Beyond

В комнате пахло шоколадом. Ни тем сладким, который обычно уплетал Майки за один присест, как только желанная плитка оказывалась у него в руке, а тем самым, не предназначенным для употребления, гелем для душа, служащим еще и шампунем для волос. Выбор гигиенических средств всегда оставался за ним, и он больше всего отдавал предпочтение мяте и шоколаду, старательно игнорируя другие, специфические, в силу его капризного характера, запахи. Намыленные мгновением ранее темные пряди под струями теплой воды снова мягко прилипают к лицу, на некоторое время закрывая обзор на светлое помещение, которое чуть поодаль от ванной включало еще и унитаз, а рядом и раковину, поверх которой на стене висело овальной формы зеркало. Сано невольно слегка прикусывает губу и тихо вздыхает, с характерным шлепком прижимая ладонь к кафельной стене и сгибая пальцы в крепкий кулак. Душ все еще жестко бьет по спине. Слегка прикрывает глаза и неистово стонет, когда чужие губы сладостно скользят по затылку, по выпирающим лопаткам, по позвонку… Сердце пускается в трепет, волнительно отбиваясь в грудной клетке, мурашки крупно покрывают тело, ожидаемой дрожью заставляя податливо, нестерпимо сгибаться и погружаться в приятную негу. Знакомый жар разливается изнутри, вынуждая кровь в жилах буйствовать с невероятной скоростью. Мышцы невольно напрягаются и дышать становится все тяжелее. Майки чуть поворачивает голову и краем глаза замечает, как намыленная рука не спеша скользит по его худощавому бедру, двигаясь ко внутренней стороне, и одними губами слегка ухмыляется, когда член его привстает, дергается, дрожит, мгновенно заливаясь оргазмом, и уже покрасневшая головка, с которой, как он уже и знает, течет липкая смазка, утыкается на кафельную стену. Блаженство томно укрывает бархатным пледом. Сано невольно двигает бедрами и слегка их раздвигает, когда умелая, чужая ладонь осторожно обхватывает его сильнее затвердевший член, и прежде, чем парень, чертыхнувшись, нетерпеливо резко разворачивается, большой палец дразнящее очерчивает контур вокруг головки, слегка надавливает и размазывает по длине прозрачный предэякулят, смешивая с водой и остатками мыльной пены. Майки тянет руки и по хозяйски закидывает их на чужие, костлявые плечи, смотрит долго, очень долго, будто ищет в также не разрывающих зрительный контакт голубых глазах какой-то ответ на его еще несуществующий вопрос. После целует. Резко, требовательно, влажно и неистово. Смакует, сминает чужие губы, чуть отстранятся, и снова языком скользит, чувствуя, как чужой член нетерпеливо трётся об его. Едва себя контролирует, чтобы не закончить эту пытку за пять минут. Спешить было некуда. В их распоряжении была целая ночь. Сано прерывисто дышит, пальцами откидывает мокрые волосы на макушку и вновь безмолвно смотрит. Такемичи первым отводит глаза, смывает с рук остатки геля, подставляет под струи воды чужой член и выключает душ. Наступает привычная тишина, за которой Майки поддается назад, прижимаясь острыми лопатками к холодному кафелю, и слегка прикрывает глаза, дергая подбородок в сторону. Подставляет шею под нежные поцелуи, и багровые засосы выступают на его смуглой коже. Они почти всегда принимали душ вместе. Потные и уставшие за целый день, разом могли завалиться в ванную комнату и по несколько часов ластиться в объятиях друг у друга в ванной, или стоять под душем, вжиматься, тереться телами до тех пор, пока теплая вода не заледенела бы до окоченения конечностей. И каждый раз, их маленькое «новоселье» заканчивалось неудержимым и жарким сексом, который вполне ожидаемо мог ждать своего продолжения еще и в спальне, на кровати. Из душевой лейки капает капля, и брызгам ударяется об кафель, рассыпаясь на мелкие, прозрачные бусины. Майки несдержанно тихо вздыхает, когда рука Такемичи скользит вниз по его накаченной груди, ласкает его подтянутый живот и прежде, чем медленно опуститься на голые колени, языком слизывает каплю воды с чужого соска, чуть надавливает, играючи кончиком крутит, чмокает и зубами слегка кусает. Ханагаки рукой проводит по стволу, аккуратно, ласкающими движениями, и с тихим стоном берет его в рот. Сначала пунцовую головку, с которой заметно струилась смазка, после старается взять его полностью. Почти получается. Языком не спеша скользит, периодически надрачивает пальцами, ладонь и к своему, колом стоящему тянет, облизывает губы, разрывая тонкую нить слюни и предэякулята, и, склоняя голову набок, также берет губами яйца. Сано ожидаемо стонет, несильно сжав темные, мокрые волосы Такемичи на макушке, опрокидывает голову назад и чуть ли не царапает пальцами гладкую поверхность кафеля. Хлюпающие звуки усиливаются, когда он активно начинает двигать бедрами, глубоко вдалбливаясь в чужой, горячий рот, стискивает зубы, чувствуя, как крепкий узел на головке стремительно растягивается, с намерением скоро расслабиться, и, блаженно закатывает глаза в сторону. Смотрит на темный свой силуэт, отражающийся на вспотевшем кафеле, и внезапно вымученно улыбается. Можно ли вернуть прошлое? Майки дергается и медленно открывает глаза, безучастно оглядывается, приподнимается, опираясь ладонями на паркетный пол, минуты две неподвижно сидит, после уползает к стене и слабо прижимается к нему спиной, вытянув вперед ноги. Замолкает. Казалось, будто и не дышит вовсе, пустым взглядом безмолвно уставившись куда-то на пол, на свои раскрытые, грязные, еще не отмытые от чужой крови ладони. Накатило, и он не мог точно различить: было ли это сном или просто воспоминанием, незабытым остатком, все еще занимающим место в его памяти. Хотя, важно ли это все теперь? Он заблудился. Заблудился и самозабвенно угодил в липкую, паучью сеть, безвозвратно потеряв где-то там в прошлом смысл своего существования. И вправду. Почему он еще дышит и цепляется за эту мерзкую жизнь, если можно лишь одним выстрелом закончить всю эту многострадальную хрень? Тело помнит все эти объятия, касания, поцелуи, хриплые, прерывистые шепоты, и ласки ‒ безумные, трепещущие… Майки вдруг чувствует, что, то гадкое и мерзкое, что он все это время подавлял и держал в уздах, вырывается, каждым разом усиливается, вгрызается и бьётся за свободу. И правильно. Он больше не может контролировать его, да и не хочет теперь. Ведь в этом не было никакого смысла. Абсолютно никакого… Сано чуть поднимает голову. После трех дней без еды, питья и должного сна, он смог добраться до дома ‒ хоть и слабо представлял, зачем и каким образом ‒ и потерял сознание, стоило ему перешагнуть через знакомый порог. В гостиной царила кромешная тьма. Здесь больше не было того привычного уюта, что окружало раньше. Того родного чувства, что заставляло возвращаться, спать и кушать стряпню, которую готовил он. А готовил он неплохо. Да и убирался он чуть ли не каждый день, будучи приверженцем чистоты и порядка. И с каких пор он стал таким? Кажется, и этот факт постепенно исчезал из его памяти. ‒ Майки, ты опять проспал! И что-то в его сознании неумолимо происходит, и оно обрисовывает и раскрашивает желанную картину, которая и воплощается в реальность. Темный диван и стол меняются, и гостиная превращается в светлую и родную кухню двенадцатилетней давности. Сано чуть улыбается. Грустно, через силу, но улыбается, когда его сестра безрезультатно начинает тыкать в его сторону кухонной лопаткой. Она хмурится и злится. И ему от этого невероятно тепло и радостно. ‒ Эмма, оставь ты его. Наверняка, он всю ночь снова гонял на байке вместе с Доракеном и Баджи, ‒ сидящий за обеденным столом Шиничиро, закидывает локоть на спинку стула, поворачивает голову и улыбается. ‒ Ну как тебе мой байк? Хочется ответить. Хочется что-то сказать, поговорить, но ком в горле мешает, сдавливает, отчего он лишь чуть приоткрывает рот, хрипит, после сильно поджимает губы. В дверь стучат. ‒ Майки, ты дома? Это я! Можно зайти? Узнав голос родного и любимого человека, Эмма выковыривает яичницу из сковороды, спешно выключает газ и, бросив кухонную лопату на тарелку, быстро снимает фартук и старательно поправляет волосы, кудрявые локоны перекладывая на левое плечо. Шиничиро смеется. ‒ Да не старайся ты так, ‒ он выдерживает паузу, но веселые искры все равно плескаются в его бездомных глазах. ‒ Он все равно любит тебя такой, какая ты есть. Щеки девушки багровеют, и она буркает первое: ‒ Заткнись, Шин… Дверь открывается, и Майки поворачивает голову. ‒ Простите за вторжение, ‒ Кен хмуриться. ‒ Майки, ты что еще не готов? У нас же собрание со свастонами через полчаса, ‒ после отчего-то смягчается, и смотрит куда-то через плечо. ‒ Я тут встретил кое-кого по дороге сюда. Ты не против, если и он присоединится? Сано невольно дергается, шумно выдыхает и замирает. Блондинистая макушка выходит из-за широкой спины Рюгуджи, и Ханагаки растерянно трет себя за затылок, неловко улыбаясь. ‒ Привет. Прости, что я без предупреждения. Майки опускает голову и вновь грустно улыбается. ‒ Мне, ‒ на мгновение замолкает, ‒ так тебя не хватает. Занавес опускается, и предстает перед ним еще одна сцена из давно ушедших дней. Более мрачная, тяжелая и гадкая. Он бы просто мог вычеркнуть этот эпизод из своей памяти, смять, как ненужный лист бумаги и бросить в огонь, наблюдая, как бестолково и коряво написанные буквы превращаются в пепельный остаток и как встречный ветер уносит, мягко рассыпая по воздуху. Но он не может, потому что не хочет. Он должен помнить. Обязательно должен… Такемичи в ужасе застывает на пороге и полиэтиленовый пакет падает из его руки. Яблоки раскидываются по полу, и парень срывается с места. Глухо падает, споткнувшись о лежащую, диванную подушку, изрезанную и разорванную, с вывороченным наружу синтетическим волокном. Ханагаки стискивает зубы, поднимается, хрипло дышит. Не обращает внимания, когда осколки от разбившихся стаканов и тарелок вонзаются в ноги. Совсем не чувствует боли. ‒ Майки! Майки! Где ты?! Заглядывает в каждую комнату и угол, скользит взглядом по порванным и разбросанным страницам книг, по перевёрнутому столу, по истерзанному дивану… Паника искажает пространство, сужает. Кислород вдруг превращается в нож ‒ маленький, но острый ‒ безжалостно режет легкие, длинными полосками проходится по ним; ком подступает в горло, не глотается, только увеличивается, сдавливает все сильнее; звон в ушах усиливается, а голова сжимается, зудит от разных, темных мыслей, когда глаза замечают на паркетном полу еще и капли крови. У него снова был срыв. И он оставил его. Совсем одного. Какой же он идиот. Какой дурак… Сам несколько раз спотыкается, царапает колени и руки, пыхтит и хрипит, но упрямо продолжает подниматься, морщась от боли в ногах. Ему было все равно на себя. Лишь бы найти и убедиться, что с ним все в порядке. Такемичи резко останавливается возле двери ванной, по ту сторону которой слышится шелест воды. Жалобно скулит, сердце отбивается все сильнее, до кровавых следов кусает губы и со свистом судорожно глотает ртом воздух. Мрачные картинки плотнее закрадываются в мысли, и парень, немного заторможено, но тянет дрожащую руку к ручке. Колени уже подкашиваются, и вопреки внутреннему голосу унять тревогу и гнать прочь возможные сцены из головы, не может не чувствовать страх и сильную дрожь. Однако дверь он все равно резко распахивает. Шумно вздыхает, когда никого не обнаруживает: только разбросанные по кафелю тюбики, зубные щетки, мыло и включенный душ. Возвращается в гостиную. Дышит рвано и звучно, кряхтит, на дрожащих ногах едва стоит, трет влажные глаза запястьем, и снова озирается, надеясь найти, заметить, увидеть знакомый силуэт, фигуру в этой злосчастной, трёхкомнатной квартире. Но внезапно кто-то кидается к нему сзади, и он чувствует, как крепкие руки окольцовывают его за талию, и чужая щека прижимается к его спине. ‒ Мой Такемичи, - слышит он знакомый, долгожданный голос, ‒ только мой… И Ханагаки резко разворачивается, прижимает Майки настолько крепко, что тот сначала в недоумении замирает, и только потом замечает, как он весь дрожит, как сердце его трепещет с безумной скоростью и… плачет. Тихо хныкает и всхлипывает. ‒ Таке… ‒ Живой… живой. Т-ты… ты не ранен? ‒ Такемичи хватает его за плечи, резко отстранят и спешно осматривает, отмечает несколько порезов во внутренней стороне ладони, после шмыгает, вытирает слезы и снова крепко обнимает. ‒ Я… я так испугался. Слава богу, что с тобой все в порядке. Слава богу… Сано опускает глаза, замечает, как кровь багровеет под чужими ступнями. Чувствует вину и ненавидит себя сильнее за нелепую выходку, из-за которой снова пострадал его близкий. ‒ Прости меня, ‒ парень в ответ тоже прижимается, крепко сжимая в ладонях синюю футболку, пачкает ткань собственной кровью, утыкается лбом в чужое плечо и закрывает глаза. ‒ Я больше так не буду. Он был раковой опухолью ‒ неизлечимой и тяжелой ‒ в жизни человека, который всегда был рядом, заботился, делал все возможное, чтобы только он не чувствовал себя одиноко. И отплатил он ему тем, что принес одни страдания, а в конце ‒ смерть. Манджиро поднимается, шатается, но все же открывает дверь. ‒ Майки, ты куда? ‒ слышит он голос Кена, и Сано оборачивается, переводит взгляд от Эммы к Шиничиро, скользит по недоумевающему лицу лучшего друга, и останавливается на Такемичи, который понимающе ему улыбается ‒ он всегда его понимал без лишних слов и всегда слушал. ‒ Я устал, ‒ и он вымученно улыбается, ‒ очень устал. Хочу, наконец, отдохнуть.