Одним словом #АмурТужур

2020

Арсения переполняла энергия: и, наверное, впервые за долгое время — это не было что-то нервное или замещающее его настоящие чувства. Он чувствовал себя свободнее, увереннее и, как ни странно, спокойнее. Безусловно он по-прежнему оставался таким же чувствительным к очень многим вещам, но научился отделять свои первые реакции от истинных эмоций, а также понимать их причины. Разговор с мамой по поводу своей ориентации принес освобождение, и Арс начал по-тихоньку открываться другим. Благо Сережа, как и Лада — уже знали, а помимо них у него было только лишь пара по-настоящему близких людей, включая, Алену. Их с ней отношения за эти годы стали крепче, чем во время брака. Может, потому что не было никаких ожиданий, зато была общая история и ребенок — и слово «семья» так или иначе накладывало свой отпечаток. Только вот это больше не давило: Арсений не пытался играть в папу года, да даже и в просто папу — не играл. У Кьяры был Марк, а к Арсению она относилась с теплом и должной детской любовью как к крестному отцу или к кому-то, кто близкий, но при этом все равно не рядом двадцать четыре на семь. — Она уже такая взрослая и умная. — И любознательная, очень, — с улыбкой согласилась Алена. Вечера, когда Арсений приходил в гости, были нечасто — но радовали всех присутствующих. Особенно довольной оставалась Кьяра — она была в восторге от новых игрушек и невероятных историй дяди Арса, а еще пользовалась возможностью рассказывать кому-то новому про свои успехи в гимнастике. Алена с Марком с самого детства говорили дочке, что Арсений ее биологический отец, но все, что она вынесла для себя в своем возрасте — это, что в ней всегда будет часть дяди Арса, они связаны кровью. Ей с Арсением было весело и интересно, но и без него — тоже. Арса это устраивало. Себе он признался, что не хочет детей — да никогда и не хотел. И все-таки Кьяра была в этом не виновата, поэтому он был благодарен Алене, что та дала девочке настоящую семью и окружила ее должной любовью. В целом, Арсений приучал себя не сомневаться в своих ощущениях, учился слышать себя, понимать и жить не по навязанным стереотипам и правилам, а по принципам, которые важны именно для него. Кому-то он мог казаться зазнавшимся эгоистом, раз думал в первую очередь о себе, а не о чувствах других, но его это уже не волновало. Мальчик вырос. Он часто думал, о том, что многое поменялось, а что-то осталось неизменным. Например, Антон. Арс старался быть честным с самим собой: Шаст, на самом деле, сделал многое для того, чтобы Арсений принял свои нюансы. Антон всегда смотрел так – пронзительно, влюбленно, поддерживающе — что у Арсения вылетали любые сомнения касательно того, смешно ли он шутит, хороший ли он актер и правда ли эта рубашка ему идет. А еще Антон часто говорил — в основном, конечно, наедине — какой Арс умный, красивый, необычный, талантливый и вообще «самый-самый и не я один так считаю!». Его поддержка и любовь давали сил — так было всегда — просто, наверное, последние шаги Арсению нужно было сделать самостоятельно. И все-таки даже сейчас, когда они расстались, Антон все это время был рядом: после разных шоу писал «Горжусь тобой»; закидывал смсками о предстоящих съемках «Акселя», переживая и волнуясь так, будто сниматься предстояло ему самому; комментировал арсеньевские сторис лаконичным «красивый», а еще кидал необычные локации Питера и Краснодара с припиской «идеи для твоих фотосесссий»; и по-прежнему ссыпался со всех его шуток, будто за столько лет знакомства Арс все еще самый удивительный человек в его жизни. Арсению нравился этот новый-старый Антон: тот был таким нежным, заботливым и внимательным, как в самом начале их отношений. И на этой мысли Арса всегда охватывал страх: он не был готов окунуться снова в ту сладко-липко-вязкую любовь-привязанность, когда чувств слишком много, и они с головокружительной частотой варьируются от экстаза счастья до отчаянных слез. Он так больше не хотел – он так больше бы не смог. А поэтому — вдох-выдох — он расставлял границы и держал дистанцию, пусть с каждым днем-звонком-встречей это было делать все труднее. — Арс, а ты… Ну, ты совсем не думаешь о нас? В смысле, о нас — как о паре? У них закончились съемки очередного пула Импровизации и Арсений — на удивление всех, а особенно Антона — решил задержаться в Москве. В связи с этим было предложено собраться у Матвиенко на следующий день и отметить успешные съемки обоих проектов их небольшой компанией. Было за полночь, все уже разошлись, и даже Серега, предварительно получив кивок от Арса, ушел в свою спальню. — Я не хочу давить, я просто хочу понять… Тебя? — Антон нервно крутил свои кольца, — Что ты там чувствуешь, о чем думаешь? Зеленые глаза сияли — как и всегда — любовью, а еще с почти осязаемой то ли надеждой, то ли верой в то, что Арс ему ответит и — ответит честно. У Арсения же в голове ватный шум и только его учащенное сердцебиение отдает гулким эхо. — Мне страшно, — наконец, признался он. Антон посмотрел удивленно, но незаметно придвинулся ближе, наклонив голову в бок и машинально поправляя челку, а затем совсем тихо-тихо, ласково и осторожно спросил: — Страшно? Чего ты боишься? Арсений не знал, что ответить: складывать чувства в слова было по-прежнему сложно. Он, опустив ресницы, пытался дышать глубоко-глубоко, но вот Шаст невесомо коснулся его руки и Арсу не нужны никакие слова, чтобы знать наверняка — если он сейчас промолчит, Антон поймет, не будет вытягивать из него признания насильно. — Боюсь, что снова будет больно? — прозвучало как вопрос и, возможно, так оно и было: — Почему ты думаешь, что, если мы снова начнем встречаться, в этот раз все будет иначе? — Как минимум мы начали разговаривать, видишь? — Антон ободряюще улыбнулся, переплетая их пальцы и у Арсения нет сил возражать — это всегда выглядело слишком правильно: горячие, слегка мокрые от волнения руки Шаста с кучей побрякушек и его собственные пальцы, вечно мёрзнущие на кончиках, увенчанные лишь одним-единственным кольцом-печаткой. — И, мне кажется, мы стали понимать друг друга лучше — по крайне мере, понимать, почему тогда не получилось? — продолжил Антон: — Мы сможем это учесть, не допустить того же… — Все равно будет сложно, — Арс упрямо мотнул головой, — Я, наверное, хотел бы, чтобы было легче: но оно не будет. Шаст устало вздохнул. Арсений знал — ему с ним нелегко. Но он другим уже не станет — любите какой есть. Антон, впрочем, любил. Всегда. — Можешь… Ну, сказать поконкретнее? И Арс понимает: Антону нужны понятные примеры, чтобы знать, как действовать и где искать решение. Это он, Арсений, вечно жил в мире образов, аллегорий и метафор, а Шасту всегда нужна была реальная картинка с максимально-точной спецификацией. Поэтому там, где Арс хотел оставить простор воображению, Антон хотел инструкций и четкости так, чтобы не было возможности придумать лишнее. Раньше Арсения это задевало: он искренне считал — любимый человек должен понимать его без слов. Сейчас он, конечно, осознает: никто не обязан собирать хитровыебанный кубик-рубик его эмоций, учитывая, что даже он сам не находит это занятие таким уж увлекательным. — Ну например: я хотел бы иметь возможность показывать свою любовь, а не прятать. Не всем вокруг, но в первую очередь себе и тебе, — собравшись с мыслями, начал парень: — Мне это нужно. А тебе, я же знаю, тебе важен твой имидж в глазах всех остальных, и ты боишься… Всего неоднозначного. Я поэтому все время боялся сказать что-то не то при других или расстроить тебя своей сторис, а еще хуже перепутать нашу одежду или не быть достаточно убедительным в отмазке, зачем я приехал в офис, когда мне просто захотелось увидеть тебя и больше нет никаких причин…. — и после небольшой паузы Арс все же решительно добавил: — Я в этом страхе больше жить не хочу. — А если я… Ну, не буду психовать из-за всего этого? Арсений усмехнулся – знал, что Антон так скажет. — Это же не так работает, Шаст. Если тебя это все по-прежнему будет волновать, но ты будешь делать вид для меня, что тебе окей… — вздох, — Мы придем к тому же. Антон замолчал, по привычке крутя одно из своих колец. Если честно, Арсения умиляло, насколько серьезно Шаст относится к их разговору. Он будто впитывал каждое слово: слушал, прикусив губу и высунув кончик языка — казалось, еще чуть-чуть и записывать будет, как самый прилежный ученик на свете. — Ты прав. Можно… Можно я подумаю об этом? И мы потом проговорим это еще раз? Антон выглядел совсем юным мальчишкой в этой своей открытости и доверчивости, а еще горел таким искренним желанием во всем разобраться, что Арсений плавился под его вопрошающе-обещающем взглядом. Антона хотелось обнять, зарыться носом в макушку и гладить нежно-нежно, успокаивая и успокаиваясь. Но Арс лишь кивнул: — Хорошо. Шаст тут же довольно вспыхнул и с прежним энтузиазмом продолжил: — А еще? Что еще заставляет тебя думать, что будет сложно? Арсений засмеялся и, хитро улыбнувшись, ответил: — Нет, давай по-другому. Что не устраивало тебя в наших отношениях? Выражение лица Антона было донельзя обиженным и оскорблённым, прекрасно транслируя мысли своего хозяина: мол, как ты, Арс, вообще мог такое про меня подумать? — Меня все устраивало. Я любил тебя! — оборонительно заявил Шаст и тихо добавил: — И сейчас люблю. — Так я тоже любил, — Арсений постарался улыбнуться как можно мягче и ободряюще, но вышло все равно как-то виновато. Ему хотелось показать — он понимает. А еще извиниться за то, что обозначить свои текущие чувства он пока не готов. Но, собственно, Шаст же и так должен это понимать, раз начал этот разговор? — Но тебя ведь тоже что-то расстраивало? — все-таки попытался настоять на своем Арс. — Ну может то, что ты живешь в Питере? — кажется, Антону тоже было неловко и странно говорить такие вещи. Все же они — взрослые мужики — слишком оберегали чувства друг друга. — Мы же разговариваем, помнишь? Поподробнее? — Ну… — взгляд Шаста забегал по комнате, а сам парень начал постукивать рукой, очевидно нервничая: — Я не понимал и, честно, не понимаю, Арс, почему ты не переедешь в Москву? Не знаю, может… Может, если бы мы жили в одном городе, было бы легче? Первая реакция: топать ногами и обзывать Шаста дураком, ну или как минимум показательно закатить глаза и фыркнуть, потому что — ну он вот снова не понимает очевидных вещей. С другой стороны, так в прошлом их подобные разговоры и заканчивались. Арс тогда, как капризный ребенок, воротил носом при одном упоминании переезда и говорил «нет», ничего не объясняя. — Шаст, ты правда не понимаешь? В Питере — мой дом. В Москве — есть ты и есть Серега, но кроме… — мысли путались, хоть вопрос казался простым. Может, ответ был не озвученным слишком долго — Арсений уже и не думал, что придется объясняться: — И мы с тобой — мы вечно жили там на съемных посуточно квартирах, так что, по сути, мне и не было куда переезжать. И может, может, я боялся, что перееду — а мы будем видеться вот также… урывками и в квартирах третьих людей. Я… Думаю, мне казалось, что если я перееду в Москву, то моя жизнь окончательно будет крутиться вокруг тебя, а я и так был слишком зависим, — Арсений говорил почти без пауз, захлебываясь словами, — И, знаешь, вроде как, мы и так вечно мотаемся по городам с гастролями — ощущение дома стирается. Но в Питере — есть место, куда я могу прийти, место, которое мое. Я поэтому так часто просил тебя приехать ко мне, туда… — Почему ты не говорил? Про съемные квартиры… — А что бы это поменяло? — фыркнул Попов, — Все же лучше гостиниц… — Антон на это скривился, качая головой. — Или ты бы предложил мне жить в квартире, рядом с Кузнецовой? Она о нас знает вообще? Хотя … Даже не важно. Я бы все равно чувствовал себя там некомфортно. — Мы могли бы купить квартиру в другом месте, — в голосе Шаста появились стальные нотки. И уже чуть теплее добавил: — Нашу квартиру. Было очевидно, что Антону такое решение казалось простым и логичным, а вот то, что Арсу это в голову даже не пришло — обижало. Арсений смотрел на него хмуро, но за сведенными к переносице бровями скрывалось привычное нежелание выглядеть слишком уязвимым, особенно от последующих слов: — Арс…Я не знаю, блядь… Я не могу тебе обещать или гарантировать, что вот все будет сказочно-прекрасно и просто-хуесно. Но, мне кажется, если бы мы обсуждали такие вещи — мы могли бы решать все эти твои сложности вместе? И не так, чтобы было хорошо только одному из нас, а так — чтобы обоим? Слова Антона звучали разумно… И все-таки как-то слишком невероятно, чтобы быть правдой. — Да, но… — Все еще страшно? Еще полминуты назад ему казалось, что Шаст злится — он был уверен, они поссорятся. А в итоге сейчас Антон смотрит ласково, спрашивает с заботой и, кажется, как никогда раньше пытается понять, что у Арса в голове. В голове у него, признаться, тот еще хаос: ему почему-то хотелось плакать, он чувствовал себя слишком маленьким и слишком потерянным. Вообще весь разговор, все это было слишком. Арсений сам не заметил, как начал дрожать и загнанно дышать, в ушах стучало: слишком-слишком-слишком. — Арсень… — Шаст осторожно коснулся его подбородка, приподняв и заставляя смотреть в глаза напротив. И от обволакивающей поволоке родных зеленых глаз сразу становилось тепло и уютно. Арсений сглотнул, кивая на немой вопрос Антона и тот придвинулся ближе, прижав Арса к себе так, что он уткнулся Шасту в шею, вдыхая знакомый запах. Успокаивающе поглаживая Арсения по спине, Шастун продолжил: — Смотри, мы молодцы — мы разговариваем. Ты молодец — говоришь о том, что тебе не нравится и про страхи свои говоришь. И я пока тебе не говорю: давай попробуем еще раз. Но рано или поздно, я спрошу. Потому что я тебя люблю, я хочу с тобой свою жизнь строить, ты мне охуеть как нужён. Я знаю, тебе надо время. Да и мне — мне тоже. Но я в нас верю и верю, что мы хоть немного, но повзрослели, поумнели там… Арсений оторвался от чужой шеи, чтобы оставить невесомый, но полный нежности, легкий поцелуй в самый краешек губ. Это был его немое «Спасибо» — оно не обещало большего, но давало надежду. Им обоим.