Silly

             Комнату наполняет желтоватый свет гирлянд. На улице уже темно и вовсю горят фонари. За окном падает лёгкий пушистый снег. Всё это вместе — лёгкая метель, горящая гирлянда, которой завешено окно, и полумрак помещения создают атмосферу рождественской сказки. Особенно если учесть, что на тумбочке слева возле стены стоит самая настоящая ель, переливающаяся цветными огнями — искусственная, правда. Небольшое деревце со звездой на макушке. На ней видны игрушки — аккуратно помещенные между ветвей фигурки аниме-героев. Однако в эту рождественскую атмосферу вмешивается кое-что совершенно ей не принадлежащее.       Комната гремит басами — слышны адские вопли, гитарные рифы, удары ритм-секции — в этом есть что-то животное, в этой песне, в том, как вокалист дерёт глотку, какой, в конце концов, смысл стоит за всем этим.

      Kill, Fuck, Die — all ya get from life's!       Kill, Fuck, Die, yeah you're gonna die!

             — Кил, фак, дай!       Девушка с длинными распущенными волосами, оттенком в розовый блонд, с улыбкой до ушей, сидит посреди огромной кровати, застеленной красным пледом. Она одета в розовый спортивный костюм с капюшоном и завязками. Её пальцы на правой руке сложены в козу, она трясёт головой и иногда подпевает главному мотиву песни:       — Кил, фак эн дай!       Рядом с ней, улёгшись на подушку, лежит брюнетка с отчетливыми веснушками на лице. На ней короткие джинсовые шорты и майка защитной раскраски, в руках она держит книгу. Она читает, неторопливо перелистывая страницы. Кажется, света гирлянд ей достаточно. И её не очень волнует, что кровать ходит ходуном из-за того, что блондинка чуть ли не прыгает в своём музыкальном исступлении. Слышен отчётливый скрип. Наконец, песня заканчивается. Блондинка поворачивается на соседку и тыкает её в бок.       — Ну, скажи, классно же?!       Брюнетка меланхолично перелистывает страницу.       — Что-то в твоём стиле, сестра.       Блондинка складывает руки на груди.       — Муку, чтоб тебя! Я, значит, делюсь дерьмом, которое мне нравится, а ты!..       Брюнетка снова перелистывает.       — В этой песне слишком много Джунко.       Блондинка расплывается в улыбке.       — Да, она такая… стоп, — она моргает. — Это сейчас был комплимент или наезд, свинья?       Брюнетка ничего не отвечает, игнорируя вторую девушку. Та фыркает.       — Эх, Муку-муку. Вот всё у тебя не как у людей!       — Это и к тебе же относится, сестра.       Блондинка дёргается. Моршится.       — Сволочь ты, Муку-чан. Ладно, поставлю что-нибудь полегче, договорились!       Она тянется к телефону, сгребает его в руки и начинает водить по нему пальцами.       — Так-так-так… где-то у меня было…       Брюнетка же в это время берёт в руки свой телефон и проверяет время: одиннадцать часов вечера и сорок минут.       — Командир, объект стратегического назначения скоро будет запущен из ядерной шахты.       — М-м, это хорошо… Что? — Джунко моргает. — Муку, какой к чёрту объект?!       Брюнетка позволяет себе улыбнуться уголком губ.       — Торт, разумеется.       — А, этот. Ну да. Блин, хорошо что ты за временем следишь! Сестрёнка прям тебя ненавидит за это!       Джунко тыкает в Мукуро кулачком. Снова утыкается в телефон.       — Так. Где у нас это было?.. А, во. Вспомним молодость, — она хихикает.       Из колонок доносится что-то протяжное и чуть противное. Мукуро замирает, вслушиваясь во вступление. В скором времени оно сменяется пением. Низкое, женское, не на английском. Французский. Мукуро знает французский — один из десяти языков, которые есть в её памяти, включая, разумеется английский. Поётся, кажется, от женского лица, обращение к парню. Что-то на тему того, что он постоянно обманывает возлюбленную, а она ему верит снова и снова, почему-то.       Джунко двигает пальцами ноги в такт музыке. Покачивается, мечтательно прикрыв глаза.       — Ну, как тебе?       Музыка нравится ей. Во всяком случае, она не гремит, она не пытается раздавить твой мозг тяжёлым битом. Словом, приятно. Мукуро сомневается, что Джунко понимает текст, иначе бы уже отпустила комментарий или два — её сестра не умеет держать рот на замке, в принципе. Она ещё раз пропускает текст через себя, затем вдумчиво произносит:       — Мукуро нравится. Странный выбор для тебя, сестра.       — М-м, это ещё почему?       — Обычно обманываешь ты, а не тебя.       Джунко моргает. Хмурится и тянется к Мукуро. Нависает над ней.       — Так, я поняла, что ты что-то поняла, чего я не поняла. Муку?       Мукуро скашивает на неё взгляд.       — Женщина поёт, что она настолько любит, что готова простить любую ложь, сестра.       — Там и правда поётся такое дерьмо? Э, — Джунко морщится, затем садится обратно. — Чёртовы французы, нихрена их не понимаю. Но скажи, что песня классная, а? Такой секс. Я бы ей всосала.       Мукуро вздыхает — почему у Джунко всё обязательно сводится к одному и тому же? Кажется, за время разлуки они успели стать слишком разными людьми — в частности, Джунко из просто невыносимой младшей сестры выросла в ещё более невыносимую, только теперь ещё и пошлую. Она ненавидит Джунко. И любит. Хм, учитывая, что одно, это другое, а другое, это одно, она испытывает обе полярности? С сестрой нельзя быть ни в чём уверенной до конца.       — Песне или певице?       Джунко замирает. Смеётся.       — Чёрт, Муку. Ну ты!       Прикрывает рот и фыркает носом. Тем временем песня заканчивается. Слышен писк с кухни — кажется, это духовка. Джунко дёргается, затем одним прыжком спрыгивает на пол.       — Жди меня, Муку-чан!       Она быстро исчезает в дверном проёме. Мукуро садится прямо, после чего тоже спрыгивает на пол, но на этот раз она идёт в сторону длинного стола, приставленного к правой стене, как раз под телевизором. Она выдвигает один из ящиков и запускает руку внутрь. Оттуда вытаскивает небольшой свёрток в белой бумаге, плотно перевязанный лентой. Мукуро возвращается на кровать и прячет его к себе под подушку. Вовремя: как раз возвращается Джунко, очень довольная. С перемазанным в шоколаде ртом. Она облизывает губы.       — Я это, форму облизала, да!       Мукуро качает головой: поставили волка овец охранять. С другой стороны, если заменить его на Джунко, легко представить, что уже через месяц овцы кровожадно принесут хвостатых в жертву — её сестра настолько странная. В случае торта, Муку бы сказала, что стоило бы ожидать какой-то подставы. Банально перец или гвозди. Или ещё что-то. С другой стороны, они вроде договорились, что еда — священна. И тот, кто посмеет на неё покуситься, будет страдать. Вроде, Мукуро достаточно чётко выразилась, что вышибет Джунко мозги из револьвера, если та попробует нарочно испортить её трапезу, как иногда бывало в их первые дни сожительства. Кажется, Джунко выучила урок, после того как Мукуро на самом деле засунула ей в рот пистолет и щёлкнула предохранителем. Сестра тогда ещё пару дней после не лезла к ней и вообще вела себя прилично.       Мукуро часто думает о том, что многие вещи вообще не изменились со времён их детства.       — Ща, немного постынет, притащу. Всё будет чики-пуки! — умывшись тыльной стороной ладони, произносит Джунко.       Она проверяет телефон.       — О, почти полночь! Скоро-скоро! — Джунко потирает руки. Замирает и поворачивается. — Ты будешь пить, Муку?       Та качает головой.       — Нет.       — Блин, я чё, за двоих должна бухать? Э, — высовывает язык. — Это уже алкоголизм. А чё будешь?       — Что-нибудь на твой выбор. Без алкоголя.       Джунко расплывается в ухмылке.       — И без шуток, Джунко.       Та хмурится.       — Блин, даже подколоть не дала, сволочь!       Мукуро прикрывает глаза.       — Уксус — это не смешно, Джунко. Бензин — тоже.       Джунко отводит взгляд в сторону.       — Меня что, так легко спалить? Старею!       Спалить? Джунко допустила очевидную ошибку. Муку усмехается.       — Да, ты должна хорошо гореть, сестра.       — Да я вообще горячая су… — Джунко останавливается на полуслове. Медленно поворачивается на Мукуро. — Ты, мелкая дрянь! — в её голосе, между тем, слышно восхищение.       Мукуро пожимает плечами.       — Я старше тебя, Джунко.       Джунко показывает язык.       — Ой, тоже мне взрослая сука. И вообще, кто давал право меня троллить? Это моя преференция!       Мукуро вздыхает.       — Надеюсь ты не забыла, что это общий день рождения? Наш.       Джунко отмахивается.       — Ну, да, твой и мой. Думаешь, я такая сука, что испорчу себе праздник? — она хмыкает и нагло смотрит на неё.       Мукуро отвечает Джунко тяжёлым немигающим взглядом — как раз именно потому, что это их общий день рождения, она внутренне не может избавиться от ощущения грядущей подставы.       Джунко уходит на кухню, а спустя пару минут возвращается оттуда с литровой бутылкой холодного сладкого чая и двумя кружками без ручек, одна сложенная в другую. Разливает по ним напиток и плюхается на кровать. Протягивает вторую Мукуро. Та медленно присаживается рядом и в первую очередь нюхает — пахнет как и полагается. Делает пробу. Вроде и на вкус.       Джунко смотрит неё, улыбаясь.       — Ну что, подставы не обнаружено?       Мукуро качает головой.       — А я говорила, глупая Муку! — Джунко легонько щёлкает её по носу. — Я не та, что была раньше, — ухмыляется. — Я уже выросла из той наивной сучки, которая просто плакала и требовала к себе внимания.       Мукуро, смотря на Джунко, думает, что, всё-таки, нет. Но разубеждать не собирается.       — Теперь я сама могу устроить праздник. Например…       Внезапно с лица Джунко сходит вся наглость и гонор, заместо того уступив место смущению. Метаморфоза такая резкая, что Мукуро не может не ожидать, что сейчас сестра в очередной раз что-то выкинет. И она не уверена, что ей это понравится.       — Я люблю тебя, Муку.       Её сердце пропускает пару тяжёлых ударов. Она не уверена, что сестра имеет в виду. Потому что, зачастую, она говорит одно, имеет в виду другое, а потом выясняется, что это было что-то третье. В частности, у них есть маленькая игра-договор — когда они говорят, что ненавидят друг друга, это означает высшую степень любви. Когда напротив…       Однако то, как Джунко произнесла эту фразу, наводит мысли о том, что она воспользовалась прямым значением. Однако, учитывая контекст…       Мукуро чувствует панику.       — С-сестра? — пищит она.       Джунко берёт в руки кружку и грустно смотрит в пол.       — Я так ненавижу себя, Муку. Ты просто не представляешь, насколько сильно я ненавижу каждую часть себя.       Она тянет за кожу запястья.       — Это тело. Я сама. И мои грехи…       Она прикрывает глаза.       — Порой я просто хочу закрыть глаза и умереть, Муку.       — Н-не говори так, сестра!       Джунко смеётся.       — Муку-муку, наивное ты дитя. Поживёшь с моё…       У Мукуро дёргается бровь.       — Сестра, мы одного возраста.       Джунко машет рукой.       — У тебя нет моей жизни за спиной, Муку. И нет моего опыта.       — Как и у тебя — моего.       — Муку, харе сбивать с мысли! — Джунко недовольно косится на Мукуро. — Я вообще-то хочу сказать что-то настоящее, мля.       Мукуро, чувствуя дрожь, медленно кивает. Она ещё меньше понимает, что происходит, ей не нравится, что её сестра говорит, и вообще, ей страшно. Вполне возможно, у Джунко сейчас одно из «этих» настроений, и по итогу придётся её связать, накачать таблетками и оставить валяться до утра, пока не придёт в чувство.       Джунко хмуро смотрит на Мукуро.       — Вот зуб даю, — мрачно произносит она, — ты опять думаешь о том, что я поехала и меня бы надо того, успокоить?       Мукуро молчаливо отводит взгляд в сторону. Джунко фырчит.       — Сволочь ты, Муку. Ненавижу. Так вот…       Джунко придвигается к Мукуро и кладёт голову ей на плечо.       — Ты ведь на самом деле мой самый дорогой человек, Муку. И пусть ты заноза в жопе восьмитысячного левела, — Джунко поднимает взгляд. — Я люблю тебя, Муку. Люблю как люблю.       Мукуро чувствует, как её сердце пропускает множество гулких ударов. Кажется, она начинает задыхаться, чего у неё не было давно.       — Дж-жунко…       Та причмокивает губами.       — Но ты такая глупая, Муку. Глупая, глупая тупая сестра.       Мукуро не уверена, комплимент это или оскорбление, но ей явно не до этого. Голова сестры довольно тяжёлая и горячая. Она пахнет запахом душа и табака — кажется, полчаса назад уходила смолить.       — Муку, ты ведь за меня умрёшь, если я попрошу?       Мукуро медленно качает головой.       — Да, сестра.       Джунко вздыхает и прикрывает глаза.       — А если эта просьба — самая тупая вещь, которую только можно сделать в этом мире?       Мукуро вздыхает. Сестра опять включает в себе философа, кажется. Её это бесит, откровенно. Она солдат, прежде всего, а уже потом всё остальное. А Джунко — гражданская. И ей не объяснить ту разницу, которая пролегает между этими мышлениями. Приказ — это приказ. Ты можешь не понимать его смысл, ты можешь осознавать, что умрёшь, выполнив его, но приказ остаётся приказом. Это высшая инстанция, точка. И Мукуро понимает, что здесь скорее она странная, чем Джунко, но она и не против. Пока она рядом со своей богиней, даже смерть не так страшит её. А Джунко пытается в ней найти своё отражение, но не находит. Да, они сёстры, близняшки, они во многом настолько похожи, что различия во внешности кажутся шуткой природы. Но они разные, на самом деле. И сестра этого до сих пор не может понять. Или принять, что хуже.       — Значит не отдавай таких тупых приказов, сестра.       Джунко морщится.       — Вот всё в тебе кайфово Муку, но солдафон.       Мукуро прикрывает глаза.       — Мы живы только потому, что я — это я.       — А я — это я, — Джунко хихикает и грустно улыбается. — Но знаешь, это больно, Муку. Я ведь на самом деле люблю и ценю тебя. Хотя я та ещё самовлюблённая шкура, будем честны.       Джунко прикрывает глаза.       — И поэтому именно сегодня я хочу сказать, Муку. Твоя сестрёнка тебя любит. И если понадобится, уебёт ради тебя целый мир.       У Мукуро создаётся чёткое ощущение, что Джунко или накачалась алкоголем (против чего говорило отсутствие запаха), или приняла наркотики — но их сестра ненавидит по какой-то причине. Вариант связать и дать нейролептиков резко вырос в привлекательности.       — Вот дерьмо, — смеётся Джунко и выпрямляет голову. Грустно смотрит в серые глаза Мукуро. — Я тут ей душой ссу, а она думает, что я крышей еду. Эх ты, Муку.       Она откидывает голову.       — Я так одинока, Муку. Я ебать как одинока. Ладно! — Джунко отряхивает головой и снова расплывается в улыбке. Поднимает кружку. — За тебя и меня, Муку. С днём рождения нас.       Мукуро вздыхает.       — Технически, сестра, оно уже было четырнадцать дней назад.       Джунко морщится.       — Слушай, какая разница, в чей канун рождества справлять? У меня от католического изжога. Так что иди нахуй. А вот сегодня… — она расплывается в улыбке. — А вот с сегодня у меня только хорошие воспоминания.       Мукуро качает головой. Идея перенести день рождения на ту же дату, но по другому календарю — ещё одна из странных идей Джунко. В любом случае, она решает поддержать тост. Они чокаются.       — За нас, сестра.       — Наше здоровье, Муку. И пусть… — Джунко облизывает губы. — И пусть мы будем успешны во всём, что мы делаем. За нас!       Она залпом опустошает свою ёмкость. Мукуро присоединяется. Джунко ставит кружку на кровать и поднимается. Мукуро успевает подхватить ту, пока она не скатилась — посуду Джунко бьёт на раз-два.       Мукуро садится прямо, складывает руки на кровати. Ей интересно, что же такого особенного в этом пироге, который Джунко мучает уже полвечера, с матом, воплями и ворчанием. Джунко научилась готовить за годы их разлуки, и даже неплохо. Но, во-первых, она слишком ленивая, чтобы заниматься этим постоянно (и при случае всегда покупает готовую или заказывает доставку). А во-вторых — она все ещё Джунко, её сестра, её личное стихийное бедствие, то есть пойти не так всё может в любой момент. Торт, как кажется Мукуро, проявил достойную выдержку, если он смог пережить её сестру.       Наконец, в проёме двери виднеется огонёк. Дверь раскрывается полностью.       — А вот и тортик, Муку!              — Ну, дождалась, жопа?       Джун, привстав на стуле, поворачивает голову на Эрику. В полумраке комнаты (свет погасили ради этого момента), её лицо, освещённое огнём от свечей, кажется совсем не таким, как при свете дня или ламп. Не хуже или лучше, просто другое. Она кивает, затем снова переводит взгляд на свечки.       Их три. Три маленькие тонкие цветные свечки. Запах свечей смешивается с шоколадным духом торта и вызывает такое лютое желание сожрать его, что если бы не полагающиеся ритуалы — Джун бы уже сидела и вопила, чтобы ей положили её кусок. Но она сдерживается — потому что задувать свечи, как ни парадоксально, ей нравится.       Все эти загадочные тётки со странными именами собрались сейчас полукругом вокруг стола и, улыбаясь, следят за её действиями. Пайсис хмыкает.       — Время загадывать желания, Джун.       — Желания? — тут же подбирается девочка.       Джеми кивает и хмыкает.       — Ага. Представляешь себе что-нибудь крутое, зажмуриваешься и задуваешь свечи!       Джун моргает. Она даже не помнит, когда в последний раз у неё было что-то такое. Кажется, это случилось в одну из тех дерьмовых днюх с Муку. Чёртова Муку, вечно всё портит. Кажется, они тогда подрались из-за того, кто будет задувать.       Джун еле сдерживается, чтобы не поморщиться — воспоминания о сестре — то ещё дерьмо. Навряд ли есть кто-то, кого она ненавидела бы больше. Не, только если мать, но та уже в могиле, а мёртвых бестолку ворошить. Сейчас праздник у Джун, то есть у неё, и она собирается чертовски им насладиться!       — Чё задумалась, мелкая?       Эрика треплет ей голову.       — Давай, задувай и будем уже уплетать стряпню Торус.       Пайсис хмыкает.       — Не торопи, Эри, пусть загадает как следует.       Джун внимательно смотрит на свечи и подаётся вперёд. Она серьёзно задумывается. Что бы она хотела в этой жизни?.. Шизосиськи что-то говорили о том, что она может стать тем, кем захочет. А кем бы она хотела стать?..       Эрика качает головой.       — Ну нагрузила её, Пайсис. Где моя Джун, которая первая по жратве?       Джун возмущённо открывает рот. Вирго вздыхает.       — Эри, не надо. А то она сейчас задует ненароком.       — Ладно, ладно. Только не тормози, ок, Джун?       Джун поворачивает голову и снова смотрит на Эрику. Она улыбается, своей фирменной наглой улыбкой, которая такая самодовольная и даже самодостаточная. Просто по ней одной можно сказать, что да, это, блядь, Бакуя Эрика. И она, блядь, не останавливается на полпути — собственно, что-то такое она ей однажды и выдала.       Эрика очень классная. Она сексуальная, она хорошо выглядит, она владеет собой, голосом, телом. Она настолько крута, что Джунко, на полном серьёзе, ставит её на один уровень с Данте из DMC. Да, у неё нет пафосных пистолетов, нет плаща и выбеленных волос, но тогда, когда Джун валялась в отключке на помойке, она на самом деле была готова к тому, что её жизнь закончилась. Геймовер, лайфпоинты на нуле. И она помнит, как она возненавидела своё заключение, эту тётку, противную Тае. И ей всё ещё обидно, что Эрике достаточно пары ловких движений и нежных слов, чтобы она растеклась на диване, мурча. Эрика настолько во всём её превосходит, что Джун на полном серьёзе не отказалась бы стать Эрикой.       Потому что быть кем угодно лучше, чем ей, Сукой. И если у неё на самом деле есть выбор…       Эта мысль её поражает. Стать Эрикой. Да, это её желание. Она хочет стать Эрикой!       Джун подбирается и серьёзно смотрит на свечи. Это желание, при всей внезапности его осознания, полностью захватывает её воображение. Она уже видит, как она, вся на стиле, наглая, дерзкая, показывает этому миру, почём она стоит. Эрика говорит, что она может трахнуть мир, если потребуется — и Джун очень хочет уметь так же. Да, с Эрикой не забалуешь, а то, чему она пытается её учить, редко даётся с первого раза — после сеансов улыбок хочется запустить в неё чем-то потяжелее. Или сделать ещё какую гадость.       Вот только Эрике все её выкрутасы были по барабану. Ведь она видела, прямо сегодня, что значит на самом деле разозлить Эрику. В её же случае достижением было, когда её привязали кровати и сунули тряпку в рот.       Воспоминание колет стыдом — как назло, Эрика ещё и сильнее её, что обидно. Она вроде и не выглядит как человек уж очень физически сильный, даже напротив, но когда Эрика хотела оказаться сверху, чтобы доказать своё превосходство, она оказывалась.       — Я хочу стать как ты, Эрика!       — Э? — вздрагивает собственно Эрика. — Что?       Джун задувает свечи. Комната погружается в темноту.