Одним словом #АмурТужур

2018-2019

Шаст бездумно листал галерею в телефоне, будто надеялся там найти ответ на вопрос, когда все пошло по пизде. Вот фото Арса в домашних штанах, с голой спиной, усыпанной родинками — тот снова что-то готовил в его-их квартире в Питере. Дальше — селфи: Антон влюбленно смотрит на Арсения, а тот светит голубыми глазами прямо в камеру. Еще дальше — какое-то всратое фото в темноте, где ничего не разобрать, но Шаст-то помнит, что это был их очередной первый раз, и ему хотелось запомнить такого доверчивого, нежного, расслабленного и оттраханного Арсения. Он и запомнил — пусть на фото ни черта и не видно. Затем — сто тысяч фотографий Барнаула. До концерта, во время концерта (он сохранил все, что нашел в соц сетях), после концерта. Эти он любил особенно — там полуголый Арс, сидел на кровати и кушал пиццу. Функция life photo была бесценна, благодаря ей у него есть целая зум-анимация того, как он стирал пальцем соус в уголке арсовых губ. Они тогда впервые долго не виделись с момента начала отношений — Антон, кажется, дышал реже, чем фоткал Арсения. А еще он ему в любви тогда признался. Затем шло фото Арса в осенних листьях, фото Арса с букетом цветов, фото Арса в антоновом худи на голое тело, фото Арса задумчиво смотрящего вдаль, упоротое фото Арса, когда он кривляется в камеру, фото Арса рядом с какой-то развалиной и надписью Friends, фото Арса в примерочной, фото Арса, фото Арса, фото Арса… Тогда они тоже не виделись больше двух недель и как результат фотоспам в галереи. А вот снова селфи — совместное после концерта, а потом, где Попов кусает его за ухо в какой-то кладовке. Фото, где нет ничего кроме ключиц и разбросанных родинок. Фото их рук — Антон подзавис, любуясь кистями Арсения и как органично смотрится хаос из его собственных колец в обрамлении чужих пальцев. Фото Арса в окружении детских игрушек — Шаст до сих пор умилялся каждый раз. Затем фото Арса с голым торсом и галстуком на шее — здесь уже было не до умиления и сразу становилось тесно в штанах. Фото спящего Арса, фото Арса, делающего зарядку, фото Арса, читающего книгу и фото Арса, когда тот лежит на его коленях. Фото Арса с мыльными пузырями, фото Арса с сигаретой… Фото со съемок, концертов, из поездов, селфи, пока они стоят в пробке… Совместное фото из Крокуса — здесь уже Арс смотрит на него, светит гордостью в глазах и любовью. Фото, когда они праздновали Новый год — по Китайскому календарю, но зато вдвоем: там Арс, весь обмотанной гирляндой смеялся, а Шаст, как всегда, залипал на него с открытым ртом. Листать дальше не было сил. Телефон все равно не запечатлел брошенные в разгар ссоры слова, не хранил в своей памяти сердито сжатые губы и холодный взгляд с немым укором. Вообще, ругаться — действительно ругаться, так что все слова ядом проникали под кожу — они стали лишь недавно. Но Антон не был дураком и где-то краешком сознания понимал, что началось все намного раньше. Они были счастливы — не хотели это счастье рушить, а потому закрывали глаза, проглатывали слова и выбирали друг друга без оглядки. Все было просто охуенно-прекрасно пока их отношения были только про них вдвоем, а они — только друг про друга. Но, наверное, так не могло продолжаться вечно? Антон помнил, как однажды Стас вызвал его в офис и, когда они остались наедине, прямо спросил: — Ты что спишь с Поповым? Почему-то Шастун чувствовал, что отрицать что-либо бесполезно. — Да… Типа… Мы встречаемся, — Антон не чувствовал себя пристыженным или виноватым, но говорить про их отношения с Арсом кому-то другому было странно. — И ты блядь решил мне не рассказывать? — Стас явно не выглядел обрадованным этой новостью: — Шастун, ты с головой своей дружишь вообще? Пофиг, что ты трахаешься с мужиками, будучи звездой на федеральном канале, но ты трахаешься с коллегой! С коллегой, с которым у вас совместное шоу и не дай бог вы не поделите роли в постели и все пойдет по пизде. С коллегой, которого все считают геем и тот, видимо, устал доказывать обратное. Мало мне было этих шипперов, наголову отбитых, так теперь вы решили, что можете беспрепятственно устраивать показательные выступления, лапать друг друга перед камерами и чуть ли не кричать на всю нашу гомофобную страну, что вы вместе. — Стас… Да не было нихуя подобного. Ничего мы никому не кричали. Возможно — Шаст допускал такое — они с Арсением иногда были чересчур друг другом увлечены. И Антон — ну, он правда старался не показывать свою любовь к голубоглазому, но зачастую это было пиздец как сложно. И все что ему оставалось: рассказывать на интервью про свою девушку, надеясь, что выглядит достаточно влюбленным (но он в отличии от некоторых не Актер) и вместе с Кузнецовой делать очередной гетероотчет. Арс на все это фыркал обиженным ежиком, дулся и каждый раз будто специально дразнил на людях — выводил на концертах и внешним видом, и саботажем ролей, и наглыми подкатами, а еще — чертенок блин — заставлял Антона в отместку ревновать, заигрывая с гостями на съемках. Шаст бесился, конечно, но все равно продолжал смотреть на Попова влюбленным придурком и ни-че-го не мог с этим поделать. Пару раз они поднимали тему фейковых отношений Антона, и Арсений заверял его, что все понимает, однако ему эта их показушная любовь с Ирой восторгов не доставляет. Так что в конце концов, Шастун просто принял это как данность: Кузнецова есть и будет, ревность Арсения — тоже. — Ты вообще видел, что пишут ваши фанаты? — тем временем продолжал наступать Шеминов. — Да блядь ты сам говорил, какая разница, кто и что пишет в этих соц сетях. Будто раньше они про нас с Арсом хуйни не пиздели. Честно говоря, Шаста иногда посещали мысли удалить нахрен все свои аккаунты и просто не знать, что там происходит, в этом виртуальном мире чужих фантазий — но он не мог. Работа. Работа, которую, на самом деле, он действительно любил. — Только это больше не хуйня, — как-то пугающе спокойно заявил Стас. — Но они-то этого не знают! — фыркнул Антон. — А ты в следующий раз засоси его на концерте — и они узнают! Разговор заходил в тупик… — Блядь, да что ты хочешь-то от меня? Чтобы я с Арсом расстался? Такого не будет. Антон любил работу — но Арсения он, наверное, любил все-таки больше. И если раньше его пугала мысль о том, чтобы остаться никому не нужным и неизвестным комиком, то сейчас страх потерять Арса был сильнее. До этого он не понимал, как это быть с любимым человеком — а сейчас он безнадежно сильно, но взаимно влюблен в своего коллегу. И вот две самые важные (не считая семьи) вещи в его жизни столкнулись: отношения с Арсом и карьера на ТНТ — он выбирать между ними не хотел совершенно. — Хорошо. Хорошо, — кажется, Стас понял, что Шастун серьезно, — Можете дальше играть в эти ваши отношения — сами одумаетесь. Но чтобы ни слова Матвиенко и Позову. Вообще никому. И почаще выкладывай сторис про Иру. Сходите с ней куда-то. А еще лучше: съездите куда-нибудь вдвоем. Антон и сам не горел желанием распространяться про их отношения с Арсением – поэтому здесь согласиться с Шеминовым было легко. А вот ехать куда-либо с Ирой не хотелось совершенно… Да и объяснять это Арсу — тоже. — Епта, Стас… Это обязательно? — Обязательно! — тот включил тон начальника, когда становилось понятно: возражения не принимаются. — Слушай, мы с тобой ни раз говорили — у тебя есть потенциал стать следующей звездой ТНТ. Не сейчас и не через год, но потенциал есть. Шоу тебе сделаем, будешь ведущим. Ютуб канал — мы же давно хотели, да и идеи есть… Ты же хочешь? Антону еще не было и тридцати, и он все еще был простым парнем с левого берега Воронежа, который когда-то очень любил играть в КВН и представить не мог, что будет сниматься в юмористическом шоу на федеральном канале. У него вообще не то, чтобы хоть когда-то был четкий план и цели на жизнь — он просто оставался открыт к любым возможностям и пока ни разу не жалел об этом. Все предложенное Стасом звучало захватывающе и интересно, так что он без раздумий ответил: — Хочу. — Ну тогда, повзрослей, перестань думать членом и включи голову. Хочешь успеха — надо пахать. Быть послушным мальчиком, иметь рядом красивую девочку и улыбаться на камеру. Он кивнул, пожимая Стасу руку. От разговора все равно почему-то остался мерзкий осадок, хотя Шаст объективно понимал: Стас — прав. С Арсом у них все хорошо, они счастливы как есть — без громких признаний на всю страну, про Иру тот знает и вроде как понимает необходимость ее присутствия в жизни Антона, да и сам Попов такой же трудоголик, поэтому не осудит за его желание пробиться в мире шоу-бизнеса. Он Арсения любит и знает, что это взаимно — так чего переживать? Разве любовь не побеждает все? В моменты, когда они оставались вдвоем — другой исход и предположить было сложно. В тот вечер Арсений ждал его на очередной, снятой на ночь квартире. Встречал уже в коридоре, помогая снять куртку, чтобы сразу обнять — соскучился. Антон тоже соскучился — а потому сжимал Арса в ответ еще сильнее, зарываясь носом в волосы и вдыхая запах его шампуня. Арсений в его руках почему-то всегда казался крохотным, но особенно сейчас — когда, как котенок, ластился, водил носом по щеке, легонько мажа губами по линии челюсти. До мурашек. Шаст тихонько выдохнул: какой бы пиздец не творился вокруг, ему всегда становилось легче, стоило только обнять Арса. Тот по привычке тут же переплел их пальцы, а потом потянул на кухню, чтобы налить чай и сесть рядышком, положив голову Антону на плечо. По телику шел очередной выпуск Stand Up, но звук на минимум — так что Антон слушал, как Арс что-то рассказывал своим глубоким шепотом, и ласково усмехался очередным каламбурам. Антон был выжат как лимон — а еще ему хотелось проораться после разговора со Стасом, но он молчал, только крепче сжимая ладонь своего парня. В конце концов, иногда просто нужно поверить в сказку, в чудо, в обещания всех диснеевских мультфильмов — мол, все будет хорошо. А потом, уже ночью, когда он выцеловывает узоры на бледной коже Арсения — Антон и вовсе перестает сомневаться. Он так сильно его любит — не может не любить, такого красивого, податливого, фальцетом стонущего в его руках. И каждый раз дыхание перехватывает от мысли, что своенравный, иногда сучливый и почти всегда немного нахальный Попов рядом с ним может быть вот таким как сейчас: смотреть так привычно-доверчиво из-под ресниц и выгибаться еще сильнее, самостоятельно насаживаясь на пальцы, скуля и прося «Шаст, пожалуйста…» Боже, ему с ним так хорошо — до дрожи, звона в ушах и звездочек перед глазами. И дело не только в сексе — хотя Антон не сильно скрывал своего маниакального желания трахаться с Арсом каждую свободную минуту. Но все же больше он ценил другое: ощущение тепла и умиротворения стоит Попову лишь коснуться его пальцами под столом или мягко улыбнуться, находясь в другом конце комнаты. Арс его успокаивал, когда он нервничал перед интервью или концертом, Арс был рядом, когда он возвращался заебанный в край к ним домой, с Арсом не нужно было всегда светить улыбкой. Тот целовал его в хмурый лоб, подносил к губам сжатый кулак и поочерёдно нежно касался каждой костяшки, смотря своими бездонными глазами январского предрассветного неба. — Я тебя люблю. Тот впервые сказал это перед их выступлением в Крокусе. Шастун, конечно, знал о чувствах Попова и без озвученного признания — а потому никогда ничего подобного и не требовал. Из Арсения вообще иногда было сложно вытащить какие-либо слова, которые бы звучали как честный ответ, а не уход от темы или очередной намек-загадка. Антон это принимал и как-то учился читать Попова между строк, хотя, конечно, букваря и инструкции иногда не хватало. И все-таки для Шаста озвученные слова были важны — особенно понимая, что Арс к таким вещам относится серьезно. Вообще, Антон догадывался, что Арс признался здесь и сейчас — в Крокусе, перед важным концертом — еще и потому, что хотел облечь свою и без того ощутимую поддержку в неоспоримое доказательство того, что он всегда будет рядом. Даже если вдруг Шаст разучится шутить прямо на сцене перед шестью тысячами людей. И в этом, наверное, было все волшебство и все проклятье их отношений: они друг друга чувствовали без слов, всегда зная — что другому необходимо в тот или иной момент. Сам Антон произнес три заветных слова намного раньше — в Барнауле. Арс шутил, что эта их поездка была в зачет несостоявшегося совместного летнего отпуска. Еще бы — они вдвоем, в другом городе, на вполне законных основаниях, без тупых вопросов, как и почему они там оказались. Шаст помнит как сейчас: они ехали в такси в отель, Марина что-то обсуждала по телефону на переднем сиденье (они ей его уступили как джентльмены, несмотря на свои длинные конечности, и теперь сидели сзади в тесноте — зато беспалевно касаясь друг друга коленями), Арс залипал на город за стеклом, а Антон — на парня. Тот светился каждый раз, стоило ему увидеть смешную надпись, необычный памятник или интересное заведение по пути: легонько толкал Антона в бок или ненавязчиво касался бедра, мол смотри — и Шаст смотрел. На эти скулы и длинные ресницы — ну нельзя быть таким красивым! — смотрел, вздыхал и думал, что может пройти какие-то курсы по фотографии, чтобы Арс не бегал по фотосессиям к другим ценителям прекрасного. Да, в душе он был тем еще собственником. Ему иногда хотелось спрятать своего парня ото всех, чтобы только он мог любоваться этими родинками, что он так любил пересчитывать, будто действительно боялся — вдруг исчезнут, как на всех этих фото с бесконечной ретушью. Шаст вообще почти до одержимости обожал такой родной чуть вздернутый нос (особенно возможность чмокать в него каждый раз, когда Арс смотрел хитрым лисенком и улыбался так дьявольски невинно), обожал мелькающие ямочки на щеках (у Антона уходил бесчисленный запас сил на то, чтобы пытаться не смешить Арса каждую секунду ради их появления), обожал тонкие бледные губы, всегда пахнущие медом во время поцелуев (потому что в отличие от Шаста Арсений пользуется бальзамом, а еще знает какой любимый вкус у Антона). Он вообще — Арса обожал. Нет, не так: он его любил. Сонного и не выспавшегося, с патчами на лице, в помятой футболке (что вообще редкость) — любил. И в классических костюмах и в рваных джинсах — любил. И когда тот смущенно смотрел, и когда гневно шептал что-то одними губами, и когда хмурил брови, и когда смеялся — любил. Любил хэштеги эти его и все ребусы и, никогда не пришедшие бы ему, Антону, в голову ассоциации, которыми тот мыслил — любил. Любил его доброту — не для всех и не ко всем, но такую искреннюю и непоколебимую. Смешливость и ребячество, ранимость и чувствительность, упорство и нахальство, робость и сучливость — любил. Любил, как тот стонет в его руках, покорно прогибаясь под тяжестью рук. И когда тот, решив показать своенравие, мучил его распаляющими касаниями, тягучими поцелуями и не давал кончить слишком быстро — тоже любил. Он Арса вообще любил любого. И сейчас так отчетливо это понял. Он смотрел на него, сидящего рядом, увлеченного видами за окном, и вдруг с кристальной ясностью осознал, что вот он — его человек. И он с Арсом хочет быть так долго, как тот ему позволит. Ему тогда от внезапно нахлынувших чувств в машине стало слишком тесно и слишком людно: хотелось Арса целовать и нежить, на ухо ему глупости шептать и в любви своей признаться. Но пока они были не одни, все, что Антон мог — это придвинуть свою руку так, чтобы его мизинец касался мизинца Попова, а потом осторожно скрепить их. У Арсения скулы чуть покраснели и ресницы его длиннющие смущенно затрепетали — будто такое простое касание было самым откровенным в его жизни. Шаст усмехнулся — он сам рядом с Поповым всегда был как самый влюбленный школьник на свете. Только вот теперь Антон не сомневается: его чувства намного глубже, чем даже он сам привык считать. — Я. Тебя. Люблю. — они начали целоваться, стоило двери номера закрыться, поэтому так сильно рвущееся наружу признание получилось озвучить только вместе с попытками насытиться кислородом. Арсений замер, и Антон быстро продолжил: — Я вот прям серьезно. Я тебя очень сильно люблю, — стараясь выделять каждое слово, четко проговорил Шаст. Прошел год — Шаст все еще помнил с каким трепетом в ответ его тогда поцеловал Арсений. Антон любил его тогда — искренне и как-то всепоглощающе. Антон его и сейчас любил — но эта любовь была болезненной что ли... Будто они все эти месяцы падали-падали под притяжением своих чувств и по итогу — ожидаемо — ударились о землю. Да, пожалуй, спустя все это время их отношения перестали быть как разноцветная сахарная вата — та липкими пятнами осталась на пальцах, которые еще помнили нежные касания вдоль лопаток, между россыпью родинок-звезд и до самой впадинки позвоночника. Сейчас, они чаще не гладили, а царапали, сжимали, тянули. Хаотично и отчаянно-зло. Шастун не знал — не понимал, когда все поменялось. В какой-то момент Арсений стал больше обычного молчать, а Антон больше обычного работать. В их правиле «раз в месяц совместные выходные» все чаще появлялись исключения, и они виделись в основном, когда Попов приезжал в Москву по делам. Они будто вернулись в самое начало: ограничивались только дрочкой в подсобных помещениях, диалогами за перекуром и реакциями на сторис. Пожалуй, Антону стоило бы задуматься, как отчаянно Арс нуждался в его внимании, еще тогда, когда этот идиот пришел на шоу Ивлеевой с пробкой в заднице. Но Антон, конечно же, не сообразил — зато он упоенно трахал Арсения в гримерке после, остервенело сжимая его ягодицы и насаживая на себя сильнее, пока тот пошло стонал ему на ухо. Шаста можно понять — ему тогда сорвало крышу настолько, что было даже похер на еще оставшихся в здании уборщиц и прочий персонал, так что задаться вопросом, а нахера Арс это вообще устроил, мозгов не хватило. Но даже если бы они тогда поговорили, разве что-то бы поменялось? Антон не знал. Ему, конечно же, хотелось проводить больше времени со своим парнем, но он тогда себе говорил: сейчас не до этого, сейчас важно не налажать с командами и отснять рекламу в срок, потому что контракт. Да и не мог он заниматься их отношениями с Арсом двадцать четыре на семь, вместо сна гадая, на что тот в очередной раз обиделся. Не мог звонить каждый день и срываться в Питер при первой же возможности — не мог. Больше не мог. Когда Шаст узнал, что Арсений рассказал про них Матвиенко (а тот гаденыш и признался еще не сразу) — то ожидаемо разозлился, наорал матом и, наверное, впервые бросил трубку первым. Антон не любил заниматься самоанализом, поэтому просто принимал весь клубок эмоций, не пытаясь разобраться, что задело больше: тот факт, что Арс рассказал про них или то, что он это сделал, не предупредив его, да еще при этом зная, какой будет его реакция. Арсений, конечно, уверял, что им всем теперь будет легче — никаких тайн и прочее. Но оказалось ни хуя не так. Шаст не мог это себе объяснить, но только вот у него началась паранойя. Нет, парни сказали — им все равно, они даже за них с Арсом якобы были рады… Да только Антон в каждой их шутке слышал не дружеский подъеб, а откровенный стеб и отвращение. Перед Позом было стыдно, а перед Матвиенко неловко. Он начал бояться просто смотреть на Арсения или взаимодействовать с ним на сцене — не дай бог тот подойдет ближе дозволенного или ляпнет очередную двусмыслицу. А если парни как-то не так посмотрят или прокомментируют, или выдадут их секрет? Если зрители или остальная съемочная группа поймут? Если завтра он проснется, а во всех газетах: «Антон Шастун — гей. Доказательства»?! Шаст не понимал, почему Арсений, который чуть ли не матом крыл шипперов в эфирах с Матвиенко, сейчас не беспокоится о всех этих вещах?! — Тебя это совсем, ну вот ни капельки не волнует? — они говорили по телефону, Шаст курил в форточку, нервно следя за клубочками дыма. — Что именно? — лениво протянул Попов. Антон мог бы поспорить на что угодно, что будь они рядом, тот бы сейчас сидел, склонив голову, и смотрел бы на него со своим этим прищуром я-знаю-о-чем-ты-думаешь-но-давай-удиви-меня. — Что о нас могут узнать? — Кто? — Арсений продолжал играть в дурачка. — Все! — Шаст не выдержал, повышая голос. Но он и вправду переживал, как Арс не понимает?! — Как о нас могут узнать все? Шаст, мы же не собираемся устраивать pride month на ТНТ. В словах Арсения, конечно, была логика. Но вот только его похуизм на мнение других в глазах Шаста граничил с желанием сделать каминг-аут и, например, Стас был с ним в этом согласен. Его тоже часто напрягали действия или слова Арса — особенно в последнее время. Тот все еще мог сорваться на фанатов (хотя это обычно происходило во время его с Арсением ссор), а потом сам же подбрасывал им темы для обсуждений. И никто не понимал, как Попова контролировать — даже Антон. Не то, чтобы он хотел этого — нет, конечно — но Шаст был бы не против иметь чуть больше уверенности в том, что Арс не собирается делать ничего глупого. — Я просто думаю… Что нужно быть осторожными. Антон не хотел даже представлять, как отреагирует Макар или другие его друзья, узнай они правду о его ориентации. Серега и Поз все-таки давно привыкли к их шуточкам и тому, что это может и не шуточки вовсе — да и как-то проще у них было с принятием гомосексуальности. Но Шаст слишком часто слышал не самые приятные вещи в сторону таких людей, как он, от своего окружения — и он их не осуждал. Было неприятно, было больно, но сильнее всего — было страшно от того, что эти люди могут от него самого из-за этого отвернуться. — А может нам вообще надо расстаться? — зло бросил Арсений, — Тогда у тебя вообще не будет поводов переживать. И Попов повесил трубку. Шаст ненавидел ссориться с Арсом по телефону и в который раз пообещал себе начинать подобные разговоры только тогда, когда они вдвоем в одном помещении, и, соответственно, Арсений не может просто отключить телефон, а потом показушно выставлять черно-белые фотки с ну вот ни на что не намекающими хэштегами типа #арсвчебэспасибосудьбе. С другой стороны, каждый раз, когда они ругались лично, Шаст и злиться-то на Арсения толком не мог. Тот бесился как ребенок или ворчал как дед, а Антон это все почему-то находил очаровательным и лез обниматься, как только в возмущенной тираде Попова наконец наступала пауза. А если оба были на взводе, то все заканчивалось агрессивным сексом с борьбой за доминирование, синяками от всех сбитых углов, царапинами и болючими укусами. Ссоры, которые Антон совсем не хотел вспоминать — это те, где Арс говорил ему что-то бесцветным голосом, а в глазах-аквамаринах стояли слезы, которые тот усиленно сдерживал. Шаст тогда понимал, что действительно проебался, но вот найти истинную причину состояния Попова не мог — без помощи со стороны Арсения, конечно. Тот помогать не спешил: сбегал на балкон курить шастовы сигареты, заворачивался в специально принесенное отдельное одеяло как гусеничка или — когда совсем пиздец — хлопал дверью, перед этим тихо прошелестев: «Я к Матвиенко». При этом они всегда очень быстро мирились: у Шаста в какой-то момент доставка цветов стала на быстром наборе, а в свой список фирменных блюд он добавил оладушки (причем по какому-то невъебически полезному рецепту без сахара и на специальной муке). Арсений тоже извинялся своеобразно: прятал в карманах антоновых курток коробочки с кольцами и браслетами (обязательно указывая либо название узора, либо металл, либо что-то другое, что приходилось гуглить и искать тайный смысл), а еще пытался что-то донести до Антона через хэштеги и сторис (почему-то спустя столько лет думая, что Шаст в этих его ебанутостях разбирается; он их просто принимает и любит, но вот понимает только половину в лучшем случае!). Ну и запрещенный прием-извинение в арсенале обоих — секс. Стоило Арсу невинным ангелом спуститься на землю (т.е. встать на колени) и начать расстегивать ширинку шастовых штанов – он тут же ему все прощал. Тот смотрел снизу-вверх, медитативно насаживаясь ртом на член Антона: руки заведены за спину и в глазах блядская покорность, от которой Шасту хотелось скулить. Он такому Арсению сопротивляться не мог совсем, так что хлюпающие пошлые звуки заменяли все тысячи слов «Прости», и он лишь сильнее сжимал волосы на затылке парня, пока тот послушно глотал сперму. Антон так и не научился заводить серьезные разговоры (как и Арсений), зато чувствовал, когда Попова разрывало от задавленных эмоций и умело доводил того так сильно, чтобы по итогу самому оказаться прижатым лицом к стене, дрожа от рычащего шепота Попова, сжимающих до боли пальцев на оголенной коже и грубых толчков. Ему было плохо-хорошо, а Арсений успокаивался и потом ухаживал за ним, набирал ванну и мыл кудрявую голову Антона своими дорогущими шампуньками, готовил вредные вкусности и соглашался смотреть «Тупой и еще тупее». Шаст иногда думал — они больные. А потом отмахивался от этой мысли: главное — вместе. — Ты мог бы и не приезжать. — Я… — Антон, я устал и не готов к разговорам. — Но… — Пожалуйста. — Хорошо. Все как-то смешалось. Насколько претензия Арса, что Шаст не спросил про премьеру его фильма, а прошел уже месяц — обоснована? Имеет ли Антон право злиться на очередной отказ своего парня забить уже наконец на графский Питер и переехать в Москву? Почему Арсений не может спокойно реагировать на Иру, а начинает флиртовать со всеми подряд? Сколько можно обижаться на то, что он не перезвонил ему после съемок? Зачем нужно так двусмысленно шутить, давая всем очередной повод свести их вместе? Антон устал от игр в молчанку, от скрытности Арса и от его излишнего драматизма. От ссор он тоже устал и, возможно, поэтому перестал звонить каждый день без повода, скупать билеты до Питера и планировать свидания в важные даты. Нет, конечно, избегать разговоров, наверное, так себе выход, но… Какое-то время это работало. Немного дистанции — чтобы спокойно дышать, успевать соскучиться и при встрече целоваться-целоваться-целовать …. и молчать. Это было неправильно, Шастун это даже понимал, но в голове все равно была каша: из нотаций Стаса, стеба коллег, бесконечных сообщений Оксаны с графиком съемок и ядовитых слов Арса на каждую попытку что-то обсудить. Тот становился все более нервным и более замкнутым, и Антон боялся искать причины такого поведения своего парня, а потому сбегал с головой в работу. Так было проще — у него было оправдание не думать об их с Арсом проблемах. Ему не хотелось даже допускать мысль, что эти проблемы существуют. Он повторял себе: они друг друга любят, надо просто переждать… — Антон… — Арс стоял, поджав свои тонкие губы, усмехаясь каким-то мыслям в своей голове, а в глазах была то ли усталость, то ли тоска. — Давай все прекратим, а? … Он повторял себе: они друг друга любят. Любят ведь? Для него это было что-то неизменное, не подвергающееся сомнению — так что он и представить не мог, как их отношения могут закончиться. Он повторял: они друг друга любят. Он повторял это у себя голове. Но вот в голове Арсения он даже спустя столько лет так и не смог побывать.