Уроки любви

«Что имеем — не храним, потерявши — плачем». Беспощадную справедливость этой поговорки Риан ощущал всё острее с каждым проведённым в Бездне днём. Шахта не идёт ни в какое сравнение с командорскими покоями, а спальный мешок — с широкой и мягкой кроватью. Полное отсутствие уединения и привычных удобств всё сильнее раздражало, до невозможности обостряясь ночью. Он так и не научился засыпать под богатырский храп Сиилы, к которому теперь добавились стоны, проклятия и рычание Тревера, расположившегося рядом с Зосилем и, по сути, под боком у Риана. Иногда в эту какофонию вливались сдавленные женские рыдания — кому из освобождённых аазимарок снова снился кошмар, или чьё-то неразборчивое бормотание. Всё это вместе взятое, вкупе с неудобной твёрдой лежанкой и спёртым тяжёлым воздухом превращало каждую ночь в настоящую пытку. Исключением были те, в которые Риан, вымотавшись за день, просто отрубался, едва забравшись в спальник, но их было до обидного мало. Не стала такой и сегодняшняя, правда, на сей раз не по вине соратников. Не позволил уснуть и хоть ненадолго сбежать от опостылевшей реальности хаос, творящийся внутри. После провального визита в демонический бордель он разбушевался ещё сильнее, хотя казалось бы — куда уж больше? Злость на себя бурлила, словно ведьмин котёл, грозя вот-вот сорвать крышку самообладания и выплеснуться наружу смрадным пузырящимся потоком. Попытки выбросить из головы треклятый бордель и Рокхорна провалились одна за другой, а сон сбежал на другой конец Бездны. Каждый посторонний звук бил по натянутым нервам, и всё сильнее хотелось двинуть себе в морду за непростительный идиотизм. И куда делись его хвалёная дальновидность и умение просчитывать на несколько ходов вперёд, не раз выручавшие прежде? Неужели их тоже поглотила сила, снизошедшая на него в Сером гарнизоне и превратившая обычного наёмника в «избранника Небес»? Впрочем, в этом Риан сомневался всё сильнее. Слишком хаотично-непредсказуемой была эта самая сила и позволяла вытворять такое, от чего у Иомедай и прочих светозарных лордов случился бы святой обморок. Небеса законопослушны и добры до тошноты и будь эта сила такой, Калистрия давно отвернулась бы от него, а этого пока что не случилось. Сладостное Жало была по-прежнему рядом, Риан ощущал её незримое присутствие и одобрение не только расправляясь с Латверком, но и буквально несколько часов назад. Тогда он, раздосадованный неудачей в борделе и донельзя злой на себя, привёл отряд на Рынок плоти. Острое желание отыграться на демонах захлестнуло Риана с головой, да и разве можно вставать между человеком и его местью? Это — грех в глазах Калистрии, а счёт Тревера к Вирлонгу должен быть оплачен. И плевать, если для этого придётся вырезать весь проклятый гадючник во главе с вонючим мясным шаром! Осторожность, не позволившая сделать это в прошлое посещение рынка, бесследно испарилась, остались только злость, ярость и месть во славу Неугасимого Пламени. Месть, о которой так долго мечтал Тревер, ринувшийся на Вирлонга с низким звериным рыком. Месть, слаще которой нет ничего на свете, особенно если вершишь её сам, своими руками уничтожаешь того, кто причинил тебе столько страданий и боли. Момент истины и освобождения от оков, который сам Риан ощутил, убивая Тео, а Тревер — обрушивая чудовищной силы удар на голову лежащего в луже собственной крови демона в чёрной маске. Правда, этого оказалось недостаточно, чтобы раз и навсегда уничтожить проклятую маску, продолжавшую насмехаться над ними из кровавой каши, бывшей мгновение назад головой демона. И тогда это случилось снова — внутренний хаос, вскипевший в душе Риана, хлынул наружу, превращая жуткий и злобный артефакт в маску вечного клоуна Ву-ву. Она захлёбывалась безумным хохотом и требовала, чтобы её поскорее надели, жаждала безудержного и бесконечного веселья. Тревер неверяще смотрел на то, что осталось от злейшего врага, а на рукав забрызганной демонической кровью куртки Риана села невесть откуда взявшаяся крупная оса. Знак свыше. Живое одобрение богини, ползущее по чёрной коже, чтобы мгновение спустя с ласкающим слух жужжанием взвиться в воздух и исчезнуть. Пожалуй, это был единственный по-настоящему хороший момент за весь отвратительно долгий день, и как жаль, что воспоминания о нём не помогли успокоиться и наконец-то уснуть. Они просто ненадолго развеяли плотные клубы недовольства собой, сгустившиеся в душе Риана ещё в борделе, но так и не превратились в ступени, ведущие в мир сновидений. Спустя ещё несколько долгих минут, он окончательно убедился в том, что выспаться сегодня не удастся, тяжело вздохнул, выбрался из спальника и бесшумно направился к выходу из пещеры. Риан прекрасно знал, что в Бездне нет и не может быть места с чистым и прохладным ночным воздухом, способным освежить тяжёлую голову, но беззвёздное небо Бездны всё же лучше нависающего над головой камня. А ещё тишина. Относительная, как и всё здесь, но всё же. Риан почти не удивился, увидев Регилла, неподвижно застывшего у самого выхода из пещеры. Похоже, параликтору тоже не спалось, и он решил совместить неприятное с полезным, превратившись в бдительного стража. Разумно и своевременно, хоть пока что никто не пытался напасть на лагерь, но от демонов можно ожидать чего угодно. В ответ на вопросительный взгляд жёлтых гномьих глаз Риан коротко бросил: — Прогуляюсь. И, казалось бы, он вовсе не обязан отчитываться перед параликтором, скорее — наоборот, но слова вырвались сами. С другой стороны — соратники имеют право знать, куда понесло командора среди ночи, чтобы в случае чего вовремя прийти на помощь. И Регилл в данном случае идеален, поскольку не только бдителен, но и не болтлив. Неспешно шагая подальше от пещеры, Риан ощущал спиной пронзительный взгляд гнома и невольно вспоминал, как морщился Регилл, слыша его шутливые заигрывания с Кирандой. И как потом сообщал Аминасу Ренту о неуместном чувстве юмора командора, словно это что-то плохое, подлежащее как минимум, осуждению, а как максимум — принудительному искоренению. Тогда это показалось Риану смешным и нелепым, а сейчас он вдруг осознал, что за всё это время ни разу не видел гнома не то что, смеющимся, а даже просто широко и открыто улыбающимся. Интересно, в каком пункте «Меры» это запрещено? Острое желание вернуться и задать параликтору этот вопрос вспыхнуло внезапно, но тут же исчезло. Зачем? Какой смысл обострять и без того непростые отношения и нарываться на долгую лекцию, главной темой которой будут вовсе не догматы Рыцарей Преисподней, а его собственные ошибки? Риан остановился на самом краю каменной площадки, внимательно осмотрелся и, не увидев ничего подозрительного, уселся у подножия уходящей ввысь скалы. Машинально поднял голову, устремляя взгляд вверх, как часто делал голарионскими ночами. Правда, тогда он бездумно любовался яркой россыпью звёзд или думал о чём-то необременительном и приятном, а сейчас… Не было ни звёзд, ни лёгких расслабляющих воспоминаний, а в голову продолжали упорно лезть всё те же опостылевшие сомнения, сожаления и злость на себя, изменившегося не в лучшую сторону. Риан больше не мог отрицать, что между ним, только появившимся в Кенабресе и нынешним — пропасть, словно кто-то или что-то постепенно меняет его, превращая… в кого или во что? В игрушку межпланарного совета и очередного любовника Сокотбенота? И если идея оттрахать Лорда Извращений Риану по-прежнему нравилась, то перспектива становиться чьей-то игрушкой откровенно злила. Однажды он уже был инструментом в чужих руках, хватило с лихвой и на всю оставшуюся жизнь! Достаточно и того, что оказался в эпицентре событий, стал ключевой фигурой Пятого крестового похода и единственной надеждой Мендева на избавление от Мировой язвы. Риан невольно усмехнулся, вспомнив перекошенное лицо Голфри. Можно только представить, как «приятно» было её величеству слышать о его подвигах и сравнивать их со своими сомнительными успехами. Восхищение слишком быстро сменилось завистью и опасением, что ещё немного, и она перестанет быть живым символом крестовых походов. Смириться с подобной «несправедливостью» оказалось выше королевских сил, и праведность слезла, как кожа с линяющей змеи. Интересно, что Голфри запоёт, когда он вернётся из Бездны с очередной победой? Хватит ли ей духу посмотреть ему в глаза? Найдутся ли в богатейшем лексиконе слова, способные остановить его карающий кинжал? Ответы на все эти архиинтересные вопросы он обязательно получит, в этом Риан не сомневался совершенно, равно как и в том, что закроет Язву. Он всегда доводил начатое до конца, за исключением только… Зосиэля, чьи шаги раздаются всё ближе, а губы негромко спрашивают: — Не помешаю? — Нет, — Риан перевёл взгляд на встревоженное лицо жреца, — что-то случилось? — И да, и нет, — уклончиво ответил тот, осторожно опускаясь на камни рядом с ним, — в лагере всё по-прежнему в порядке, если не считать того, что Треверу снова снятся кошмары, а я неспособен их прогнать. Я так хочу исцелить его тело и душу, но… — Не бог, — глухо закончил за него Риан, — ни ты, ни я не сможем победить его внутренних демонов. Это его личная война за собственную душу. — Это несправедливо, — прошептал Зосиэль, судорожно выдыхая, — я отдал бы всё, чтобы Тревер стал прежним, но… — Т-с-с, — Риан приложил палец к его губам, понуждая замолчать, — не приведи Калистрия, услышит какой-то особо устойчивый к хаосу дьявол и предложит тебе «крайне выгодную» сделку! — Не шути так, — ожидаемо не поддержал веселья жрец, — моя душа принадлежит Шелин и… тебе, и я никогда… — Не говори этого слова, — теперь был серьёзен и он, — оно действует на богов, как красная тряпка на быка. Они просто обожают макать смертных по уши в дерьмо, заставляя засовывать эти «никогда» в наши собственные задницы. Не провоцируй богов и будет тебе счастье. — Счастье… — эхом повторил Зосиэль, — невозможное здесь и неведомое жителям этого ужасного города. — Ну почему же? — приподнял бровь Риан. — Как по мне, демоны вполне себе счастливы. По-своему. Не так, как ты или я, но счастливы. Они свободны от морали и предрассудков и живут так, как хотят: жрут, пьют, трахаются и убивают сколько влезет, а это ли ни есть самое настоящее демоническое счастье? — Это… злая пародия на него! — твёрдо заявил жрец. — Сегодня мы видели, во что они превратили любовь, это… отвратительно и… — Так похоже на нас, — жёстче, чем хотел, произнёс Риан. — Не знаю, как в Андоране, а в Питаксе полно борделей и никто не считает это чем-то плохим, скорее наоборот. Это возможность дать выход неутолённым желаниям, не покушаясь на чью-то невинность и не вешая любовную лапшу на доверчивые уши юношей или девиц. Как по мне, продажная любовь намного честнее долгих и насквозь лживых ухаживаний, цель которых — уложить в постель очередную неприступную красотку. А ещё, проститутка не станет называть тебя единственным или любимым по своей воле и даст только то, за что было уплачено. Она честна и разве не достойно это уважения? — Нет. Эти несчастные мужчины и женщины вынуждены продавать свои тела, чтобы прокормить себя и свои семьи, — горько начал Зосиэль. — Они заслуживают лишь жалости, равно как и те, кто их покупает! Настоящую любовь невозможно купить, заслужить или выменять, и нельзя называть этим словом то, что происходит в борделях! — Хорошо, — хмыкнул Риан, не собираясь сдаваться, — назовём иначе. Секс. Тот самый, без которого не может обойтись почти никто из смертных. Секс делает нас счастливыми и дарует настоящее наслаждение, без него невозможна и сама любовь, а вот он без неё — очень даже! — Ты действительно так думаешь? — Да. — Но… почему тогда сегодня… — начал Зосиэль и смущённо проглотил остальные слова под его взглядом. — Свалял дурака и не трахнулся с инкубом? — Жрец кивнул и Риан продолжил: — Потому что кое-кто прожужжал мне все уши «чистотой и верностью» и до сих пор не научился отделять мух от котлет, а любовь от секса. — Жалеешь? — еле слышно спросил Зосиэль, а дрожь в голосе выдала, насколько важен для него ответ. — Только честно... пожалуйста. — Да, — ответил, не отводя взгляда, Риан, — я трахался в последний раз ещё в Питаксе, как думаешь, хотелось мне этого или нет? Я задолбался дрочить по утрам и видеть каждую ночь, как… — он осёкся, понимая, что не стоит посвящать целомудренного жреца в подробности своих сновидений. — Я не монах, не аскет и не святой и не давал обета воздержания, но я обещал тебе не спешить и хранить верность, и, как видишь, держу слово, несмотря на всех инкубов Алушинирры! — Ты отказался ради меня? — глаза жреца изумлённо расширились. — Нет, ради пресвятой Иомедай, мать её, — глухо прорычал Риан, борясь с безумным желанием завалить Зосиэля на камни прямо здесь и сейчас, послав к демонам собственные обещания. — Ты пожертвовал свои желания на алтарь нашей любви… а значит… — Зосиэль шептал это словно сам себе, но Риан прекрасно слышал каждое слово. — Значит, ты действительно любишь меня по-настоящему, ведь иначе пошёл бы с этим… демоном и… — Натрахался на все четыре тысячи, как и положено похотливому калистриту, измученному воздержанием, — криво усмехаясь, произнёс Риан, — но сдуру я посмотрел на это твоими глазами… — Моими глазами… — едва слышно прошептал жрец, — сам того не ведая, ты показал мне, насколько слепым и эгоистичным я был всё это время. Я… хотел изменить тебя, перекроить по собственному образу и подобию, не считаясь с тем, чего хочешь ты. Ты терпеливо учил меня любви, дарил нежность и ласку, ничего не требуя взамен, а я… что дал тебе я? Глупые стихи и чужие красивые слова из романтичных книжек, хоть тебе хотелось совсем другого. Ты сумел обуздать свои желания, несмотря на то, что всю жизнь предпочитал плотскую любовь духовной, и я… — он запнулся, накрывая руку Риана своей, черпая силу в этом касании, и продолжил: — Хочу ответить тебе тем же… — То есть? — негромко уточнил он, ощущая, как подрагивают пальцы Зосиэля. — Мы же решили, что Бездна — неподходящее место для первого раза. Ты… передумал? — Нет, здесь я просто не смогу сделать то, чего мы оба хотим… но… — каждое слово давалось жрецу с неимоверным трудом, а его глаза лихорадочно блестели, — помнишь, что случилось в тот день, когда мы читали писание Шелин? — Конечно, — шепнул Риан, начиная понимать, что пытается сказать Зосиэль, — но ты вовсе не должен повторять это безобразие, наступая на горло собственной песне. Ты… — Хочу увидеть любовь твоими глазами… научиться дарить ласку, как делал это ты, — горячие пальцы жреца коснулись его щеки, а губы оказались совсем близко, — хочу… Сбивчивый шёпот, ускоренное дыхание и запах желанного тела, прижимающегося всё теснее, махом вышибли из Риана последние остатки сдержанности. Возбуждение хлынуло в кровь потоком раскалённой лавы, выжигая всё на своём пути и оставляя только желание. Робко-страстный поцелуй Зосиэля и его рука, осторожно опустившаяся на пах, превратили в пыль опасения и осторожность. Разум позорно капитулировал перед телом, а собственные пальцы сильнее прижали руку жреца. Пусть сполна ощутит то, чего так боялся, а теперь пожелал, ведомый… чувством вины? Собственной плотью? Любопытством? Неважно. Теперь уже неважно. Сейчас имеют смысл только поцелуи, становящиеся всё настойчивее, и пахнущие красками пальцы, сражающиеся с завязками его штанов. Неумелые, неловкие и такие… жаркие первые прикосновения к его напряжённому члену, а осознание того, что Зосиэль делает это впервые в жизни, всё сильнее кружит голову. И почему-то так сложно не застонать, ощутив горячую ладонь, осторожно обхватывающую возбуждённую плоть… слишком осторожно… словно она сделана из хрупкого и тонкого стекла. Собственные пальцы — непростительно сильно дрожащие сейчас, сжимают руку жреца, направляя и задавая нужный ритм. Сердце колотится так же сильно, как билось, когда он сам точно так же неловко касался Тео, воплощая в реальность горячие юношеские мечты. И только сейчас Риан понял, почему это так нравилось эльфу. Нет ничего слаще и жарче этих самых первых касаний, подаренных невинностью. Это бывает только один единственный раз. И невероятно сложно не сорваться окончательно, глядя на то, как Зосиэль опускает голову к его бёдрам и касается члена нежными мягкими губами. Безумно хочется толкнуться навстречу этому, ещё мгновение назад, невинному рту, и только до боли сжатая в кулак рука помогает удержать слабеющие поводья воли. Нельзя. Время, когда сдерживаться будет не нужно, обязательно наступит, но… не сегодня. Богиня, как же старательно копирует Зосиэль его собственные движения и как хочется ему сделать всё правильно и… красиво. С каждой испепеляюще-горячей секундой страх и робость растворяются в возбуждении, а губы и пальцы движутся всё увереннее и быстрее. Риан запрокинул голову и закрыл глаза, наслаждаясь каждым мгновением и влажно-горячим пленом, в который жаждал попасть так давно. И он всё же застонал, когда болезненно-острое удовольствие накрыло с головой, растекаясь по телу, словно жидкий огонь, и пробивая разрядами сладкой дрожи. Зосиэль замер, услышав это, а мгновение спустя медленно поднял голову, глядя на Риана вопросительно-смущённым взглядом. Он ответил без слов — коснулся припухших губ долгим благодарным поцелуем, а потом совершенно искренне выдохнул: — Великолепно… — Правда? — изумлённо спросил Зосиэль, пряча пылающее лицо на его груди. — Да, — расслаблено прошептал Риан, обнимая его за плечи, — нет ничего слаще самой первой настоящей ласки. Это бесценный дар, несравнимый ни с чем. Я не забуду эту ночь. Никогда. — И я, — шумно выдохнул жрец, чуть дрожа и прижимаясь теснее, — но теперь я ещё сильнее хочу вернуться на Голарион, ведь только там мы будем счастливы по-настоящему! — Не только ты, но даже здесь мы можем дарить ласку друг другу, назло всем демонам Бездны, — Риан мягко опустил руку на пах Зосиэля, — согласен? — Да, — прозвучало полустоном, а тело жреца задрожало сильнее, лучше всяких слов говоря о том, что недавние ласки воспламенили и его кровь. Прекрасно зная, как погасить этот пожар, Риан снова приник к губам Зосиэля, благодарно застонавшего в ответ на прикосновение ловко забравшихся под бельё пальцев… Взгляд, которым параликтор окинул их, возвращавшихся в пещеру вместе, был красноречивее некуда. Он буквально кричал о том, что сделал бы гном, если бы подобное безобразие позволили его собственные подчинённые. На мгновение Риан встретился с Региллом глазами и понял, что в копилку его грехов добавился ещё один — внеуставные отношения с шелинитом, само присутствие которого в отряде вызывает массу вопросов. И пусть. Грехом больше, грехом меньше — какая нахрен разница, если командор Пятого крестового похода вовсе не суровый, железно-несокрушимый гном!