идущей под сноску школы. Он придет. Несомненно. Ведь ему не куда будет больше идти. Из другой части помещения доносятся болезненные стоны, глухие удары и падения, на что лидер вздыхает. ‒ Эй, вы там полегче. Не переборщите. Главное, чтобы он был способен хотя бы разговаривать. После резко вскакивает, когда знакомая фигура возникает возле двери. Сано безмолвно останавливается напротив него. ‒ Майки! ‒ видит и радуется этим потерявшим прежний блеск глазам, подходит поближе и утешительно обнимает Манджиро за плечи, притягивает и тепло прижимает к себе. ‒ Мое идеальное творение. Трепещущий внутри восторг и непривычное волнение побуждают мысль о важности и значимой роли старшего в жизни Майки. Ведь он пришел к нему. Как он того и хотел, как и предполагал. Не к своим друзьям, а именно к брату, чтобы покорно попросить залатать свежую и обильно кровоточащую рану. И он обязательно поможет. По-своему будет лечить, но со всей заботой и прискорбием. Изана отстраняется, кладёт руки на плечи Сано, поверх его немного задранной вниз рубашки. ‒ Избей его. Но только так, чтобы он смог говорить. ‒ Да, ‒ соглашается тот и двигается. Кажется, он все еще может ходить, каким-то образом управлять своим телом, слышать и даже говорить. Хотя, не все ли равно теперь? Люди из Поднебесья в красных фирменных одеяниях расступаются и беспрепятственно пропускают. Некоторые гулко сглатывают и сжимающим сердце страхом еще дальше двигаются, не в силах поднять голову и взглянуть на мимо проходящего парня; от него веяло угрозой и страшной смертью. Сано останавливается и склоняет голову набок. Отрешенно смотрит, вызывая неподдельный ужас у того, который ничком все еще валяется на пыльном полу. От последствий избиения, тот, в свою очередь, тихо стонет, морщится. На вытянутом лице его красуется синяк на правом глазу, видны некоторые гематомы на открытых участках шеи, кровоточащий нос и разбитая губа. Потеет и крупно дрожит. Жалеет, что в начале не растрепал обо всех проведенных за спиной лидера незаконных сделках друга. Ведь запоздало понимает, что боятся надо не этих здоровенных мужиков, а этого худого и низкорослого пацана. Майки опускает холодные глаза на чужую кисть руки. Секунды две-три отсчитывает… Вдруг раздается смачный хруст, и всепоглощающий крик заполняет помещение. Курокава восторженно разводит руки, снова улыбается и опускается на свой стул. ‒ Я… я… скажу… в-все скажу… только прошу… И вновь горло надрывается от оглушительного вопля, когда Сано снова с силой вдавливает ногой теперь уже колено. С легкостью ломает кости, как тоненькие сухие веточки, случайно попавшие под неспешные шажочки по лесу. Он будет падать еще ниже, насильно погружать себя на дно, чтобы только не вспоминать о своей утрате, о сожалениях и о невысказанных словах…

*&*

‒ Эй, а это вообще нормально? ‒ проговоривший, будто самому себе, один из членов Поднебесья, задумчиво проходится пальцами по старому шраму, что не ровной линией тянется от подбородка до ключицы. ‒ Он что монстр? Уже как пятый день он ни ест и ни спит. Только и делает, что без конца избивает и убивает тех пиздюков, на которые лидер и указывает, ‒ отцепив внимание от Манджиро и украдкой взглянув на сидевшего на стуле Изану, парень вновь спиной прижимается к стене. ‒ Да оставь ты его, ‒ подает голос второй, и опускается на корточки. ‒ Нам ведь от этого лучше, не придется марать руки… Майки выпрямляется, запястьем стирает испачканное чужой кровью лицо. Разбитые в мясо костяшки пальцев ноют, кровоточат и человек лежащий под ним отчего-то перестает дышать. Интересно, почему? Почему он не двигается? Он ведь еще не разрешал ему так быстро отдать такой жалкий конец… ‒ Но знаешь, ‒ не перестают в открытую обсуждать Манджиро, который достает пистолет из-за спины, ‒ я тут слышал, что тот пиздюк, с которым он трахался недавно ум… Раздается одиночный выстрел. Человек со шрамом на шее от внезапности подпрыгивает на месте, и сильнее прижимается к своей родной стене. Немного двигается в сторону, когда мгновенно получивший пулю в лоб собеседник катится на бок и намертво падает к его дрожащим ногам. Страх сильнее и крупнее опутывает, заставляя судорожно глотать ртом воздух, выказывать холодный испуг всем своим телом и позорно опуститься на колени. В устах застревают слова мольбы, когда оружие сменяет направление и стеклянные глаза обращаются в его сторону. Звучит еще один оглушительный выстрел. Пуля пролетает мимо и «скрепляется» прямо в бетонную стену. Небольшие трещинки расходятся по жесткой поверхности. Из всех присутствующих, которые, мягко говоря, от произошедшего прибывают в небольшом оцепенении, только Изана сохраняет спокойствие и за неадекватное действие младшего склоняет голову набок. ‒ Кто следующий? ‒ раздается сухой голос Сано, на что те, которые хотели изъявить желание остановить его безумие еще на три шага отступают. ‒ Ты? – одного безучастного взгляда хватает, чтобы некоторые навсегда забыли о намерении сделать лишнее движение. ‒ Ты? А может… ‒ резко разворачивается и направляет дуло пистолета на Курокаву, который в ответ только усмехается. ‒ Уебок, ты чё творишь?! Выступать против лидера, так еще и в открытую угрожать, равносильно было пойти против всей группировки. Подчиненные суетятся и несмотря на то, что их вмешательство означает получение несколько пуль в голову, двигаются с места. ‒ Всем стоять! ‒ кричит Изана. ‒ Урою любого, кто хоть пальцем его тронет, ‒ встает и пинает ногой стул в сторону. ‒ Он только мой. Старший выпрямляется и делает короткий шаг в сторону Сано, сокращая расстояние между ним примерно на метр. Смотрит прямо, без страха, твердо вглядывается в мертвые глаза. Предоставив ему то, чего израненная душа его больше всего желает, у него, конечно, возникала мысль, что разум его медленно и уверенно может превратится в бомбу замедленного действия, и она вскоре начнет отчитывать тайм. Майки уже стоит на краю обрыва, и это вопрос времени, когда он решит сбросится оттуда. ‒ Скажи мне, Изана, ‒ ледяным голосом произносит Манджиро, все еще держа брата под прицелом, ‒ ты боишься смерти? Конечно, для самого Сано это был странный вопрос. Ведь как можно боятся того, чему суждено рано или поздно случиться и держаться за то, что он уже потерял. Курокава молчит. Он прекрасно видит и понимает, что на этот раз младший не блефует и в любой удобный момент может нажать на спуск, но из-за банального упрямства, гордости и интереса, какое решение в итоге примет его бесконтрольный хаос, ничего не предпринимает, не двигается и бесстрашно все еще смотрит, тем самым, давая вполне отрицательней ответ на недавний вопрос. ‒ Давай умрем вместе. Этот мир станет намного лучше без нас двоих. ‒ Что, ‒ с легкой усмешкой отзывается Изана, ‒ так не терпится поскорее отправится к своему любовнику? Майки улыбается. Правда, вымученно и грустно. Но впервые за долгое время. И Курокава замирает и немного удивляется от внезапно появившегося внутри странного, щемящего чувства. ‒ К сожалению, там, где он сейчас для меня нет места. Нет, каким бы Изана не был, он все еще его брат… Манджиро вдруг опускает глаза, после и оружие. «Майки… Я, конечно, не такой сильный, как Баджи или Доракен, и не такой умный и рассудительный, как твой брат Шиничиро. Я ‒ Ханагаки Такемичи. Обычный, ничем не примечательный парень, который из-за своей слабости, так никого и не смог спасти. Но знаешь… я все же надеюсь, что однажды, я смогу стать для тебя тем, ради которого ты продолжишь жить и улыбаться, как раньше... ». Сано вновь решительно поднимает пистолет, резко взводит курок, вынуждая всех снова напрячься, а Курокаву невольно дернуться… «Я буду в это верить и ждать». ...и уверенно прижимает дуло пушки к собственному виску, с холодной отрешенностью сместив указательный палец на спусковой крючок. ‒ Майки? Ч-что ты делаешь? Стой! Как он когда-то и говорил: ему неведом страх перед смертью. Поэтому он просто молча прислушается внутреннему голосу и, наконец, закончит свое отвратительное существование. ‒ Манджиро! «Такемичи, послушай, если настанет такой момент, когда я вдруг потеряю себя и перестану контролировать свои действия, просто громко позови меня по имени. Тогда, возможно, услышав твой голос, я… ». Сано замирает, но не убирает палец от крючка, поворачивает голову и сжимает зубы. ‒ Ты обещал, что не бросишь меня.

*&*

Ему хватает сил только на то, чтобы окликнуть его по имени своим хрипловатым, казавшимся, теперь уже чужим голосом. Да и держится он только на одной своей восхваленной силе воли, и всякий раз мысленно дергает себя, чтобы снова не упасть. Такемичи болезненно стонет, сдавленно вздыхает, морщится и бессильно поддается в сторону, плечом найдя желанную опору на дверном косяке. Голова, будто вздувается изнутри, потом внушительно лопается и настолько наваливается острой тяжестью, что, казалось, весит она теперь, практически, как и тело, управление которой также являлось тем еще непростым делом. Полузакрытые веки выдают его безмерную усталость и не самое лучшее состояние, а больничная одежда и запах медикаментов, бесспорно, говорят, что он пациент, причем сложный и непослушный. Приходит парень в себя всего час назад в больнице, и, несмотря на предписание врача не покидать пределы палаты, он упрямо нарушает правила и сбегает ‒ конечно, не без чужой помощи. По дороге сюда, Ханагаки успел несколько раз потерять сознание, после снова, каким-то ненормальным образом, приходил в себя, и между теми промежутками, то и дело нервно бросал больные глаза на спидометр, чуть ли не молил водителя прибавить скорость, если не сложно, до максимума. На намерение Какучё подойти и помочь, Ханагаки мотает головой и кивает. С благодарностью ему улыбается. ‒ М-манджиро, ‒ Такемичи едва поворачивает забинтованной головой, встряхивает, пытается избавится от навалившегося дискомфорта. Не получается. Слегка сгибается, скулит и поджимает губы, когда боль снова втискивается, проникает, электризуется под кожей, скручивая и сильнее надавливая на и так сломанные кости. После вздыхает. Глубоко и медленно. Превозмогает. И отталкивается от стены. Шатается и выдвигает вперед костыли: привыкать к такому способу передвижения придется долго, по крайней мере, до той поры, пока кости сломанной ноги не срастутся, ‒ от… отпусти пистолет… Изана хмурится. Давит, прожигает мрачным взглядом Какучё, который приближается и останавливается напротив. ‒ Какучё, что все это значит? Несмотря на клятву, всегда и везде быть рядом с лидером, без каких-либо отказов или вопросов исполнять любые его приказы, он ослушался, пошел против собственных правил и все это время твердо скрывал от лидера невыполненное задание и регулярные походы в больницу, где несколько дней в тяжелом состоянии лежал Такемичи. Может, помимо основной причины, которая никак не связана с появлением его здесь вместе с Ханагаки, взыграл еще и его характерный эгоизм и жгучая ревность, с которым он не мог смириться, тем более, совладать и принять. Да, он такой же мерзкий собственник, который также не будет уступать и отдавать то, что только его. Курокава никогда бы не отпустил Майки, еще дальше, теснее и крепче старался бы держать его подле себя… Хатто не отвечает. Только замыкает руки на спине и спокойно принимает затрещину, которая мгновенно опечатывается на его щеке. Дергается, стоит смирно и, вполне ожидаемо, получает и вторую пощечину. Заслуживает, но, как ни странно, не чувствует укол вины, как и желания, выказать подходящие слова для оправдания и попросить, хотя бы, прощения. ‒ Я у тебя спрашиваю! Больше всего он не хотел разочаровывать его и поселить в его сердце сомнения, но… ‒ Все кончено, ‒ тихо проговаривает Какучё, спокойно вглядываясь в злые, лиловые глаза. ‒ Изана, просто остановись. Оставь его в покое. Дай ему, ‒ улыбается, ‒ спокойно уйти. ‒ Ты чё мелешь? ‒ Курокава встает к нему почти вплотную и безжалостно сжимает в кулаке его отросшие волосы. ‒ Ты что решил меня предать? Решил стать его шлюшкой? Ярость затмевает разум, хаотично ковыряясь в голове в поиске подходящего наказания, и высвобождает одно только желание, без каких-либо видимых сожалений, пристрелить Хатто, а после самому уже исправить его ошибку. Какучё стискивает зубы, вынужденно выпуская из недрах памяти то, что и привело их всех к единому и неизбежному концу: ‒ Он не Шиничиро! ‒ Что? ‒ Изана резко его отпускает и делает шаг назад. То, что было под запретом многие годы, кажется, теперь, таким угнетающим, мрачным и отрешенным, что Курокава, не хотя, принимает то, что ему и говорят. ‒ Я знаю, ты всегда любил его и потому держал Майки возле себя, потому что он его брат, потому что он… напоминание. ‒ Нет… Да, это серьезное упущение с его стороны, будучи окруженный многими верными сторонниками, совсем позабыть, что тот, которому больше всего доверяет и который к нему намного ближе, чем могут представить остальные присутствующие, однажды вытеснит из сердца его грязные чувства. ‒ Скажи, Шиничиро, ты… любишь меня? ‒ А? Конечно, люблю. И тебя, и Эму, и Манджиро… ‒ Нет, это совсем не та любовь, которую я хотел бы от тебя получить… ‒ Что? Его больше нет. И остались после него только эти бесполезные воспоминания, которые время от времени, короткими сценами, всплывают в памяти, вынуждая все больше тосковать по нему. Изана не забыл его и, наверное, никогда и не забудет. Как и день его рождения, и день смерти. Каждый год он навещал его могилу и молча проводил свой целый день возле его надгробья. После, как обычно, напивался в стельку и заявлялся к Какучё. Тот никогда не спрашивал, и Курокава, удовлетворенный его тихой покорностью, медленно, но верно стал подпускать его к себе еще ближе. ‒ На самом деле, в глубине души, ты ненавидишь Манджиро, потому что считаешь, что именно он виноват в его смерти… А Хатто продолжает говорить больше, чем нужно было… ‒ Заткнись! Цепко схватив за ворот темной рубашки, с несколькими расстёгнутыми пуговицами спереди, Изана дёргает парня к себе. В лиловых глазах мелькает опасность, заливаются непривычным темным фиолетом. Слабо контролирует эмоции. Но Какучё спокойно выдерживает это давление, нисколько не переживая за свою жизнь. ‒ Поэтому, я прошу тебя… Никто и не преграждает ему дорогу, даже наоборот ‒ без слов или уговоров ‒ люди из Поднебесья сами добровольно медленно расступаются, спокойно наблюдая за его неумелыми передвижениями. Такемичи шатается и останавливается напротив Манджиро, который, наконец, отпускает руку и особо не проявляет сопротивления, когда из его ладони осторожно вырывают пистолет и отбрасывают в сторону. Ханагаки гулко сглатывает, мелко подрагивает, но молча все же проходится взглядом по спортивному залу. Чувствует, как сердце катится куда-то вниз, трепещет громко и быстро, больно отзываясь на уровне горла, а ладони противно потеют, из-за чего костыли начинают уже выскальзывать из ослабевших пальцев. Одно тело лежит напротив, чуть поодаль от стены, а второе, так же без каких-либо признаков, здесь, в паре шагов от него. Такемичи поджимает дрожащие губы, ком больно застрявший в горле с трудом проглатывает и чувствует, как в носу неприятно щиплет. А ведь он так надеялся, что Какучё ему соврал и неважно, в чем выгода было бы ему от всего этого жестокого вранья. Казалось, только недавно вернувшаяся к нему жизнь теперь необратимо поделилась на до и после. Настолько, что ужас, который открылся ему больше не позволяет ощущать какую-либо физическую боль, полученную в последствии той сильной аварии. Тело больше не хрустит и не ноет, но безжалостно перекидывает не утихающую и зудящую боль на душу… Внутри все скручивается, осколками скользит по органам, и дает понять, что из всего этого нет выхода. И он просто не знает, как поступить дальше, что в этом случае нужно сделать. В конце концов, какую неисправимую ошибку он совершил, что все успело настолько далеко зайти… ‒ Беги, ‒ Майки замечает взгляд полный неуверенности и страха, и дает ему вполне логичный и правильный ответ, за которым следует выбор, что также будет верным и ожидаемым. ‒ Убегай. Это твой шанс… Ханагаки вздрагивает от столь холодного, незнакомого голоса и смотрит. ‒ К-как… ‒ Это и есть настоящий я. ‒ Манд… ‒ Я убийца! ‒ Сано вымученно улыбается. ‒ Понимаешь? Убийца... И Такемичи сначала открывает рот, после резко смыкает губы и сильнее вцепляется вспотевшими ладонями за костыли. Молчит. Не смеет более говорить еще что-либо, опускает глаза, отводит их в сторону, словно хочет скрыться, исчезнуть от стоящего перед ним мрака. Еще и неуклюже делает короткий шаг назад, будто и вправду хочет сбежать. И, наверняка, сбежал бы, если бы не поврежденная нога. Сано и не удивляется. Не винит, не осуждает, тем более, не остановит, если тот решит уйти. Только вчера он считал его мертвым, но еще ранее, был готов к вполне очевидному исходу: трудно принять в свой мир чудовище, тем более, каждый день его видеть и вспоминать о совершенных им зверствах. Он понимает Ханагаки… понимает больше, чем кого-либо еще… Майки моргает, отворачивает голову и спокойно разворачивается. Он молча исчезнет, скроется где-нибудь в тени и никогда не вернется… Но внезапно его хватают за запястье, притягивают и он уже оказывается в теплых объятиях. В нос ударяет знакомый запах медицинского спирта. ‒ К-как? ‒ Такемичи сильнее прижимает его к себе, выкидывает из головы два трупа, недавнюю попытку Майки покончить с собой, несмотря на обещание не совершать глупости, старается так же растворить и рассеять стоящую перед глазами его окровавленную внешность, осунувшееся, крайне уставшее и изможденное лицо, разодранную ладонь и его грустный, одинокий взгляд. ‒ Как ты можешь все это говорить, после всего через что мы прошли… Сано ничего не предпринимает. Не обнимает в ответ, но чувствует, как свободная рука Ханагаки крепче смыкается на его талии. ‒ Та… ‒ Даже думать не смей о том, чтобы уйти! ‒ Ты, ‒ осторожно подходит словами, спрашивает, чтобы полностью уверовать, ‒ ты меня не бросишь? Сано расслабляется, словно, наконец, встряхивает с плеч напряжение, в ответ жмется к парню, но не спешит обнимать, так как боль в руках только сейчас током прошибает и без этого немного ослабевшее тело. ‒ Конечно, нет! Никогда. Я ведь тебе уже говорил: я с тобой до самого конца. Мы вместе все это преодолеем. ‒ И мы можем вернутся домой? Ханагаки не сдерживается и всхлипывает. Насколько же тот все это время чувствовал себя одиноко, отстраненно, без веры, что все наладится. ‒ Д-да. Давай вернемся домой… ‒ И ты мне купишь тайяки? ‒ Куплю. Все, что ты хочешь куплю…