Бесконечный лабиринт.

      В Штадтвонде была особенно ненастная погода. Всё утро шел дождь, из-за чего улицы города покрылись лужами и слякотью. По водосточным трубам домов звонко журчала вода, которая в конце своего пути поступала в, пропускающие сквозь себя лучи солнца, водостои. С молодых дубов и клёнов падали золотые, бордовые и рыжие листья. Некоторые из них уже так вымокли, что прохожие чуть ли не поскальзывались, проходя по дороге. А прохожих было очень много, ведь, несмотря на дождь, в Штадтвонде, как и всегда, продолжала кипеть жизнь. Город в час пик сами жители нередко называли «муравейником».       Удивительно, как такой некогда мелкий и тихий городок, превратился в почти мегаполис. И не менее удивительно то, как он изменился внешне: почти все маленькие желтые домики перекрасили в строгий серый цвет. Они хороводом окружили рыжеволосого юношу, который усердно перешагивал лужи, постоянно поправляя свой переполненный дипломат. Помимо сумки парень нес папку с бумагами, которая так и норовила выпасть из рук. Парень выглядел раздраженным, пыхтел и ругался.       — Лоренс, здравствуй!       Рыжий юноша пошатнулся, резко замолчал и увидел рядом с собой парня с черными зачесанными волосами и солнцезащитными круглыми очками. На нем был на первый взгляд простой черно-белый костюм, но присмотревшись можно было узнать в нем работу известного дизайнера.       — Ага, привет, — Лоренс нахмурил брови, — извини, нет времени.       — Я тебя еле догнал.       Брюнет последовал за Лоренсом, продолжая громко говорить:       — Можно я с тобой пойду?       — Хён...       — Пару фотографий для прессы, прошу, — резко перебил Лоренса приятель.       — Сколько можно уже?!       Лоренцо закатил глаза и глубоко вздохнул – Хён всегда раздражал его своими предложениями. Да и Лоренс ненавидел фотографироваться, хотя обладал яркой запоминающейся внешностью, благодаря огненно-рыжим густым волосам. Кроме того, юный политик впечатлял толпы своей уверенностью, которая всегда читалась на его молодом веснушчатом лице. Он мог бы стать кем угодно: у него были обаяние, острый ум, харизма и отличное образование. Лоренс окончил юридический факультет с отличием, ему пророчили место в министерстве или даже в императорском суде. Однако он выбрал другой путь.       Лоренс помогал бедным и обездоленным, защищал их права в суде. Потом писал статьи, критиковал музыкантов, разоблачал коррупционеров и чиновников. Будучи «революционером по сознанию долга» он заполучил репутацию весьма известного активиста. Конечно, находились и те, кто был плохого мнения о Лоуренсе и называли его выскочкой. Сейчас это было уже в прошлом.       — Куда ты так бежишь? Я за тобой немного не успеваю, — ускоряя шаг сказал Хёну.       Лоренс даже не посмотрел в сторону собеседника и продолжал идти, постоянно поправляя вещи. От него пахло клубничной жвачкой, словно этот запах уже въелся в кожу и стал его частью.       — Так много материала можно сделать! Постараюсь в этот раз как можно быстрее отправить в редакцию.       — Ага.       Лоуренс попытался ускориться и обогнать надоедливого знакомого, но у него не получилось. Лужа под красными кедами громко шлепнула, и всплеск воды охватил чистые прямые брюки.       Неприметные дома с белыми балконами сменялись друг на друга вокруг рыжеволосого парня. Дипломат продолжал выскальзывать из рук, луж становилось больше, и юноша начинал злиться, еле сдерживаясь, чтобы не сорваться на фотографа, который надолго привязался к нему.

***

      «Дункльрейх - тюрьма народов»       «Свобода или смерть»       «Верните Империи разум»       Маслом нарисован живописный плющ, пробивающийся сквозь трещину в бетонной стене. «Растет…»              Шахматная доска. Все фигуры черные и расставлены хаотично: некоторые перевернуты, некоторые сломаны пополам, некоторые лежат на боку. «Чья партия?»              Темный, мрачный горизонт, над которым тонкая медная полоска света. Никаких других деталей. «Скоро»              Толпа стояла на центральной площади города, выложенной морозно-серой брусчаткой в виде круга. Площадь сегодня напоминала бурлящий котел. Там скандировали лозунги, кричали, размахивали плакатами, между которых едва проглядывали серые фасады окружающих зданий. Хмурое небо против воли выступало отражением, а в воздухе застыл едкий запах незнакомцев и бензина.       Мелкой шторой заморосил противный дождь. Лоренцо пробирался сквозь толпу, раскачивая бордовым зонтом во все стороны. Он направлялся к импровизированной сцене, сколоченной из ящиков. Его набитый дипломат все больше казался непомерно тяжелым, и какое-то неприятное предчувствие мучило его душу. На сцене уже выступал оратор, и его голос усиливался хрипящим микрофоном. Он говорил о несправедливости и о коррупции, которая поглотила гниющую империю. Юноша продолжал толкаться между замершими митингующими, поэтому речь он слушал не так внимательно, как ему хотелось бы.       Наконец, Лоренс занял свое место у сцены, готовясь к своему выступлению. Он понимал, что сегодня решается многое. Когда пришла его очередь, Лоренцо поправил красный в диагональную полоску галстук, сглотнул и морально приготовился к речи. У кафедры Лоренцо немного смутился, оглянул толпу и начал говорить:       — Здравствуйте, дорогие слушатели, — он сделал волнительную паузу, — В первую очередь хотел бы поблагодарить вас за присутствие здесь. Ваше неравнодушие к судьбе империи вызывает уважение. Она действительно находится в наших с вами руках, только мы вольны сделать наше государство лучше или хуже…       Внезапно, сквозь шум толпы пробился отдаленный нарастающий гул, и Лоренс нахмурился, пытаясь понять, что происходит. Другие тоже услышали этот звук: на лицах стало проступать беспокойство, глаза бегали оглядываясь, а плакаты волнительно опустились. Тревожный звук становился все ближе, словно хищник догонял свою жертву. Но хищник был не один.              И тут они появились. Целая стая.       Сначала – блеск начищенных ботинок и грохот по брусчатке. Потом черные бронежилеты и шлемы. И наконец, блестящие плащи, обволакивающие высокие тела и фуражки с серебряными кокардами и эмблемами.       Легионеры. Символ власти, символ силы, символ подавления.       Шеренга за шеренгой они неумолимо надвигались на площадь, отрезая всех от путей к отступлению. Их лица были исполнены ледяной строгостью и суровостью империи. В руках они держали зловеще блестящие дубинки, щиты, оружия. Каждый, кто стоял на площади, чувствовал, как со звуками шагов приближается боль и безысходность.       На мгновение воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь грохотом приближающегося кошмара. Кровь застыла в жилах, холодный страх ледяной волной ударил по лицам митингующих. Затем толпа взорвалась дикими криками ужаса и воплями отчаяния. Все пытались бежать, толкались, падали, словно обезумевшее стадо. Они боялись, но выбраться из сгустившейся толпы казалось совершенно невозможным. Легионеры, словно хищники, моментально окружили площадь стальным кольцом. Раздался первый, ошеломительный удар дубинкой. Затем второй, третий… Они обжигали конечности, и отчаянные до хрипоты крики становились громче, сливаясь в единый вой сопротивления. Началась давка. Зонты ломались, плакаты рвались, редкая кровь брызгала на серую брусчатку; в стороны летели вещи, зубы, одежда. Дубинки со свистом рассекали воздух и властвовали на площади, устанавливая закон и жестокий порядок.       Лоренс, потерянный в обезумевшей толпе, оттолкнул от себя какого-то мужчину и упал, споткнувшись о валявшийся полураскрытый черный зонт. В следующую секунду на него обрушился град ударов.       Революционер всегда носит клеймо смерти как мишень на своем лбу. Всю свою жизнь он беспощаден для государства, особенно для сословно-образованного общества и интеллигенции. Бешенство опьяняющей идеи революции отравляет его разум, заставляя вести тайную или явную, но непрерывную и непримиримую войну с властью, зубами вырывать свое право на свободу и жизнь, когда повсюду мерещится смерть.       И вот, мир померк, а площадь залилась всепоглощающим хаосом. Плач, крики, стоны переплелись в ужасающий гремящий гул, раскалывающий пространство. Искаженные от страха лица мелькали, сливаясь воедино в полотно живого кошмара. Полиция методично и беспощадно зачищала площадь. Усилившийся дождь смывал свежую кровь в водостоки, пытаясь замести следы.       Вечер опустил свои гнедые крылья на Штадтвонд. Площадь опустела так же внезапно, как и наполнилась. Легионеры увели задержанных, скрученных и окровавленных, в черные фургоны. Всех, кто был замечен на площади, всех, кто выказывал недовольство, всех, кто представлял хоть малейшую угрозу власти. Снова шепотом расползлись по улицам слухи о смерти свободы.       Сознание возвращалось к Лоренцо мучительно медленно, голова раскалывалась, а перед глазами застыла непробиваемая пелена ужаса. Еле отдышавшись, за углом старого полуразрушенного дома, Лоренс вглядывался в темноту позади себя. Там стоял Хён. Они оба шокировано смотрели друг на друга, прокручивая в голове минувшие события и пытаясь осознать ту безумную бурю, которая привела их сюда.       Солнце зашло за горизонт, и на город опустилась ледяная тень. Асфальт поглотил полупрозрачные крупные лужи, и те исчезли с дорог. На дорогах резкой вспышкой загорелись желтые фонари. Пустынные улицы стихли, и даже двое давно знакомых приятелей неловко молчали. Это был не первый раз, когда им чудом удалось сбежать во время разгона митинга. Далеко не все в «Новой искре» избежали жестокости легионеров.       – Я видел, как они схватили Бэллу, – в голосе Хёна слышалась горечь, – она даже ничего не успела сказать…       Лоренцо молчал. Хён буркнул себе что-то под нос и остановился на пустом перекрестке, вырезанном из тьмы конусами света фонарей: — Это не может так продолжаться, – вдохнул он, – нужно что-то менять. Его слова звучали решительно, Лоренс же хоть и остановился, но растерянно смотрел по сторонам словно Хёна здесь и не было. Небольшие, разбитые вдребезги черные облака медленно плыли по небу поодиночке. В окнах домов отражалась угасающая дымка заката, которая уходила куда-то вдаль за горизонт, скрытый за серыми силуэтами домов и фабричных труб. Тьма все сильнее охватывала город, перекрывая тому кислород. Хён с раздражением прошипел: — Среди нас точно есть подсадной! Это не подозрение, мы оба ведь знаем, кто это.       Говорить о такой мысли на улицах было опасно — у них тоже есть уши, жаждущие донести власти каждый шорох. Лоренцо бросил на приятеля острый взгляд с укором, приподняв бровь:       — Этот вопрос поднимался уже много раз. Мы все сомневаемся друг в друге. Но что мы можем сделать? – он замолчал, собираясь с мыслями, – Подозрения – это то, что может разрушить нас изнутри.       Хён вспыхнул, очнувшись от страха:       — Но где мы, там и легионеры. Ты же лидер, может, пора уже что-то предпринять? Если не ты, то кто?       Лоренцо нахмурился и сжал в руке дипломат. Напряжение сковало его, но он старался держать себя в руках.       – Ты боишься.       – А ты? – вспылил Лоренцо, – Может, это ты боишься правительства? Боишься потерять то немногое, что от нас осталось? Боишься бороться за свободу? Фотограф обиженно фыркнул в ответ, развернулся и пошел прямо, переходя пустую, отражающую слабый свет дорогу. Лоренцо остался стоять ошеломленный. Он провожал взглядом друга, которого уже не мог держать рядом.       Домой Лоренцо шел в тяжелых раздумьях, сознание переполняли мысли о произошедшем на площади. Они привели Лоренцо в глубокое отчаяние, отчего появилось непреодолимое желание отравиться табаком. Как раз кстати на глаза попался круглосуточный магазин. Не раздумывая, Лоренс спустился по старой пожелтевшей лестнице и зашел внутрь. В помещении, где слабый свет тусклой лампы освещал печальные ряды товаров, не было ни одного посетителя, что было совершенно неудивительно для такого позднего времени.       — Добрый день, пачку «Бристоль», — сказал Лоренцо еще с порога. Продавец долго копался по полкам в поиске необходимого товара. В бородатом молодом парнишке политик не узнал прежнего продавца. Молчаливый кассир положил на стол пачку папирос, Лоренс забрал ее и удалился.       Благоверную тишину вечернего города прерывали крики галок, которые собирались стаями для поиска ночлега. Слабый ветер разбивал в воздухе след от папирос. Лоренцо шел и затягивался дымом, который обманчиво успокаивал трепещущие нервы. Тяжелый дипломат в руке теперь казался не таким тяжелым, даже с кое-как запиханной внутрь папкой. Улица становилась все уже, а темнота казалась плотнее. Лоренс решился пройти дворами, чтобы поскорее добраться домой. Дорога становилась всё менее знакомой. За углом одного из серых домов парень докурил и остановился у незнакомого подъезда с громадной лестницей и печальным козырьком, чтобы потушить папиросу об урну. Он понял, что заблудился. Легкая тревога переросла в сомнительную панику, и Лоренцо настороженно оглянулся по сторонам, оказавшись в лабиринте серых стен и ночных теней.       В это время в безлюдном парке, на голубой скамейке сидел юный фотограф. Его круглые очки висели на кармане рубашки, поблескивая под фонарным светом. В руках у него был фотоаппарат. Парень пристально смотрел в него, удаляя снимки один за другим. На его сапфировых глазах наворачивались прозрачные слезы страха.       Он удалял последние фотографии, пытаясь избавиться от навязчивого, пагубного чувства отчаяния.