Уроки любви

— Тео знал толк в ядах, — криво усмехаясь, процедил Риан, глядя невидящими глазами прямо перед собой, — а я был очень старательным учеником… Яд спас мою жизнь и отнял его… Я до сих пор помню тот его взгляд… когда он всё понял… правда, времени наслаждаться его предсмертными муками у меня не было — Ари оказался удивительно преданным слугой и едва не отправил меня следом за Тео, — он невольно коснулся рукой левого бока, в который тогда вонзился клинок тяньца. — Драться, когда из тебя хлещет кровь, как из зарезанной свиньи, то ещё удовольствие… Но, похоже, в тот день сама Калистрия незримо стояла за моей спиной и помогла не только победить, но и выжить. И предусмотрительность Ари, всегда носившего с собой зелья излечения. Мертвецу они были уже ни к чему, а мне не дали загнуться от потери крови… Правда, смачно плюнуть на трупы врагов и пафосно удалиться в закат, я не смог — потерял сознание и отрубился прямо рядом с ними… Это был мой первый настоящий бой и первая рана, — Риан сдвинул одеяло, открывая взгляду Зосиэля давно побелевший шрам, — я не стал стирать его магией. Смысл? Нельзя забыть собственную глупость, едва не стоившую жизни. — Не глупость, — потрясённо прошептал жрец, осторожно касаясь шрама кончиками пальцев, — любовь не может быть глупой! — Любовь… — теперь усмешка Риана была горькой, — я отрёкся от неё тогда, не желая больше никогда превращаться в слепого идиота. Да и зачем она вообще, если есть секс? — Ты… думаешь так до сих пор? — осторожно спросил Зосиэль. — Я думаю, что без неё намного легче жить, просто трахаться, не забивая себе голову романтичной чушью, сходиться и расставаться без слёз и соплей, а не цепляться за угасающее пламя, как нищий за господский подол! — это прозвучало грубо и резко, и жрец вздрогнул, словно Риан его ударил. — Я думаю… думал, что больше никогда не вляпаюсь в это медовое болото, но совершенно забыл, что осы не только хищники, но и сластёны, не способные устоять перед ароматом целомудренного цветка. С упорством, достойным лучшего применения, они кружат над ним до тех пор, пока он не раскроется и не напоит своим нектаром вдоволь, а потом… — Улетают прочь? — голос жреца дрогнул, а пальцы сплелись в нервный комок. — Чаще всего — да, но иногда нектар оказывается настолько хмельным и сладким, что оса просто не способна оторваться от него и взлететь, — ответил Риан, накрывая руки Зосиэля своей рукой. — Она… становится зависимой от цветка, от его запаха и вкуса и свободный полёт уже не кажется ей таким уж благом, хоть иногда оса всё же посматривает в сторону пролетающих мимо бабочек и стрекоз. — Всего лишь посматривает? — чуть улыбнулся жрец, не сумев скрыть облегчённого вздоха. — Тебе честно? — спросил он, увидел утвердительный кивок и продолжил: — Время от времени она ненадолго покидает свой цветок, увлечённая ярким мотыльком, но… сладость любимого нектара заставляет её вернуться обратно, стряхивая прилипшие к телу чужие чешуйки. Оса делает это, чтобы сохранить свою маленькую шалость в тайне и не расстраивать цветок, который вполне может разобидеться и навсегда захлопнуть перед ней лепестки. — Может, — согласно кивнул Зосиэль, — но хватит ли у него на это сил? Не увянет ли сам цветок без своей осы? — Отличный вопрос, — Риан сжал пальцы жреца в своих, — и у нас есть все шансы поискать ответ вместе, если, конечно, цветок не решит, что домовитый толстый шмель гораздо лучше ветреной осы. Время подумать у него ещё есть, пока оса только мечтает о нектаре и грезит о том, как осторожно и нежно коснётся своего цветка в первый раз, теряя голову от его красоты, чистой, словно родниковая вода и… — он мягко привлёк Зосиэля к себе, коснулся губ лёгким поцелуем и тут же отстранился, не почувствовав ожидаемого ответа. Вопросительно взглянул на совершенно серьёзного жреца и услышал: — Цветку не нужен толстый шмель, он хочет вернуть своей осе возможность любить, исцелить от яда, отравившего её сердце так давно и лишившего возможности стать по-настоящему счастливой, — Зосиэль на мгновение замолчал и тихо продолжил, глядя в глаза Риана: — Но желает ли этого оса?.. Он ответил не сразу, прекрасно понимая, как много зависит от одного-единственного слова. Оно может разделить их навсегда, став концом так и не случившегося, или же дать начало тому, чего Риан так старательно избегал столько лет. Постоянство, верность, любовь… Нужно ли это ему на самом деле?.. А может, ну его к демонам, этот целомудренный цветок? Последний шанс сохранить свободу от… чувств? Счастья? Любви? Круг замкнулся, все звёзды сошлись, сложившись в слово, которое Риан так старался возненавидеть и забыть, но… не смог. Позорно продул в партии, которую когда-то начал шутя и совершенно не думая, что сам загонит себя в угол и поставит перед выбором, от которого уже не сбежать. И вот момент истины настал, а Зосиэль ждёт его ответа, как приговора, и разве сможет он погасить чистый свет сияющих глаз одним-единственным словом?.. — Да, — сорвалось с губ, отзываясь в груди щемящей болью и жарко пульсируя в висках. — Я знал, — прошептал жрец, пылко прижимаясь к нему вплотную, — всё это время я пытался понять, почему ты такой… почему бежишь от любви и прячешься от неё за похотью. Сначала я винил в этом Калистрию, но изучил её Писание и не нашёл в нём отрицания настоящей любви, а потом предположил, что всё дело в твоём прошлом, и не ошибся. Я слушал твои рассказы и всё сильнее убеждался в том, что любовь в твоей жизни была, но оказалась слишком горькой и отравила душу и сердце. Но я даже подумать не мог, насколько чудовищной будет правда… То, что ты не только выжил, но и не разучился чувствовать и любить — настоящее чудо! Я знаю, как сложно было тебе разделить со мной давнюю боль, но… ты сделал это, не только освободившись от оков прошлого, но и позволив мне увидеть те последние штрихи, которых не хватало твоему портрету. Совсем скоро я закончу его и тогда… цветок раскроется перед своей любимой и единственной осой и больше никогда не оставит её одну… Голос Зосиэля дрожал от переполняющих его чувств, а Риан, пожалуй, впервые в жизни, не нашёл в своём богатейшем арсенале подходящей шутки. И неподходящей тоже. Вообще никакой, потому что это было совсем не смешно. Это были настоящие, пронзительно-искренние слова, не имеющие ничего общего с пафосно-приторной книжной романтикой. Слова, которые ему никто и никогда не говорил. — Ты плохо на меня влияешь, — пробурчал Риан, усилием воли возвращая себе привычную ироничность, — если так пойдёт и дальше, я начну ваять сопливые стишки о страстной любви насекомых и цветов! Я, который всегда называл вещи своими именами и никогда не городил кучу до отвращения поэтичных образов… Старею, что ли? — Вовсе нет, — жрец чуть отстранился и снова заглянул ему в глаза, — просто возвращаешься к тому себе, которым когда-то был. Мы оба невольно преподаём друг другу… уроки любви, познавая её новые и неизвестные грани, как я, или вспоминая давно забытые, как ты. Мы меняемся к лучшему и разве это плохо? — Не знаю, — пожал плечами Риан, — но насчёт возвращения и перемен ты прав. Я должен вернуть себе то, что украла Арилу Ворлеш, и сделать это как можно скорее! Иомедай сказала, что мой путь к себе начнётся у Полуночного разрыва, помнишь? — Зосиэль кивнул. — А значит, самое время захлопнуть мой опустевший старый шкаф, оторвать задницы от кровати и заняться делом. — Ты прав, — согласился жрец, поднимаясь на ноги, — мы должны спасти не только тебя, но и её величество, которая… — Сдала Дрезен демонам, угробила мои армии и успела справить по мне охренительно пышную тризну? — быстро перечислил Риан последние королевские достижения. — Уверен, что Бафомет и Дескари в восторге от этих её подвигов, совершённых исключительно во благо крестового похода! Вот они пусть и вытаскивают «праведную» королеву из задницы, в которую она влезла без мыла, а я тут при чём? — Ты серьёзно? — изумлённо спросил Зосиэль, ошарашенный его словами. — Вполне, — Риан откинул одеяло и встал, — Голфри так стремилась избавиться от меня поскорее, что вышвырнула в Бездну, втайне надеясь, что я геройски сдохну, выполнив её самоубийственное поручение. В том, что мы не только выжили, но и вернулись с победой, нет ни капли королевских заслуг. Это сделали мы — разжалованный командор и его соратники, так с какой радости я должен, сломя голову, нестись ей на выручку? Назови хоть одну причину для подобного махрового идиотизма! — Она — королева, а мы… — неуверенно начал жрец, но закончить Риан не позволил: — Не её рабы, слуги или подданные! Лишив меня титула, Голфри автоматически утратила право отдавать мне приказы! Теперь я решаю, с чего начать разгребать наваленное ею дерьмо и чем заканчивать. Знаешь, почему я не горел желанием возглавлять крестовый поход? Я привык отвечать только за себя и рисковать исключительно своей головой, а теперь от меня зависит слишком многое… Я не собираюсь расплачиваться вашими жизнями за её запредельную глупость и самодурство, Голфри этого не стоит, равно как и ни один монарх Голариона. — Ты… позволишь ей погибнуть? — Нет, всего лишь дам шанс довести начатое до конца и героически пасть на поле боя, — правдоподобно соврал Риан, не собираясь посвящать Зосиэля в свои истинные намерения относительно королевы. — Я не могу позволить, чтобы Голфри осталась в народной памяти, как завистливая неудачница, проигравшая даже там, где это было невозможно. Это паршиво скажется на боевом духе мендевцев, а потому я не стану лишать их сияющего образа святой героини, пожертвовавшей собой на благо всего Голариона. Мы придём в Из, когда будем к этому готовы и ни минутой раньше, когда будут уничтожены все вражеские форпосты и армии, а Дрезен — надёжно защищён. Доживёт ли до этого счастливого дня Голфри? Не знаю. Я буду делать то, что должен, как Командор Пятого Крестового похода — последнего в истории Голариона, а на трон всегда можно посадить… Дейрана, — закончил с усмешкой и ничуть не удивился, услышав негодующий возглас Зосиэля: — Не шути так, прошу! Мендевцам нужен настоящий король, а не этот… — жрец осёкся, а его глаза пылали праведным возмущением. — Да ладно тебе, — Риан покровительственно похлопал его по плечу, — Граф Арендей хорош собой, харизматичен, блестяще образован, а в его жилах течёт самая что ни на есть голубая кровь. Уверен, Дейран будет прекрасно смотреться на троне, гораздо лучше, чем Голфри, но, в любом случае, это решать не мне и не сейчас. Сначала я должен вернуть свою душу, а всё остальное — потом. Демоны побери… и куда я вчера швырнул свои штаны? — он резко сменил тему и окинул покои внимательным взглядом, а затем, под тяжёлый вздох Зосиэля, принялся копаться в сундуке и быстро облачаться в извлечённую оттуда одежду. Время действительно поджимало, он и так потратил слишком много драгоценных минут на слезливые истории о прошлом и поэтичные россказни об осах и цветах.

***

Возможность увидеть себя чужими глазами выпадает не каждому, особенно если ты — обычный наёмник, а не особа благородных кровей, с которой обязательно напишут не один десяток портретов. Оказаться лицом к лицу с собой, таким, как видят тебя другие — бесценно и поразительно настолько, что невозможно слёту найти подходящие слова. Именно поэтому Риан и молчал, глядя на ту самую картину, которую Зосиэль наконец-то закончил, о чём и сообщил ему сегодня, буквально ворвавшись в штаб и потащив за собой, ничего толком не поясняя. Пышная зелень андоранских виноградников, пронзительно синее небо, волны солнечного света и среди всего этого великолепия — он. Не ассасин недоучка, не командор крестового похода, а просто Риан. Именно таким увидели его глаза Зосиэля, таким изобразила кисть, таким он на самом деле и… был всегда? Или снова стал совсем недавно, с болью выдрав из себя «подарок» Арилу и едва не заплатив за это жизнью? Оно того стоило, в этом Риан ни капли не сомневался даже сейчас, полностью лишившись мифических сил и став таким, каким когда-то покинул Питакс. Да, сражаться с демонами станет сложнее, но и победа будет принадлежать только ему — человеку, смертному, отрёкшемуся от демонических и божественных подачек и выбравшему свой собственный путь. Спокойствие, воцарившееся внутри, и пьянящая свобода от стальных оков чужой воли были именно тем, чего ему не хватало, чтобы достигнуть поставленных целей. Всех, включая и Зосиэля, чьё изображение красовалось рядом с портретом Риана. — Я долго не мог определиться с композицией, — негромко произнёс жрец, так и не дождавшись от него, потрясённого увиденным, ни слова. — Но ещё сложнее было нарисовать тебя. Не одну из множества ролей, которую тебе пришлось играть в этом походе. Не твои силы, какими бы грандиозными они ни были. Тебя. Настоящего. Я так долго тебя искал, — он обвёл жестом студию и Риан увидел множество набросков и эскизов. Некоторые из них совсем простые — глаза, изгиб губ, сложенные пальцы. Другие представляли собой целые сцены из общего прошлого. Того самого прошлого, которое было изображено на холстах: лепестки, осыпающие Риана у ворот Дрезена в момент признания, над которым Зосиэль сейчас смеялся сам, а тогда… Тогда это казалось ему единственно-правильным выражением любви, которое так сложно было воспринимать всерьёз. Карточная партия, затеянная с далеко идущей и весьма определённой целью и свернувшая в итоге куда-то совсем не туда… «Ужасное» стихотворение, которое Риан до сих пор хранил в ящике стола, равно как тот самый цветок — между страницами книги. И как хорошо, что сейчас Зосиэль понял, насколько смешно и пафосно это было. Понял сам, без менторского указания, как правильно любить. Романтичный мальчишка, отправившийся в Мендев на поиски брата, вырос, возмужал и научился языку любви, идущей из сердца, а не с книжных страниц. И даже Бездна не смогла сломить его, хоть и пыталась сделать это грубо и жестоко, толкая к черте, за которой начинаются безумие и запредельное отчаяние. Зосиэль стал другим, и такой, нынешний, он нравился Риану гораздо больше, ведь далеко не каждый способен сохранить чистоту и внутренний свет в кромешной тьме. Риан проследил взгляд Зосиэля, увидел чёрно-фиолетовый этюд, где за его спиной угадывались башни Алушинирры, и услышал полное волнения: — В Бездне нам было не до романтики… Ты показал мне другую сторону любви — ту, которую поэты обычно обходят деликатным молчанием. Плотскую, жадную, может быть грубую — но такую реальную среди этого города лжи! — жрец взял его руку в свои, поднёс ладонь к губам и бережно поцеловал. — Мы так давно вместе — целую жизнь. Я так долго мечтал о том дне, когда наша любовь от единения душ перейдёт к единению тел. Так боялся его. Но этот день так и не настал. Неужели… — он смущённо, но настойчиво посмотрел Риану в глаза, оставляя фразу неоконченной. — Впервые вижу, чтобы ты нарисовал самого себя, — ляпнул Риан совсем не то, о чём на самом деле думал, чувствуя, что переводить разговор в горизонтальную плоскость пока ещё рано, несмотря на прозрачные донельзя намёки. Цветок должен раскрыть свои лепестки добровольно и пригласить осу на сладкое пиршество. — Я никогда не думал о себе, как о ком-то, достойном внимания, а тем более — изображения, — пустился в пояснения жрец. — Я — скромный художник — глаз, наблюдающий красоту, кисть, переносящая её на холст… Только благодаря тебе я увидел среди многообразия этого мира себя самого… Ты показал мне, что я в этом мире не прохожий с блокнотом для зарисовок — я сам его часть. Часть твоего мира. А значит, моё место рядом с тобой не только в реальности, но и на портрете. — Картина хороша, — протянул Риан, окидывая триптих долгим взглядом, — но страдает от того же изъяна, что и большая часть твоего творчества. Слишком много одежды. Зосиэль звонко рассмеялся в ответ и сказал, не отводя сияющих глаз: — Каждый переживает любовь по-своему. Иногда портрет в доспехах передаёт больше страсти, чем ню. Но если ты этого и правда хочешь — я готов нарисовать тебя любым, — он замолчал, а частое дыхание и пылающие щёки выдавали не только волнение, но и желание, скрывать которое жрец даже не пытался. — Ловлю на слове, — усмехнулся Риан, — можешь приступать прямо сейчас… хотя нет, потом… Мы так долго откладывали этот момент. Иди ко мне… — Наконец-то, — выдохнул в ответ Зосиэль, приникая к нему всем телом и жадно отвечая на поцелуй, не оставляющий места для опасений и страхов. Их время прошло, равно как и красивых слов, картинных жестов и сдержанных ласк, не нарушающих установленных жрецом границ, которых больше нет. Как нет и одежды, сорванной дрожащими от нетерпения руками и хаотично разбросанной по полу. Есть только полуобнажённые тела — шоколадное Зосиэля, которое Риан так долго и безуспешно стремился увидеть, и его собственное, охваченное огнём вожделения, погасить который сейчас уже невозможно, да и незачем. Цветок раскрыл свои лепестки, пряча смущение за чёрной завесой ресниц и подставляя под жаркие поцелуи шею, грудь, живот. Запах его сильного красивого тела сводит с ума, голова кружится всё сильнее, а вкус горячей кожи тает на губах, не позволяя оторваться даже на один-единственный миг. Да и как оторваться, если Зосиэль так остро и громко реагирует на ласки, дрожит и сладко стонет, откликаясь на каждое прикосновение пальцев, языка и губ. Тело, которое Риан столько раз видел во снах и мечтах, оказывается горячим, словно лава. Оно плавится под ласками, становясь податливым и освобождаясь от напряжения, сковавшего жреца сразу после того, как на нём осталось только бельё. То самое, которое Риан медленно стаскивал с покорно приподнимающихся бёдер, любуясь красотой напряжённого члена и покрывая поцелуями обнажающуюся нежную кожу. Зосиэль запрокинул голову и громко ахнул, невольно толкаясь навстречу его губам и почти не замечая пальцев, коварно устремившихся туда, куда Риан так давно жаждал проникнуть. Захмелевший взгляд жреца буквально кричит о том, насколько ему сейчас хорошо, равно как и полуоткрытые губы, ласкающие слух обжигающей мелодией стонов. Собственное тело отчаянно рвётся в бой, желая наконец-то покорить прежде недоступно-девственную территорию, и только усилием воли удаётся осадить себя и не спешить. Нельзя отравить поспешностью и грубым, жадным, варварским натиском самый первый раз и превратить его в пытку. Искусство любви, которому так старательно и долго обучал его Тео, не допускает спешки, как бы сильно этого ни хотелось. Растворившийся в ласках, выгибающийся на постели жрец должен сам попросить об этом, но сначала — впервые ощутить осторожное и нежное вторжение влажных пальцев. Зосиэль сорвано выдохнул и вздрогнул, сминая простынь в руках, но губы и язык Риана не позволили рефлекторному напряжению и страху возобладать над страстью и желанием. Этому трюку его тоже научил Тео. Отвлекающий маневр перед решающим наступлением, блестяще воплощённый в жизнь и вырывающий из груди жреца сначала просто стоны, а потом и вскрик, когда собственное тело преподносит ему сюрприз. Тот самый дар Калистрии, который Риан обнаружил, познавая себя и сгорая от желания слиться с Тео. Тогда он точно так же дрожал и напрасно пытался сдерживать стоны и подступающее всё ближе наслаждение, точно так же цеплялся за простыню, представляя, что это вовсе не его пальцы возносят пылающее тело в Чертоги Сладостного Жала, а… Смущение и ложный стыд Зосиэля сгорают и рассыпаются в прах под провокационо-мастерской лаской, а сам он находится всего лишь в паре шагов от пика, но… Не сейчас. Не время. Это всего лишь прелюдия — обжигающе жаркая игра на обнажённых телах и нервах, очередная ступень к тому, что должно вот-вот случиться. Не хватает сущей, но крайне важной безделицы — ароматического масла, без которого так сложно не превратить удовольствие в истязание. Но сунуть его в поясную сумку Риан попросту не успел, слишком стремительно Зосиэль притащил его в мастерскую, а теперь отступать уже поздно. Разве что… Риан буквально заставил себя убрать руки, склонился над жрецом, вновь увлекая в глубокий и жадный поцелуй, а мгновение спустя выдохнул в ухо: — Для полного счастья нам критически не хватает… Договорить Зосиэль не дал, смущённо отвёл взгляд, сунул руку под свою подушку и вытащил оттуда… небольшой круглый флакон, содержимое которого не вызывало сомнений. Потрясающе. Похоже, старательно готовясь к своему самому первому разу, Зосиэль прочёл не только «Книгу радости», но и несколько куда более откровенных сочинений. — Пары минут, — закончил фразу Риан, принимая столь нужный и своевременный дар и благодаря жреца поцелуем. Его собственное сердце колотилось, как безумное, а руки дрожали, словно у записного пьяницы, когда откупоривал флакон и осторожными ласкающими движениями наносил на тёмную кожу масло. Щедро, не жалея пахучей золотистой жидкости и прекрасно зная, что чувствует сейчас Зосиэль: желание, ожидание, страх — дикая смесь эмоций, рвущих на части и заставляющих грудь вздыматься всё чаще, а пальцы — впиваться в смятую простынь. Ожидание боли всегда страшнее её самой — это Риан прекрасно помнил и знал, как можно свести её к минимуму. Снова вернуться к прерванным ласкам, удвоив усилия, и смести новым порывом страстного урагана остатки мешающего окончательно расслабиться страха. И только когда Зосиэль выгнется навстречу руке, закрывая глаза и прикусывая губу, чутко уловить наилучший момент для того, к чему они так долго шли. Вклиниться между его бёдер и осторожно толкнуться внутрь, ощущая сопротивление ошеломляюще узкого невинного тела и слыша сдавленный болезненный стон. Боль — тёмная спутница любви, без которой невозможно достичь вершины сладострастия. Её нельзя избежать без магии, можно только уменьшить поцелуями и ласками, сопровождающими осторожное продвижение вперёд. И как же сложно сдерживать себя сейчас, когда почти достиг желанной цели, как трудно не сорваться и думать не о себе, а только о Зосиэле — невольно сжавшемся и вцепившимся в его плечи. Сосредоточиться на дрожащих прикушенных губах и на заблестевших от сдерживаемых слёз глазах, почувствовать то, что сейчас ощущает он, и разделить эту неизбежную боль. Медленно и осторожно увлечь жреца за собой по тропинке, ведущей к блаженству, каждым плавным движением рассеивать боль и пробуждать первые ростки удовольствия. Чувствовать, как разжимаются его пальцы, а руки просто ложатся на плечи и притягивают ближе, видеть, как губы ищут поцелуя, и коснуться их, пересохших и таких желанных. Слушать, как меняется тональность его стонов, а тело расслабляется и само движется в унисон, задавая свой собственный ритм — пока ещё неспешный, но вскоре становящийся именно тем, которого желаешь сам. Извечный танец, в котором ведущий и ведомый сливаются окончательно и бесповоротно и сгорают в неугасимом пламени испепеляюще-жаркого взрыва, сотрясающего взмокшие тела… — Ты научил меня любви… — прошептал Зосиэль, тесно прижимаясь к Риану и вовсе не спеша прикрывать их наготу простынёй, — но я хочу ещё один урок… — Не сомневаюсь, — ухмыльнулся он, чувствуя, как колотится под ладонью сердце жреца, и с удовольствием вдыхая царящий в комнате аромат страсти, не сравнимый ни с чем. — Давно мечтал обзавестись пылким и усердным учеником и сделать из него столь же похотливое и неутомимое животное, как и я сам… Жрец искренне и громко рассмеялся в ответ, а потом приподнялся на локте, заглянул ему в глаза и сказал: — Оса достигла цели, а цветок отдал ей свой нектар. Что сделает она теперь — останется или… — Она… — начал Риан, прекрасно понимая, о чём на самом деле идёт речь, и как это важно для Зосиэля, — немного передохнёт, а потом нагло потребует новую порцию, поскольку одной было слишком мало, чтобы распробовать и насладиться сполна, но вполне достаточно, чтобы понять — она здесь надолго. Ответом стал счастливый вздох жреца и полный нежности поцелуй, в который Зосиэль вложил то, что невозможно выразить словами, поскольку таких слов просто нет ни в одном языке Голариона.