Новый Год

      Ритуальный Завтрак – ещё одна непривычная процедура, от которого легко можно было бы отказаться. Но такова была воля их отца и Клодиус не перечит. Если подумать, он уже давно разучился протестовать: жизнь в монастыре этому, как бы, не способствует. Однако она породила смирение и умение отказывать собственному телу. И потому в тарелке принца лишь вымоченные в молоке переработанные хлопья – знак согласия с самыми бедными слоями населения в их лишениях и разумном использовании ресурсов.       Остальные принцы не поддерживают подобных жестов: вот, склонившись над тарелкой с кашей, украдкой вдыхает чудесный запах молока Энстакс. Его супруга принадлежит к людям, имеющим стойкое предубеждение против всего вкусного, интересного и расслабляющего, так что в их совместном доме практически не бывает молочных продуктов, алкоголя, обычного (а не сделанного непонятно из чего непонятно где непонятно где) мяса, всевозможных дыхательных смесей, развлекательных передач по проектору и даже (что удивительно, исходя из истории императорской семьи) животных.       Единственной слабостью блистательной аристократки был и остаётся гуляющий в закрытом дворе павлин. Генетически модифицированный, естественно, так что ни умереть от старости, ни смертельно подавиться ленивая куриная задница просто не может. А вот портить всем завтраки своим визгом – вполне. Клодиус знает, у него хватило времени и сноровки на то, чтобы найти несколько статей, описывающих жизнь «старшего наследника».       -И я должна это есть?       Энстакс рядом стремительно застывает. На лице баронессы, непонятно как попавшей на данное мероприятие, застыло выражение надменного ужаса: тонкие брови подняты в недоумении, рот чуть приоткрыт, глаза аристократически закатились почти до неприличия. Это выглядит настолько наигранно, что старший принц с трудом сдерживает смешок. Но Клодиус видит, в отличие от остальных, как жаждет чужого одобрения долгое время находившаяся в изгнании баронесса Эноа. Блистательная красавица, она была одной из самых влиятельных фавориток покойного Императора, выйдя на первые роли ещё при жизни Императрицы. После женщине было почти сразу отказано в содержании при дворе и та удалилась в полученные некогда владения. Вероятно, постоянное нахождение на крохотном клочке земли было ей в тягость, тем более, что окрестные аристократы не жаждали общаться с моментально снискавшей дурную славу фавориткой.       Судя по слухам, Са-Тра пыталась увести чужого мужа, а это не слишком одобряется в среде, где браки служат исключительно экономическим интересам и оговариваются едва ли ни при рождении. В итоге – баронесса оказалась в изоляции, хотя могла бы выйти замуж и ещё лет десять наслаждаться вполне достойной жизнью. Какая глупая ошибка для такой хваткой женщины... А ведь Клодиус помнит её ещё удивительно молоденькой хохотушкой, одной из многочисленных фрейлин какой-то то ли графини, то ли – герцогини. Погрузившись в мысли, принц переводит взгляд на старшего брата.       Точно.       Баронесса Эноа Са-Тра прибыла во дворец в числе фрейлин графини Лоадан, что как раз привезла на первый бал свою старшую дочь – маленькую очаровательную Эсву, уже тогда способную унизить несколько десятков взрослых мужчин. Впоследствии эта женщина стала женой старшего наследника, а её дальняя родственница, лишь ради приличия взятая во фрейлины – любовницей самого Императора. По слухам, именно баронесса надоумила монарха «заручиться поддержкой у аристократов» и «укрепить связи внутри планеты». Удивительно, ему тогда не было и четырнадцати, а Клодиус столько помнит, хотя в стенах монастыря был едва способен узнать былых товарищей. Неужели, память и правда лучше возвращается в знакомой обстановке?       Принц смотрит на свои руки. Когда-то они были приспособлены для оружия. Меч? Длиннее. Копьё? Не настолько тяжёлое. Неужели, боевой посох? Поэтому он казался единственным правильным предметом во всём быте Ордена, когда все вещи словно сместились со своих мест, чтобы занять максимально неудобные положения?       -Баронесса, прошу Вас, давайте хотя бы сегодня обойдёмся без обычных сцен, - мягко указывает на непозволительность подобного поведения оказавшийся за столом Советник, но женщина словно не слышит: фыркает, бросает салфетку на стол и поднимается.       Длинные юбки шуршат зло и резко, когда Шайар подрывается следом. Клодиус смотрит на то, как неповоротлив стал некогда грациозный и гибкий юноша и может лишь неодобрительно покачать головой. Он помнит его совсем ребёнком, с чёрными кудрями и тонкими пальцами. Когда это было? Почему видение мальчика, сидящего на горячем чёрном камне и касающегося пальцами ноги прохладной поверхности пруда настолько впечаталось в память? Потому ли, что они здесь все: хохочущие над очередной шуткой Энстакс и Маргон (один – ещё только готовящийся к помолвке, второй – уже остриженный для отправки в Училище Имперского Флота), Линден – крохотный, едва достающий подбородком до края высокого парапета, и потому просунувший лицо меж его рифлёных реек, он сам – ещё и не ведающий, что совсем скоро отречётся от богатства и влияния, чтобы покинуть шумный дворец и найти себя среди шепотков «ночных птиц»? И Шайар – босой загорелый мальчишка, чья голова увита кудрями и чистыми мыслями… Где пряталось это воспоминание, кто столь надёжно укрыл его тьмой времени? И, главное, зачем?       Клодиус поднимается, торопливо благодарит за блюдо, к которому так и не притронулся, опрокидывает кубок с разбавленным вином и спешит выйти в коридор. Там он несколько минут тратит на то, чтобы немного прийти в себя: отдышаться, привести в порядок одежду и даже «примерить» подходящее случаю выражение лица. Но, как ни крутись, стать снова смиренным и равнодушным не получается. В голове крутится картинка настолько яркая, чтобы стоит лишь прикрыть веки, как она снова возникает: внутренний дворик, весь в солнечных лучах мальчик, скачущие по воде блики и сияющие под Благословением Отца-Солнца кудряшки. И глаза – большие, карие, бездонные…       Клодиус часто и глубоко дышит. Уверяет себя, что это – либо послание от Отца-Солнца, либо – знак, что никому из них не выжить на Испытании. Либо – знак того, что он окончательно свихнулся в своих голодовках и ночных молитвах. Мысль приходит настолько внезапно, что принц вздрагивает. Откуда подобная крамола вообще взялась в его голове? Он почти бегом возвращается в свои покои и быстрее, чтобы не забыть – хотя и не верит, что это вообще возможно – рисует примерную схему, подробно указывая кто где находится и сколько кому лет. А потом замирает, сам не в силах поверить в то, что изобразила рука.       Если верить воспоминанию, то им с Шайаром должно быть одинаковое количество лет, а разница у принца Маргона и старшего наследника – всего в пять лет. И Линден, родившийся едва ли после того, как Клодиус уже покинул двор, как он может быть восьмилетним? Но сцена встаёт перед глазами настолько ярко, настолько честно, будто…       -Брат, когда я родился? – спрашивает он у Наставника, стоит тому удивлённо поднять глаза на ворвавшегося без стука подопечного. – Сколько мне лет?       -Имеет ли это знание силу на фоне величия Солнечного Пути?       -Пожалуйста, мне нужно это знать. Просто необходимо.       -Вы выглядите сильно моложе своих лет.       -И всё же, сколько? Кто может назвать точное число?       Клодиус крутится на месте, как загнанный зверь. В его голове всё перемешало: то, что было, то, чего точно не было и то, о чём он не имеет ни малейшего понятия, ведь никогда не задавал вопросов. А Наставник смотрит на него с неодобрением, смешанным с насмешкой. И в этот раз принц решает не спускать подобного жеста: покидает покои и, кивков головы подозвав стражника, негромко командует:       -Выставить всех вон, они больше не гости в этом доме…       ***       -Брат? – Энстакс лишь удивлённо поднимает брови, увидев застывшего перед дверями гостя. Но тот молча кивает и уверенно проходит внутрь, едва не оттолкнув противника с дороги. – Что ж, проходи, раз пришёл. Хочешь вина?       -Хочу.       Энстакс предсказуемо давится своим напитком, но покорно доливает во второй, стоящий тут же. Клодиус поднимает его осторожно, держа за ножку, словно та вот-вот превратится в ядовитую змею. Отпивает немного и, посмаковав, позволяет сладости уйти в горло.       -Признаюсь, нечасто можно встретить монахов, которые позволяют себе алкоголь.       -Я не монах, - просто сообщает принц и, чтобы остановить дальнейшие расспросы, добавляет: - А кто – даже и не знаю. То, что предстаёт в последнее время моим глазам, сказочно и ужасно одновременно. Мне то видится, будто я горю заживо, и обугленная плоть спадает с пальцев, то – как все мы собираемся у пруда, и мы – ровесники, и солнечные лучи озаряют лица и улыбки… - он замолкает, осматриваясь. В покоях старшего наследника сохранилось достаточно вещей из их общей юности: массивные часы на полке – подарок матери «в память о первом полёте на глайдере», высохшие цветы в специальной сфере – «со дня помолвки», браслеты в виде кожаных ремешков – любые украшения юного принца Маргона, любителя нацепить побольше на тонкие запястья, чтобы зрительно увеличить кисти. И – как венец коллекции – общий портрет, с которого снисходительно улыбается беременная Императрица, стоящая за плечом у вымахавшего за лето Маргона, украшенного первое боевой наградой. – Ты ведь хорошо помнишь свою жизнь здесь до отъезда?       -Ну, не подробно, конечно, - усмехается Энстакс и указывает подбородком на вино. – Увы, некоторые моменты я не помнил и когда мне было восемнадцать, чего уж теперь пытаться воскресить их в памяти? А почему ты спрашиваешь?       -Брат, сколько мне лет?       -Сорок один.       Цифра повисает в воздухе. Клодиус осторожно «пробует» свой возраст на язык, но не встречает отклика, который ждал. В монастыре было не принято говорить о прожитых годах как о чём-то важном, там не отмечали дни рождения и общие праздники, предпочитая свой, отличный от остального мира уклад. И теперь, узнав точно, он никак не может смириться… с чем?       -А… тебе сколько?       -Сорок четыре, совсем скоро будет сорок пять, - говорит Энстакс и улыбается как-то почти по-детски. – Что, решил выйти обратно к людям, не выдержал монашеских одежд и обетов?       -Нет, я… ты даже не представляешь, - то ли вино развязывает язык, то ли Клодиусу всё это время было необходимо поговорить с кем-то, кто не считает его ни «Избранным», ни обычным серым монахом. С кем-то, кто знал его «ДО», просто чтобы сравнить с версией «ПОСЛЕ». По крайней мере, он убеждает себя в том, что так и есть и ничего страшного не происходит. – Ты ведь…       -Папа!       Клодиус оборачивается и замирает. Прошлое в его голове смешивается с настоящим или пьяная голова не может адекватно воспринимать действительность – к нему спешит маленькая Эсва, вся в золотых кудряшках, красиво падающих на голубое платье. Он трясёт головой, но видение не проходит, наоборот – тянет к нему руки, выглядит настолько правдоподобно и ярко, что…       -Эрис, не мешай дяде, видишь же, у него всё помутилось от вина, - приказывает Энстакс и видение покорно отступает, становится вполне себе обычным существом, оправляет подол совсем не голубого, а вполне зелёного платья, кивает рыжеватой головой с ровным пробором. Клодиус трясёт головой и с каждой секундой девочка становится всё меньше похожа на мать. Теперь в ней сложно найти хоть одну похожую черту. Зато родство со старшим принцем проглядывается просто невероятное. – Лучше спроси у мамы, что сегодня на ужин, она уже должна была распорядиться.       -Это… твоя дочь? – с трудом сглотнув, спрашивает Клодиус и, когда брат с улыбкой кивает, признаётся: - Я сначала подумал, что упился до появления призрака молодой Эсвы.       -Ох, поверь, это на самом деле не настолько сложно, как кажется. Стоит только глотнуть лишнего – стерва тут же явится, чтобы объяснить как неправильно ты живёшь.       -Ты не слишком любишь жену.       -Если подумать, то я и не должен, - жмёт плечами старший. – Я обещал быть ей мужем, защищать от воин, бед и бедности, а также – от прекрасных любовников, вольной жизни, возможности спокойно тратить деньги и рожать детей от кого вздумается. И я это с успехом выполняю, так что иногда позволяю себе немного накатить, так сказать «за выслугу лет».       -Она против?       -Разумеется. Но она может воспротивиться лишь тому, о чём знает, а парочка бутылок сухого вина под половицей кабинета может лежать там достаточно долго, чтобы об этом успел позабыть даже я сам. Зато какой сюрприз потом получится, - Энстакс салютует бокалом, Клодиус отвечает. Ещё через три тоста они уже сидят рядом на крохотном диванчике, у старшего на коленях мальчик с его глазами, а в руках – бумажный самолётик. Смотря на то, насколько мечтательное выражение застыло на лице брата, брат задаётся вопросом о том, хотел ли он сам когда-нибудь завести ребёнка, или сознательно отказался от возможности продолжить свой род, выбрав путь монашества. Спустя ещё пару тостов Энстакс куда-то пропадает, теперь вместо него рядом сидит девочка, имя которой принц не может вспомнить как ни старается. Но их обоих это, кажется, ничуть не смущает: она смеётся и задаёт-задаёт-задаёт свои бесконечные вопросы и Клодиус уже откровенно запутался в том, кому и что говорит.       -А время вы там тоже измеряете по-другому? – спрашивает Эсва и кудрявая голова клонится в такт чётким слогам, как это бывало раньше, если надо было отчитать недостаточно глубоко присевшую в реверансе фрейлину.       -Да. «Крик» - это время между криками ночной агарты, «Скок» - между криками сукуры, а «Цикл» - между восходом и заходом Отца-Солнца.       -А «Крик» - это сколько в минутах? – уточняет ребёнок с глазами брата на ровном, будто выточенном из белого мрамора лице. – А «Скок»? А почему это именно так называется?       -«Крик» - примерно перо и кисть.       -Эм… «Перо»?       -«Перо», «кисть» и «крыло». По-вашему будет… - он морщится, перед глазами снова появляется залитый золотом пруд и запутавшиеся в кудрях лучи. И прохладная поверхность воды, и улыбка на прекрасном лице брата. – Один, два и пять, - торопливо бурчит он, с трудом очнувшись и вернувшись в реальный мир. – И это не «мы измеряем время», а Отец-Луна даровал нам способ узнавать периоды между его благословениями, чтобы следовать нужной тропой по дороге жизни.       -Так интересно… А вот я читала, что вы живёте ночью, это правда?       -Верно.       -А зачем?       -Чтобы не мешать Солнцу править днём. К примеру, гладить своими лучами растения. Люди любят вмешиваться в естественных ход вещей и подстраивать природу под себя. Орден считает это напрасной тратой солнечного света, энергии и времени. Гораздо эффективнее работать ночью, когда все уже выполнили свою работу и устроились на заслуженный отдых, разве нет?       -А вы не мешаете птицам и зверям, которые должны работать днём, пока работаете ночью?       -Я не…       -И что делать со светом луны? Он ведь тоже для чего-то нужен?       -Я не знаю.       -А что ты вообще знаешь? – Клодиус смаргивает. Перед ним сидит уже взрослая версия Эрис, у неё на голове гладкий пробор, а в руках – справочник по чему-то, что он никогда в жизни всё равно не сможет выговорить. Принц силится хоть что-то сказать, но реальность стремительно утопает в фантазии, и он в конце концов обнаруживает себя лежащим на полу в чужой гостиной, смертельно пьяным и отчего-то довольно улыбающимся…       ***       -Нужно ли говорить, что ваш приход сюда стал настоящим знаком судьбы? – на Шайаре длинный полупрозрачный халат, через который можно легко разглядеть причины его хорошего настроения в столь раннее утро: вся внутренняя поверхность бёдер изощрена тонкими полосками шрамов от медицинского модуля. Можно с уверенностью сказать, что к вечеру от следов вмешательства в организм не останется и следа, а вот резкое похудение сохранится минимум на пару лет. – Это столь прискорбно, что нам приходиться бороться за право на положенное по закону место и…       -Давай к делу, иначе я предположу, что вторая половина моего младшего брата сейчас где-то делает что-то незаконное, чтобы помешать остальным явиться на Испытание, - Маргон привычно резок, хотя и потирает голову как от сильного похмелья. Что неудивительно: видимо, прошлым утром он был настолько пьян, что не помогли даже дворцовые лекари. – Ну?       -Рад, что ты заметил подобную мелочь, - улыбается Шайар и будто не слышит обидных слов. Видимо, всё на свете приходит с опытом. Например, после долгого проживания с женщиной, которой в принципе нельзя возразить, появляется навык с улыбкой соглашаться на любую ересь. У Энстакса этого навыка, увы, пока нет, так что в ближайшие дни придётся ночевать в покоях ворвавшегося к нему вчера Клодиуса. Разумеется, когда тот придёт в себя достаточно, чтобы это одобрить. – Было бы здорово объединить усилия и на первых этапах Испытания помогать друг другу советами, информацией и даже… мелкими услугами.       Что?       Судя по всему, он говорит это вслух, потому что Шайар морщится, словно от зубной боли. Зато снова вступает Морган, который и упрощает всё ранее сказанное. Правда, «упрощением» это можно назвать с большой натяжкой. Очень большой. Крайне большой. Настолько, что после его «мелкий говнюк хочет договориться» в комнате повисает нехорошая тишина.       -Я бы не формулировал это настолько грубо, но, если говорить конкретно, то да… «мелкий говнюк» предлагает временное перемирие и обмен информацией. После, когда останемся только мы трое…       -Он передоговорится с тем, кто будет более выгоден, а перед финалом избавится от конкурента с помощью яда или другой уловки, к которой не может пока прибегнуть, - цедит Маргон. – Ведь если сейчас с кем-то из нас что-то случится, будет полноценное расследование. А потом… «заболел во время Испытания – не достоин»… Удобно, не так ли?       -Я не говорю, что намерен играть в корне нечестно, но…       -Это недостойно, и плевать на честность! Мы же собрались, чтобы определить достойного, а не убивать друг друга, пока не останется только один.       -Ладно, с меня хватит, - бормочет Энстакс. – У меня и так достаточно проблем, чтобы тратить время на детские игры. Морган, объясни ему всё пожалуйста, сам, сил не хватает по десять раз проговаривать одно и то же.       -Брезгуешь заключить перемирие? – шипит Шайар и в глубине его зрачков отчётливо видится блеск других, более злым и заинтересованных глаз. Принц думает, что после, если доживёт, непременно озаботится, чтобы баронессу лишили всех земель и сослали в такую глушь, откуда даже у этой женщины не хватит сил выбраться. – А я вот совсем не брезговал бы, предложи мне кто-то руку помощи. Ведь знаю, как ты боишься идти в реальный бой. У баронессы есть информация о первом испытании, она готова делиться, если вы отплатите тем же.       -Чем? Что я куплю тебе трон? Или она ждёт, что я в ответ тоже трахнусь с кем-нибудь из прислуги ради капли информации о том, о чём никто не имеет ни малейшего понятия? О чём она вообще думает, мужа бы лучше искала!       Энстакс выходит, но не отходит далеко: дождавшись, пока эхо шагов заглохнет в глубине коридоров, аккуратно возвращается к двери и приникает ухом к дереву. Там уже с чётким ударом вылетает пробка шампанского.       -У баронессы и правда что-то есть?       -Ты же говорил о «недостойном».       -Но не говорил, что отказываюсь от помощи, - звенят бокалы, скрипит ножками по полу столик. - Ну что, за будущую победу?       -Только если ты настаиваешь. Тост?       -Все говорят «Куй железо, пока горячо!», а что делать, если оно начинает греться только в процессе? Использовать бластер…       ***       Клодиус устало опирается на дверной косяк, чтобы оглядеть комнату. В ней всё так же, как и раньше, только теперь вместо размеренного бормотания молитв и бесконечного дыма благовоний запах лимона и тиканье часов. Принц проходит чуть дальше, осматривая свои владения будто в первый раз, несмело признавая важность этого события. Он вернулся домой, теперь до момента окончания Испытания у него будет время как следует подумать над возвращением в Орден или отказом от пути веры ради мирской жизни. Все эти дни он будет слушать только себя и никого другого, ведь кто ещё может быть настоль же честен?       На балконе, одиноко притулившись в центре столика на витых ножках, стоит бутылка, прижатая ей записка словно трепещет на ветру и даже извлечённая - так и норовит вырваться из пальцев, уносясь в небо. Клодиус гладит пальцами ровные строчки, выдавленные в бумаге чем-то острым, и мысленно проговаривает про себя «Помни о Солнце и его Духах». Это почему-то успокаивает намного лучше, чем раньше.       Словно он знает правду и может сам управлять происходящим.       Словно он действительно был выбран Солнцем для того, чтобы нести Его Свет.       Кончики пальцев скользят по горлышку бутылки без опознавательных знаков. Что это – яд или лекарство на случай внезапной болезни? И не всё ли равно, если он всё равно никогда не решится открыть эту бутылку?       В коридоре кто-то стучит тяжёлыми сапогами. Спустя секунду в комнату врывается Энстакс, взмыленный, но отчего-то довольный.       -Я знаю какое будет первое испытание! – бросает он вместо «доброе утро».       Клодиус улыбается.       Удивительно, как много можно успеть, если подняться до рассвета.