splash

эй, котёнок, не хочешь прогуляться? Кацуки так и застыл, вглядываясь в экран. Его синяки всё ещё болели. Плечи ныли от тяжести так, будто сверху на них кто-то сидел. С шеи свисало полотенце, с мокрых волос на пол тихо падали капли. Очень странное состояние. Кацуки сам очень странный. Каждый день, с тех пор, как это случилось, его голова взрывалась от мыслей, — они накатывались лавиной, не позволяя и на секунду от них сбежать. Если б можно было не думать, он бы не думал. Уставший со всех тренировок, занятий он бы спал по ночам, ему бы не приходилось заставлять себя есть. Он бы не сидел допоздна в холле, слушая фоном чьи-нибудь разговоры, боясь подняться наверх и оказаться один на один с собой в комнате. Не пытался бы задохнуться, исчезнуть в паре, ошпарить кипятком в душе кожу. Когда замечал себя в зеркале, к его горлу не подступал бы ком тошноты. Хотел ли он отвечать? Раньше он захотел бы, чтобы его, блять, оставили все в покое. Чтобы никто с ним не разговаривал, никто на него не смотрел, и сам он никого и нигде не видел. Он захотел бы швырнуть телефон в стену. Захотел бы послать ублюдка куда подальше и заблокировать номер, но у него больше не оставалось сил на гнев или злость, он знал, что блокировать его бесполезно, как и пытаться отслеживать: номер, наверняка, фальшивый. А ещё знал, что, если проигнорирует или ответит отказом, других сообщений не будет, и просто смотрел. Разве может стать ещё хуже? Конечно же, может. Если речь шла о нём, — не существует в мире вещей, в которых бы он не смог облажаться. Но что бы он дальше не сделал, произошедшего он уже не изменит. Не сможет стать кем-то другим, а не собой. Ему плевать, что с ним произойдёт. Он хотел, чтобы что-то произошло, — если только он сможет больше не чувствовать себя так, если только боль внутри отчасти хоть прекратится.

***

В помещении очень холодно. Даже учитывая, что где-то там, на дворе, была тёплая летняя ночь, здесь — как в отсыревшем подвале. И запах такой же затхлый. Воздух спёртый, тяжёлый — в нём запросто задохнуться, — и у Кацуки уже понемногу начинала болеть голова. Вытерпеть запахи он ещё как-то мог, но вот холод... Он любил, когда потеплее. Его причуда работала лучше всего в тепле и в жаре, так он ощущал себя спокойнее, в безопасности. А сейчас кончики его пальцев занемели и задубели, закованные в тяжёлые наручники руки не могли пошевелиться, а ладони, сколько он не пытался, не выделяли ни капельки пота. Он был привязан ремнями к стулу так крепко, что любое его движение сопровождалось болезненным трением о уже покрасневшую от всех предыдущих попыток вырваться кожу. Его слух раздражал бубнящий противно мелькающий у дальней стены телевизор, горло першило от собственных же угроз и обещаний расправы, но хуже всего здесь было то, что он не один. На него расползшаяся, как пауки по коробке, вдоль красных кирпичных стен и у барной стойки вытаращилась шайка уродцев, пристально наблюдающая за ним каждый со своего угла. Кацуки не привыкать быть в центре внимания, но в его теперешнем положении это было явно не тем, чего бы ему хотелось. То, что хотелось, обломилось сразу же, как только он здесь оказался. Не успел он развернуться на схватившего его за шею ублюдка, как Чёрный туман разъединил его руки, и мощный взрыв пришёлся в пустое пространство. Там же на него надели наручники. Цепкие пальцы на шее разжались и его швырнули вперёд прямо в руки здорового мужика, сдерживавшего его, пока ящерица-косплеер Пятна связывал его тело ремнями. И вот уже почти два часа, как он вынужден был выслушивать весь этот бессмысленный трёп. Большей чуши Кацуки ещё в жизни не слышал, а говоривший её сам же не верил своим словам, думая о другом. Кацуки замечал, как тот всё чаще гладил указательным пальцем прикрывающую его лицо безобразную с какого-то трупа руку, его голос становился всё более тихим и всё менее эмоциональным, словно садилась батарейка, и скоро он, так и не выдавив с Кацуки больше ни слова, рухнул на высокий стул рядом с баром, уже равнодушно устало бросая: — Усыпи его, Твайс. Он подтянул к себе стоящий на стойке стакан и, не глядя больше в сторону Кацуки, снял с лица руку. Видимо, понял, что произвёл на него недостаточно впечатления, и решил отступить. Кацуки верно подумал, что лучше всего выйдет бесить его молча. Чёрный туман звал его "Шигараки Томура". Их обоих Кацуки уже видел при попытке нападения на Всесильного во время спасательной тренировки, но главное, что здесь не было той штуки, ному. Вряд ли кто-то из этих придурков, которыми Шигараки с тех пор обзавёлся, хоть вполовину так же силён. А значит, шанс сбежать у него был. Был бы, пока речь не зашла об усыплении, и человек в маске и в обтягивающем всё тело костюме не дёрнулся по направлению к нему со шприцем. Кацуки ощетинился, старясь подорвать взглядом колотившего длинной трубочкой свой коктейль Шигараки. Хотелось бы назвать его самым мерзким и отвратительным типом, которого он только встречал в своей жизни, но это место безоговорочно занял другой злодей, всё это время лишь молчаливо стоявший в стороне. Только Кацуки косился на него, в ответ тут же прилетал колкий взгляд ярко-бирюзовых глаз, заставляющий всё внутри переворачиваться, а кровь в жилах — вскипать и бурлить. Этот взгляд бесил Кацуки настолько, что он даже забывал о том, что именно сейчас происходило. Хотя не только взгляд — он бесил его весь. Его плавные движения, надменное, подчёркнуто равнодушное выражение на изуродованном ожогами лице, сшитая швами, как лоскутами, потемневшая, будто сгнившая кожа. Он выглядел как сбежавший прямиком из крематория труп, по ошибке затесавшийся в местный театральный кружок — такой же лишний здесь и неуместный. Это он был тем, кто его схватил. Кацуки будто даже сейчас, спустя два часа, всё ещё продолжал ощущать на себе эти сильные цепкие пальцы и обжигающее затылок дыхание. Ему хотелось притронуться к своей шее, чтобы убедиться, что с ней всё было в порядке, но вместо этого он смог лишь почесаться ухом о плечо. И они снова переглянулись. Уже, наверное, в тысячный раз за последний час. Скрипнув зубами, Кацуки резко перевёл глаза на подходящего к нему мужчину. — Знаешь, это довольно вредная штука, — неожиданно протянул по левую сторону от него скучный голос. Кацуки, хоть и слышал его всего ничего, да и то до того, как сюда попал, узнал его обладателя сразу же, с силой заставив себя не посмотреть на него опять. Шигараки прекратил колотить коктейль. — А ты прав, — согласился он, отклоняясь спиной назад. — Мы же не хотим сделать хуже нашему новому другу. — Ах, Томура-кун, ты такой заботливый! — чуть не подпрыгивая рядом на своём стуле, взвизгнула светловолосая девушка в школьной форме. Человек в обтягивающем костюме перед Кацуки остановился. — Ты уж определись, — пожал он плечами, обернувшись в сторону барной стойки, и вдруг крикнул: — Не валяй дурака, Шигараки! Давай, прикончим его! — Даби, ты присмотришь за ним, — приказал Шигараки, прокрутившись на стуле от бара к противоположной стене. — С хрена ли я должен это делать? — встречаясь с ним взглядом, возмутился тот самый кичливый самодовольный выродок. Кацуки фыркнул. Это же надо — сам к чертям сгоревший, ещё и имечко себе выбрал под стать. Будто насмехался даже над самим собой. Чёртов фрик. — Я не собираюсь быть этому бесячему малому нянькой. — Ты это предложил. Так что не обсуждается, — отказал Шигараки и, нацепив на лицо мёртвую руку, подхватил со стола свой стакан, сползая со стула. — Сукин сын, — прошипел вслед ему Даби, и Кацуки, уловив в выражении на его лице отчётливо проступившие нотки негодования, усмехнулся. Как только Шигараки скрылся за дверью, все остальные тоже начали расходиться. Вдруг к Даби подскочила девушка. — Томура-кун так тебе доверяет, — пропела она. — Я даже завидую. — Хочешь поменяться? — предложил Даби. — Как же я могу лишить тебя такого удовольствия? — Стерва. Свали. Заливаясь искристым смехом, девушка протанцевала к двери и исчезла, оставив в приятно опустевшем помещении только почесывающего свой лохматый затылок Даби и привязанного к стулу ухмыляющегося напротив него Кацуки. — Не повезло тебе, урод штопанный! — с вызовом уставившись на злодея, осклабился Кацуки. — М, — опустив руку от головы, сощурился Даби, — а у кого-то проблемы с самооценкой? — Чё?! — Если ты считаешь, что кому-то с тобой не повезло. Кацуки терпеть не мог такой тип людей, и взбесился с этого моментально: — Только подойди, и я подорву тебя так, что от тебя даже угольков не останется! — Не в твоём положении сейчас нарываться. — Да ну?! А может, мне хочется? Что ты мне сделаешь, а? — Убью. — Ага, как же?! Вы весь вечер меня умоляли стать одним из вас, и теперь ты думаешь, я поверю, что кто-то меня здесь тронет? — Не советую проверять. Ты меня раздражаешь, и всё закончится для тебя очень быстро. Ничего он ему не сделает, это обычный блеф, а вот Кацуки напасть на него мог. Самые сильные здесь — Чёрный туман и Шигараки. Этот ходячий труп вряд ли сильнее них. С ним он уж точно справится, нужно лишь его вывести. — Загибай дальше, ублюдок! Сними с меня эту хрень и увидишь, как через секунду я уложу тебя на лопатки! Или, может, ты струсил?! — Давай так, — почесав чистый без шрамов участок кожи под глазом, начал Даби. — Я не хочу лишних забот, и мне откровенно насрать, что с тобой будет. Мне лень даже бить тебе лицо. Мы договоримся, если ты будешь вести себя послушно. — Ха? И с чего бы мне это делать? — Шигараки пока не понимает, но я это вижу. Ты у нас ненадолго. Тебе здесь не место, и ты никогда не станешь одним из нас. Вопрос времени, когда ты надумаешь сбежать или когда сюда завалятся герои, чтобы тебя спасти. Было бы проще для нас обоих просто переждать этот период и не мотать друг другу нервы, как тебе? Рот Кацуки приоткрылся от удивления. Он ожидал чего угодно, но не такого. Это без сомнений какая-то уловка, но на ней можно было попробовать сыграть. — Раз понимаешь, что вы зря тратите время, почему не отпустишь меня? — Похоже, я переоценил твои умственные способности, — с досадой вздохнул Даби, и скрежет зубов Кацуки разлетелся по помещению. Даби глянул на него сверху вниз, затем вновь заговорил: — Ладно, допустим, я тебя сейчас освобожу. Что ты сделаешь? В первую очередь? — Надеру тебе зад, — без колебаний ответил Кацуки. — Угу, — хмыкнул Даби, — дальше. — Потом свалю на хрен отсюда. — Как? Что ты знаешь о том помещении, в каком находишься? Ты знаешь, куда идти? — Сзади меня дверь. — Куда она выводит? Ты думал, что, может, она глухая или контролируется чьей-то причудой? Кацуки зарычал. — Но для начала, как ты себя оцениваешь? Скажи: ты в самом деле сможешь справиться со мной, с ними? Только честно, — Даби смотрел ему прямо в глаза. Кацуки не отвечал. Только, чтобы дать передохнуть своим голосовым связкам. Помолчав, Даби продолжил: — Ты не знаешь толком о наших причудах, ты здесь один. Ты думаешь, что, может, у тебя получится уложить меня или нескольких из нас и сбежать, но прежде, чем ты это сделаешь, из-за твоей причуды поднимется шум и на него подтянутся остальные. Прежде, чем ты окажешься на улице, тебя подхватит Чёрный туман и снова переместит сюда. Шигараки разозлится. Этот парень большую часть времени не в адеквате и не умеет справляться со своими эмоциями. Он не любитель долго с чем-либо разбираться, и тут уже даже я не смогу спрогнозировать, что тебя ожидает. Сомневаюсь, что что-то хорошее. Так что просто побудь немного паинькой, об остальном не беспокойся. — Зачем ты мне всё это говоришь? — спросил его Кацуки. — Тебе что с этого? Помогать мне? — Я помогаю себе. — Развяжи меня, — приказал Кацуки. — Сними наручники и покажи, где здесь выход. — И для кого я тут распинался? — устало увёл глаза в сторону Даби. — Сбежать тебе это не поможет. — Тогда смысл мне с тобой о чём-либо договариваться? Что ты мне предлагаешь? — Я предлагаю тебе быть послушным, и взамен, я тебя не убиваю. — Херня! Ты и так меня не убьёшь, и этого мало! — Я с тобой не торгуюсь. — Тогда отвали. — Предпочитаешь просидеть всю ночь здесь? — вопросительно выгнулась тонкая чёрная бровь. — Предупреждаю, что раньше обеда никто сюда не заявится. Но твоё право, — сказал Даби и, развернувшись от него к дальней двери, сунул руки в карманы плаща. — До завтра. — Э! — крикнул ему в догонку Кацуки. — Ты не можешь уйти! — Почему это вдруг? — глянул через плечо на него Даби. — Он тебе приказал! Шигараки. — И что теперь с этого? Что хочу, то и делаю, — сказал Даби. — Мне не сдалось с тобой связываться, я ухожу, — вновь отвернув голову, он зашагал дальше. — Блять, хорошо! — выкрикнул Кацуки. — Я согласен. Согласен, доволен?! — О, только не делай из этого событие, — всё же остановился Даби. — Завались! Поначалу Кацуки только и ждал, когда эти психи куда-нибудь свалят и оставят его одного, но теперь он понимал, что уж лучше бы его усыпили, чем заперли на всю ночь, а то и вовсе неизвестно насколько, лишённым причуды и прикованным к стулу в одном положении. За весь бесконечно долгий день он был вымотан, уже ощутимо голоден, и пахло от него так, что самому было противно. Кожа липкая, грязная, как и одежда. Но более важно то, что больше шансов сбежать у него появится, будучи с этим ублюдком. Подойдя, Даби вдруг наклонился. Кацуки дёрнулся от него в сторону, насколько вышло, и всё равно ощутил на своей коже его жаркое дыхание. — Ну от тебя и несёт, — произнёс чуть ли не в ухо ему Даби. Вблизи он был омерзителен. Его потемневшая в местах ожогов кожа под глазами, от ушей по линии скул до подбородка, по всей шее до самих ключиц нелепо держалась на металлических скобах, напоминая собой гофрированную бумагу, сморщенный подгнивающий овощ, и наводило на жуткие мысли, что она ему не принадлежала, а была снята с кого-то и пересажена поверх или заместо его собственной. Кацуки ещё думал, когда смотрел на него с далека: это скобы начинались там, где заканчивался его рот, или они обозначали его конец, и использовались по назначению, сдерживая его, чтобы он не разошёлся дальше? И теперь ему видно было в небольших дырах между скобами внутреннюю часть его щёк, его десна и кое-где запекшуюся в складках кожи кровь. Если бы скоб там не было, его рот... выглядел бы, как порванный кошелёк? Были бы видны его зубы. Как он в зеркало-то по утрам смотрится с такой красотой? — Да ты сам себя нюхал, дерьмо сгоревшее?! — крикнул Кацуки. — От тебя за километр несёт гнилью! А вот это была неправда. От Даби пахло костром и чем-то древесным, тёплым. Он пах, как заканчивающееся лето, и Кацуки на мгновение захотелось прикрыть глаза и втянуть этот запах поглубже, задерживая на сколько можно дыхание, и не выпускать до того, как он исчезнет совсем. Наверное, странно считать кого-то мерзким и в тоже время приятным? Чёрт! О чём он вообще тут думал?! Даби отдалился от него, опускаясь ниже к ремням на стуле. Кацуки молчаливо следил за чёрной макушкой, изредка подпрыгивающей то выше то ниже его груди, и за длинными изящными пальцами, ловко расправляющимися с тугими пряжками. Даби отстегнул последнюю пряжку, вынул с кармана плаща маленький ключ, и вдруг заглянул ему снизу в глаза. И Кацуки будто парализовало. В бирюзовых глазах — хрустящие льдом застывшие волны. Даби знал наперёд всё, что он только что собирался сделать, но, освободив от наручников, ничем ему не помешал. Он сказал: — Пошли в душ. И в тот самый момент Кацуки двинул его ногой в грудь, выпуская ему в лицо свои самые мощные взрывы. Которых не произошло. Они были сметены прошедшимся по самому краю его ладоней ярким синим пламенем, что, ослепив глаза, пронеслось мимо него, погаснув до попадания в стену. Кацуки резко взглянул на свои ладони — они обожглись, но, благо, кожа на них была прочная, толстая, чтобы ожог проник глубоко, и они лишь покраснели, но закололи так больно, как сотни маленьких раскалённых ножиков. Его ладони мелко тряслись. Он побоялся зажечь ими новые взрывы сразу, но злобно взглянув на Даби, ринулся на него вновь. Даби окружил пространство вокруг них стеной высокого синего пламени, ограничив тем самым область возможных перемещений Кацуки. Но Кацуки никуда отступать и не собирался — он подскочил выше и, зацепив сбоку от себя локтем его пламя, чувствуя в том же месте жгучую боль, замахнулся ублюдку в голову. Из обоих ладоней скрещенных рук Даби вспыхнуло синее пламя, бесшумно погасив взрывы, как с ладони, что была нацелена сверху него, так и с той, что Кацуки приготовил снизу. Чуть не вскрикнув от боли, Кацуки спрыгнул на пол. Он отступил от Даби назад, обхватив пальцами кисть своей руки, поднял её, дико трясущуюся, чтобы вновь взглянуть, убедиться не слезла ли с его ладоней кожа, ведь по ощущениям её словно уже там и не было — только кости и кровь. Его ладони красные, и в исчезающих бликах огня ему чудилось, будто они были красные из-за крови. Он боялся ими пошевелить. Они так болели. Они адски болели! Способен ли он снова подрывать? Что если Даби только что сжёг его потовые железы, и он больше..? Он на пробу, но с силой сжал руки в кулаки — даже не для того, чтобы показать Даби, что он не испугался и не отступал сейчас, но больше, чтобы убедить самого себя в этом, и вновь собраться. Мгновенная активация, ужасающая температура, дальность атаки, и он был быстрее. Из-за длительного пребывания в холоде из ладоней Кацуки выделилось недостаточно пота, но скорость от этого не зависела. Даже если бы взрывы были мощнее, он не успел бы... Даби нарочно не дал ему взорвать, чтобы не нашуметь, а его причуды было не слышно. Он дважды нейтрализовал его, и не вспотев. С того же места, на котором стоял, — он мог сжечь его потовые железы, сдвинься он хоть на полсантиметра вглубь кожи. И он не промахнулся — это сознательный и отточенный контроль причуды. Только что Кацуки мог остаться навсегда беспричудным — если бы Даби этого захотел. В помещении холодно, он был уставшим, засиделся в одном положении со скованными руками... Что бы он сейчас не придумал — всё будет звучать, как оправдание. У того, кто намерен всегда выигрывать, не может быть оправданий. Победа может быть лишь абсолютной — другая ему не нужна. А сейчас он... — Теперь, когда мы всё прояснили, — скучно произнёс Даби, поворачиваясь к нему боком, — иди за мной. Кацуки застыл, будто прирос ногами к месту, чувствуя выступающие по коже мурашки и вздыбившиеся волоски. Тяжёлых антипричудных наручников больше не было. Рядом, слева от него, дверь. Даби уже отошёл от него достаточно далеко, и не оборачивался. Это был его лучший шанс отсюда сбежать. Он же худший. Кроме того, если он сейчас убежит, это будет значить, что он принял своё поражение. Да, Кацуки понимал, что это было вообще не подходящее время и место для этого. Его учителя бы сказали, что он должен сосредоточиться лишь на побеге или хотя бы на том, чтобы найти способ позвать на помощь. Но он не нуждался в чьей-либо помощи! Он мог... он должен справиться сам. Может, не со всей Лигой, но с этим сгоревшим придурком точно. Он способен его одолеть. Он никогда не станет таким жалким героем, которому нужно полагаться на других, призывать кого-то на помощь, а ещё хуже, позволять кому-то себя спасать. Он хотел стать лучшим. Лучше, чем даже Всемогущий. Если он отступит сейчас, то путь на вершину ему закрыт. Он никогда не сможет смириться с подобным проигрышем. Он не может уйти, как и не может напасть. Его руки, сжатые в кулаки, тряслись и жутко болели, а Даби даже не принял его всерьёз. Как половинчатый недоумок на фестивале. Кацуки так и не выиграл тот бой с ним по-настоящему, ведь он выбрал и счёл достойным его величества драться лишь с Деку. Как будто сражаться в полную силу с Кацуки — для него унижение. И теперь ещё Даби — с этим равнодушным безучастным лицом, он смотрел на него свысока, словно ему неохота было даже потратить немного времени и хоть сколько-нибудь напрягаться, демонстрируя всё, на что он способен, чтобы доказывать какому-то Кацуки, что он его сильнее. Может, тут дополнительно сработала схожесть причуд, но на мгновение Даби представился ему Тодороки. И когда он поднял на Даби взгляд, он снова был зол — так зол на него, что это ни шло ни в какое сравнение с тем, как он бесил его до этого раньше. Открыв перед собой дверь, Даби приостановился. — Видимо, нет, — себе под нос выдохнул он, и развернулся к Кацуки. Разжав кулаки, Кацуки мысленно готовился защищаться или атаковать. Но Даби, стоя на том же месте, где плавно захлопнулась дверь, вновь заговорил: — Что удерживает тебя от того, чтобы сейчас уйти? — спросил он. — Твоя гордость, не позволяющая тебе смириться с тем, что ты мне проиграл? Страх, что я подожгу тебя? Я знаю, что ты не боишься — может, и испугался, но собираешься напасть на меня опять. Но ты разочарован. В себе. Ты думаешь, что не знаешь, справишься ли со мной, но подсознательно, уже всё понимаешь. Ты ведь умнее, чем кажешься, и ты способен трезво оценить риски, понимаешь, когда есть шансы на победу или побег, а когда нет. И сейчас их нет. Но гордость мешает тебе это принять и пойти за мной. И поэтому вместо того, чтобы просто пойти покупаться и спокойно лечь спать, ты ещё десять часов будешь выносить мне мозг, правда? — Дерись со мной! — выкрикнул Кацуки. — Я не уйду, пока не уделаю тебя! Собственный крик раздирал стенки горла, ладони пекли, но это было уже дело принципа. — Ты себя слышишь? Это — не драка. Это — не тренировка. Ты не понимаешь, что такое реальный бой и чем он обычно заканчивается. Если ты рассчитываешь, что это будет каким-то спаррингом, и когда ты проиграешь, только немного расстроишься, то можешь об этом забыть. Не думай, что сможешь без конца меня атаковать, и я не буду на это реагировать, пытаясь сделать так, чтобы ты сам себе не навредил, и при этом случайно тебя не сжечь. Я не бросал тебе вызов и знаю, что ты будешь бороться и пытаться победить меня со всем, что у тебя есть, до конца. Но зачем? Ни тебе, ни мне это не нужно. Так что мы можем просто пропустить это — твои раны, лечение и восстановление, ущемлённую гордость, — и пойти дальше. Умирать, пытаясь кому-то там что-то там доказать, вовсе не обязательно. Можно выжить, выбраться и с полна отомстить потом. — Прекрати заговаривать мне зубы! Иди, блять, сюда и дерись! — А что же ты не подходишь? Почему не напал на меня до сих пор? Мне ответить, или сам скажешь? Даби сощурился. Пальцы Кацуки поджимались, брови нахмурились. — Ты не нападёшь, — уверенно сказал за него Даби. — Твои ладони болят, и ты переживаешь, сможешь ли полноценно воспользоваться своей причудой, даже если будешь терпеть. Ты думаешь о том, что с ними произойдёт, если их вновь заденет моим огнём. Ждёшь, что боль прекратится, думая, что, чем больше я говорю, тем больше времени тебе это выиграет. И я нарочно даю тебе это время, чтобы ты понял, что прекратится она не скоро, не сегодня уж точно. Но ты догадываешься, откуда взялась эта боль? Кацуки не был уверен, что Даби ждал от него ответа и, как он и думал, тот снова продолжил: — Я не повреждал твои потовые железы. Это сделал ты сам, до того, как сюда попал. Они должны расширяться при естественном применении причуды в бою, а не под воздействием высокой температуры. Он видел?! Он подходил к их лагерю так близко, и никто его не заметил?! — Я видел ваши тренировки, — подтвердил его подозрения Даби. — Эти герои — пустышки, неспособны вас обучить правильно и последовательно. Попытка сделать из вас героев с наскока за пару дней не заменит того, что делается и тренируется годами. Подобная спешка ни к чему не приведёт. В лучшем случае. А в худшем — конечно, для вас, — вы, их ненаглядное подрастающее поколение, выпилите себя сами. — Заткнись, — глухо прорычал Кацуки. — Да без проблем, — пожал плечами Даби. — Может, попробуешь, наконец, сделать, что ты там собирался? — Что это ещё за развод? — Я серьёзно. У меня нет никакого желания ещё дальше тебе что-то разжёвывать, если ты не способен анализировать сам. Так что давай, начинай, — Даби прикрыл рот рукой, чтобы зевнуть. — Тебе, надеюсь, пол часа хватит? — Мне хватит одной секунды, чтоб подорвать изнутри твою уродскую пасть! — Жду, — вяло подначивал Даби. — Или ты только лаешь, да не кусаешься? Всё внутри Кацуки вскипало от бешенства. — Если за пол часа проблесков сознания в твоей голове так и не появится, я сожгу тебя, и пойду спать. Но прежде, взгляни на свои ладони. Кацуки нарочно не сводил с лица Даби взгляда. — Готов ли ты из-за своей гордости, попрощаться с причудой и покончить с карьерой ещё до её начала? Это так мало для тебя значит? Ногти Кацуки впились в его ладони, и тут же от резкой боли отскочили. Он скосился на двери, что были за его спиной, хоть периферийно смотрел вниз, на руки. Даби стоял неподвижно молча. Цокнув языком, Кацуки сдвинулся с места, направляясь к нему. — Ты заткнёшься когда-нибудь, или у злодеев эта функция не отключается? Даби сощурился, кривовато ему улыбнувшись. — Можешь взять это, — сказал он, вынув с кармана плаща маленькую баночку, протягивая ему, — обработай ладони. Не будут так жечь. Кацуки глянул на него самым злобным из своих взглядов, останавливаясь в полуметре. — Жечь будет сейчас твоя морда, если мы, блять, никуда не пойдём! Веди! Где там твой сраный душ?! Даби покачал головой и, сунув баночку обратно в карман, распахнул перед ними двери. Даби вёл его куда-то вглубь длинного, без единой лампы, коридора. Кацуки неохотно плёлся за ним, стараясь попутно высмотреть что-то наподобие поворотов или выходов в стенах, но, сколько они шли, коридор был глухой. Тёмный, — хоть глаз выколи, — а Даби будто и не нуждался в свете. Он шёл впереди уверенно, быстро. Было ли это специально, чтобы Кацуки не смог запомнить дорогу, или Даби передвигался так же всегда, но Кацуки еле за ним поспевал, и это, — и всё то, что с ним происходило, — его унижало. Его снова схватили. Из всех людей, почему это случилось именно с ним? Нет, он не хотел, чтобы на его месте оказался кто-то из его одноклассников, но этот вопрос в голове возникал сам собой. Будто всё, что случалось с ним в последнее время — одна большая попытка его осадить. Чтоб он не рыпался, и осознал, что есть те, кто сильнее него и лучше. Деку, двумордый, и хвостатая тоже. Он отставал от них и без этого, а теперь ещё проиграл какому-то неизвестному никому злодею от пары атак, и то прошедших мимо него. Он вспоминал испуганные лица Деку, двумордого, и ему становилось тошно. То, как они выстроили свой сраный отряд по его защите. Каждый из них считал его слабым? Каждый из них думал тогда, что его нужно было защищать? Что с ним не так?! Почему они все так считали?! Это то, с чем он должен был справиться сам. Никому не нужно за ним ходить. Особенно Деку. Это его дело — со всем разобраться самостоятельно, — и он не хотел, чтобы кто-либо в это влезал. Он должен выбраться до того, как о его похищении узнает Мицуки. Нельзя, чтобы она узнала. Кацуки лишь надеялся, что никто из учителей не додумался ей сообщить. Его не нужно спасать, — он непременно сбежит отсюда! Осталось только придумать как. Нападение на Даби — уже не вариант. По крайней мере не напрямую. Возможно, сбежать было бы легче, когда их больше, чтобы они сами же и мешали друг другу, пытаясь его словить. Но один на один, Кацуки с ним не выстоит — не сейчас, и не в том состоянии, что он был, — пока что это придётся признать. Нужен был план. Или другие оправдания для его слабости. Аизава просил его бросить мяч, и он бросил — всего на четыре метра дальше, чем с проверки физической подготовки сразу при поступлении. Семестр, — три, мать его, месяца! — а его сила не изменилась. Он не стал лучше. Пусть, Аизава и говорил что-то там о технической составляющей, но не сила его причуды, ни физическая сила и не выносливость за это время больше не стали. Они приехали в тот чёртов лагерь, как раз для того, чтобы это всё тренировать и повышать. Работать над улучшением своих причуд, чтобы бороться и быть способными самим себя защищать от злодеев. И что теперь? Кацуки полностью провалился. Деку — никчёмный, паршивый, избитый в хлам Деку, — примчался его защищать. Да что это на хрен за хрень?! Преодолеть свой лимит? Кацуки только это и делал всю свою чёртову жизнь! До поступления, после, в чёртовом лагере. На хрена он засовывал свои руки в бочку с кипящей водой и взрывал? Наверное, для того, чтобы уменьшить время активации своей причуды, нет? Для того, чтобы расширились его потовые железы и взрывы становились мощнее? Чтобы он мог взрывать чаще, и с меньшими интервалами между подходами, поддерживая состояние готовности, как можно дольше? Но после тех тренировок его ладони так же кололи, болели, даже когда он держал в руках нож, орудуя им на выносной кухне. Пару раз он уронил свой нагревшийся на солнце телефон. Хорошо, что никто не заметил, но он поэтому несколько дней его с собой никуда не брал. Как какой-то лузер, неспособный выдержать тренировку. Даби был прав, что они повредились до того, как он попал по ним своим огнём. Но он это подчеркнул и усилил, ведь знал, что любые другие травмы Кацуки стерпит, а эти — заденут его глубоко. Его руки побывали будто в горящей печке, только в сотни раз жарче обычной, и почему-то он предполагал, что для Даби это был "холодный огонь" — он мог больше, он явно мог выдать температуру больше, но он его, что... пожалел? Аизава говорил, что они должны помнить, для чего они всё это делали, ради чего старались, о своих личных причинах и целях. Но почему тогда ему казалось, что, несмотря на всё, что он делал, он отодвигался всё дальше от своих целей и становился слабее? Или все вокруг становились сильнее. А он — нет. Он — на месте. На той самой точке, где и стоял на старте. Все рванули вперёд, а он всё ещё там. Они бежали уже второй круг, а он и шагу не ступил дальше! Вот и ответ. Тех, кто слабее, всегда защищают, так ведь? Тех, кто слабее, всегда спасают. Выходит, он был настолько слаб? Его пожалел злодей. Он болтал всю ту чушь лишь затем, чтобы Кацуки не использовал в это время причуду. Чтобы не повредил ещё больше ладони. Хотел бы убить — уже убил бы, но он, чёрт возьми, с ним просто поговорил! Как ему теперь с этим жить? С тем, что увидел Даби? С тем, что увидели все они. На него ведь уже нападали раньше, а теперь — вот совпадение! — ещё вдруг похитили. И не кого-то там, а именно его. Как будто он чёртово слабое звено всей Юэй! Но это ни в коем случае не означало, что он сдавался. Во всём мире не нашлось бы такой силы, что смогла бы заставить его передумать или помешать становиться лучшим! Он им станет. И Даби не удастся его запугать. Он не испугался, не убегал и не сдавался — это лишь временное отступление, чтобы подумать, как его победить. С такой мощью у ублюдка обязательно должны быть изъяны и слабости. Например, его кожа — что если попасть в шрамы? Ему ведь должно быть адски больно? Или больнее, наоборот, в местах там, где шрамов нет? У него хоть где-нибудь шрамов нет? Может, на груди, где он видел немного, или на животе? Может, на спине или на бёдрах? Даби вдруг засмеялся — совсем негромко и приглушено, но в почти полной тьме и тишине коридора Кацуки не смог бы не обратить внимания. — Не обо мне там думаешь? — поинтересовался Даби. — Н..! Заткнись! Они прошли ещё немного и Даби остановился. Затем послышался короткий щелчок, и с противным, неприятно проехавшимся по ушам скрипом раскрылись двери. Даби включил свет, коротко кивнул, указав внутрь, и Кацуки, не сводя с него взгляда, прошёл. Это маленькое тесное помещение язык не поворачивался назвать ванной. Разбитая тут и там голубоватая плитка на стенах и отвалившиеся остатки её на полу, сам пол, усыпанный мелкой крошкой стекла и стоящими вдоль стены пыльными мешками неизвестного содержания, плотная паутина в каждом углу и переплетения её на потолке — всё это, мягко говоря, не укладывалось в её привычный образ. Тут, конечно, всё же присутствовали некоторые элементы, смутно её напоминающие: ржавый смеситель над потрескавшейся дырявой в паре мест раковиной, на три четверти разбитое зеркало, очень маленькая, наверняка, нерабочая стиральная машинка с голой лампочкой, депрессивно раскачивающейся над ней от сквозняка, и, собственно, ванна, пережившая явно не лучшие свои дни. А душ-то где?! — Снимай одежду, — приказал Даби. Кацуки обернулся, столкнувшись с его полным спокойствия равнодушным лицом. — Оглох или хочешь, чтобы я помог? — повторил спустя время тот. — Сам справлюсь, отвали от меня, упырь, — выплюнул Кацуки, вновь отворачиваясь. Он услышал, как Даби прикрыл плотнее дверь, и от напряжения его руки сжались, но не сформировались полностью в кулаки. Он не мог его атаковать — не только из-за шума от взрывов и не прекращающегося жжения в ладонях, не только из-за самого Даби с его причудой, но больше всего из-за холода. По ощущениям это была не ванная, а морозилка. Если Кацуки замерзал в помещении с баром и пока они продвигались по коридору, тот тут каким-то мистическим образом температура оказалась ещё на пару градусов ниже. Его пальцы в обуви скрючивались и коченели. Он тихо шипел сам про себя, стараясь не шмыгнуть случайно носом, незаметно втягивая промеж дрожащих соскакивающих зубов воздух. Он не был бы удивлён, обнаружив завтра с утра покрасневшее горло и осипший голос, но пусть эти идиоты думают, что он сорван ото всех адресованных им ругательств. Нет. Он не не собирался торчать здесь до утра! Чёрта с два он не сбежит этой же ночью. Пошли они в зад. Не дождутся. А Даби... Его он найдёт позже и в честном бою победит — сейчас он не мог ждать, пока восстановятся его ладони. Пусть, ему холодно было и в той одежде, в какой он был, и раздеваться — последнее, чего бы ему хотелось, он всё же решился её с себя снять. Чёрную, пропахшую гарью и потом футболку, ремень на свободных штанах, штаны. Побыть немного паинькой? Ну, держи. Подавись, чёртов уродец, и приготовься кусать свои обгоревшие локти. — Ты так и будешь пялиться на меня? — раздражённо проворчал Кацуки, скосившись на рядом стоящего. — Ага, — скучно ответил Даби. — И давай побыстрее, я спать хочу. — Окей, — ухмыльнулся Кацуки, и, демонстративно спустив с себя вниз бельё, уставился на него. И Даби, едва успев прикрыть рот, зевнул. Кацуки в бешенстве заскрипел зубами. — Давай сюда, — кивнул Даби на наброшенные через руку Кацуки вещи, протягивая к нему свою. — Не смей ко мне приближаться! — выкрикнул Кацуки, взглянув на покрытую ожогами до кисти руку, и вновь на него. — Ещё раз дёрнешься, я тебе взрывом в харю заеду, усёк?! — Просто передай мне свои чёртовы вещи, и не ори. Кацуки фыркнул. Первым желанием, возникшим в его голове, было: швырнуть вещи ему в лицо; но он не хотел, чтобы они упали на пол, на эти стёкла, поэтому лишь грубо всучил их Даби в руки и отшагнул дальше. Даби склонился в сторону от него, и, открыв люк, вкинул в стиральную машинку все его вещи. Худо-бедно та затарахтела, а Кацуки всё сомневался, мерещилось ли это ему. — Чего стоишь? Залезай, — поднявшись, Даби встретился с его глазами. Оказавшись совсем без вещей, помимо холода, Кацуки вдруг ощутил давно забытое им, словно инородное чувство стеснения. Оно проползло вдоль всего его тела по коже, упав порозовевшими пятнами на щеках. Стоять вот так, нагишом, перед другим парнем стало с чего-то неловко, хоть это, конечно же, был далеко не первый раз, когда кто-то видел его таким. Обычно это были его одногодки, и они все были или раздеты, или одеты, или в процессе, и никто не думал стоять и смотреть на него в упор. А Даби смотрел, и в каждом месте, куда случайно попадал его взгляд кожа Кацуки возгоралась. Кацуки не знал, что у того в голове, не мог предугадать, что он мог сделать буквально в следующую секунду, поэтому неотрывно наблюдал за малейшими его движениями и мимикой. Не успел Даби шагнуть, как он уже приготовил руки для взрывов, но тот лишь прошёл мимо него до ванны. Открутил ржавый кран, из которого полилась удивительно чистая прозрачная вода, и заткнул пробкой слив. А потом взглянул на него, указав глазами на ванну. В детстве Кацуки нравилось залезать в ванну и долго-долго смотреть, как льётся вода. Он и не купался — просто, отключив голову, там торчал, наблюдая. Он выискивал поводы испачкаться только за тем, чтобы вновь оказаться в ней. Там тепло и уютно, как будто тебя обнимают, — нигде больше не было так. Скоро Мицуки поняла, что он зачастил ходить в ванну нарочно, и стала ему запрещать. Она заходила к нему проверить, спрашивая, как долго он собирался ещё купаться, и ему стало прилетать от неё по затылку чаще обычного. Она выключала воду, и приказывала сидеть там, в остывающей, не разрешая выйти. Вода медленно становилась прохладнее, она не шумела и не лилась, а он замерзал. Однажды, когда он сказал Мицуки, что больше не будет сидеть в холодной, она схватила его за волосы и окунула в неё головой. Захлёбываясь и вырываясь, он хлопал ладонями по воде, пытаясь взорвать. Но в воде смывается пот. А в холодной воде он был без причуды. Подержав так недолго, Мицуки его отпустила, и подобного больше не повторялось, но с тех пор для него был только душ. Он понимал: они жили тогда не очень богато, она экономила воду, и он сам напросился. Но всё равно застыл, боясь повернуться к Даби спиной. Если что-то случится, он был перед ним практически полностью беззащитен, и эта слабость заставляла его чувствовать себя больным. — Что-то не так? — спросил Даби. Подкусив губу, Кацуки перелез через высокий борт ванны. Вода под ступнями была ледяная, и он еле удержал пальцы прямыми, чтобы они не поджались. По всему телу выступили мурашки, а зубы предательски стукнули, но Даби не должен понять. Нельзя ему дать понять. И не обязательно же в неё садиться. Да и кто в своём уме туда сядет? Ничего странного в том, что он будет стоять. — Держи мыло, — сказал Даби, протягивая ему маленький огрызок непонятного цвета. Кацуки нехотя его взял, понимая, что чтобы намылиться, ему предстояло облить себя той ледяной водой. Он не должен быть здесь. И его здесь не будет. Он сбежит от них ночью, как только этот урод уснёт. Чуть-чуть потерпеть, пару часов, и он будет уже на свободе. Гордо вскинув подбородок и окончательно настроившись на холод, Кацуки стал зачерпывать ладошкой воду и поливать ею своё тело. Мурашки пошли ещё пуще прежнего, соски заметно затвердели, коротко дёрнулся член. Этого ещё не хватало! — Замёрз? — Кацуки заметил чужую руку, подставившуюся под струю воды. — Сложно было сказать? Бирюзовые глаза смотрели насквозь. — Ну а... что бы это поменяло? — озадаченно прохрипел Кацуки. Даби только вздохнул и присел рядом с ванной, запустив руку в воду. Наблюдая за болтающейся туда-сюда ладонью, совсем скоро Кацуки ощутил, как стало теплеть. Лохматая макушка Даби была почти у его ног, рядом с коленом. Кацуки так и подмывало впечатать ему им в лицо, но он хотел подождать, пока наберётся вода и пока Даби её всю нагреет. — Горячо? — глянул на него снизу Даби. — Пойдёт, — отвёл глаза в сторону Кацуки. Бить Даби почему-то уже перехотелось. Даби ещё немного подогрел и вынул руку, а затем, закрутив кран, поднялся и уселся верхом на машинку. — Устал за сегодня? — зевнув, спросил он, постукивая длинными ногами по барабану. Кацуки проигнорировал, продолжая намыливать плечи. — Глупо было, — говорил дальше Даби, — не дав тебе отдохнуть, начинать эти разговоры. На что Шигараки вообще надеялся? Я бы тоже его послал. Столько же раз, сколько и ты, только немного тише. Краем глаза Кацуки увидел, как он потёр фалангами веки. Уже позже он заметил во второй руке на раскрытой ладони Даби шар синего пламени. А потом то, что совсем перестал дрожать, а в помещении было теперь даже немного жарко. Даби дал ему выкупаться в тишине. Машинка пропиликала о завершении работы, и он вскочил с неё, начав доставать вещи. Он струхнул мокрую ткань, поднял перед собой, и с неё вдруг пошёл пар, а по коже наблюдавшего за этим Кацуки пошли мурашки. Такое невинное действие, как сушка вещей, после того, что он видел, воспринималось совсем иначе. И когда Даби наставил свою ладонь уже на него, он отшатнулся в ванной назад и напрягся. — Полотенца, как понимаешь, нет. Так что... В ладонях Кацуки с предупреждением захлопали искорки, и они же обожгли вновь его повреждённую кожу, заставив пальцы трястись от боли. Но из ладони Даби он не увидел огня, лишь ощутил направленный на своё тело поток сухого жара. Окутав его ненадолго, жар растворился, а его кожа высохла. Глянув ещё раз на Даби, Кацуки вышел из ванны. Даби подступил к нему ближе и отдал вещи — сухие и чистые. От них пахло огнём, как теперь, наверное, и от него. Он надел их, и замотал головой, чтобы стряхнуть с волос остатки воды, что не полностью вышли с жаром. Даби вытянул к нему руку. — Котёнок, давай, досушу. — Грабли от меня убрал! — резко сбив нависшую над головой руку, крикнул Кацуки. — И как, чёрт возьми, ты меня назвал?! — Ты можешь простыть, — подойдя почти что вплотную, сказал ему Даби. — Сушить голову немного сложнее на расстоянии. Он снова поднял на уровень лица Кацуки руку и так, чтобы он видел, плавно потянулся ею до головы. — У тебя проблемы со слухом?! — увернувшись головой в сторону и поставив своей рукой блок, ещё громче крикнул на него Кацуки. — Я сейчас взорву тебя на хрен, придурочный! Рука Даби скользнула ниже. Тёплые пальцы мягко погладили его по тыльной стороне ладони, обвивая полукругом запястье. С испугом Кацуки глянул на свою руку, когда Даби, усмехнувшись, уже убрал с неё свою и опустил вниз. Они вновь вышли в коридор. Кацуки вглядывался перед собой в едва различимый в темноте силуэт Даби, чувствуя, как его тело начало остывать. Из-за резкого перепада температур и сквозняков всё ещё мокрые волосы неприятно топорщились, а у корней подмерзали, но только там, где его коснулся Даби кожу будто ошпарило кипятком. Будто там оставались следы — как ожоги, только невидимые. На шее, и теперь на руке. И ощущение невозможно как-либо прекратить. Скоро Даби остановился и, толкнув ногой дверь, исчез внутри. Кацуки заходить за ним не спешил — он всматривался дальше вглубь коридора. Где-то там мог быть выход или же выход был в том помещении с баром... — Выходов несколько, — отозвался из глуби комнаты Даби. — Если хочешь, завтра все покажу. А сейчас заходи и дверь за собой прикрой. Ненавижу, когда кто-то мимо неё бродит. — Ты покажешь? — Кацуки глянул через проход на него. В полутьме освещённые ярким пламенем из руки бирюзовые глаза Даби словно и сами горели. — У тебя есть поводы сомневаться? Кацуки фыркнул. — Наручники я с тебя снял, как ты и просил, а где выходы ты и так скоро узнаешь. — Покажи сейчас. — Нет. Сейчас я хочу спать, — отказал Даби, перекидывая свой плащ на стоящий рядом с кроватью стул. — И ещё меня раздражает повторять что-либо по два раза, — пламя в его руке коротко полыхнуло ярче. Бросив последний долгий взгляд в коридор, Кацуки нарочно распахнул дверь ещё шире и всё же вошёл внутрь комнаты. В голубом свете огня Даби он смог рассмотреть лишь её половину — всё тот же стул и маленькую кровать, а также то, что окон здесь не было. — В этой дыре, что, даже света нет? — спросил он, отметив, как другая рука Даби спустилась к ремню. — Есть, — ответил тот, протаскивая ремень через пряжку. — Тогда..? — Кацуки непонимающе посмотрел на горящее в ладони пламя, но его глаза вновь провалились ниже, туда, где Даби, щёлкнув ремнём, расстёгивал теперь ширинку. — Какого хрена ты делаешь?! — Моя сторона справа, — как ни в чём не бывало, сообщил ему Даби, и огонь на его ладони погас. — Я не собираюсь туда ложиться! — выкрикнул Кацуки, стараясь снова привыкнуть глазами до темноты. — Ну можешь присесть. Или постоять рядом, — говорил ему голос Даби откуда-то со стороны кровати. — А, и под покрывало пущу только без одежды. — Я сказал: я не лягу там! И тем более без одежды, да ещё и с таким, как ты! — Да мне в общем-то всё равно, ляжешь ты или нет. Я предупредил. Послышался шорох ткани, а затем вдруг стало тихо. Кацуки отшагнул назад до двери и, когда в темноте перед ним возник силуэт, сопротивляясь последующей резкой боли, осветил искрами из ладоней окружающее пространство. Даби был без своей белой футболки с приспущенными ниже тазовых косточек расстегнутыми штанами и свисающим с них длинным ремнём. Он уставился на него, и щёки Кацуки вмиг обдало жаром. — Если ты хоть пальцем..! — зашипел Кацуки. — Отойди, — тут же перебил его Даби. — А? — Дверь закрою. Ты же не удосужился. Кацуки пропустил Даби до двери, и тот просто прикрыл её и вернулся обратно к кровати. Прикусив губу, Кацуки проводил его взглядом и, когда он присел на кровать, сказал: — А ты ещё уродливее, чем я думал. Хоть в тот момент, когда Даби смотрел на него, он так не считал. Что-то в его глазах одновременно пугало Кацуки и притягивало. Его равнодушный, отсутствующий взгляд бирюзовых глаз с чуть опущенными веками и короткими, будто опалившимися огнём ресницами — в тот момент он в нём утопал. Он понятия не имел, что с ним происходило, но чем чаще встречался с его глазами, тем отчетливее становилось и чувство. Он почему-то подумал, что Даби снова мог попытаться к нему прикоснуться и оттого, что он в какой-то степени этого ожидал, сам же на себя разозлился. Даби ничего ему не ответил. Откинув вверх покрывало, он заполз под него и, улёгшись, затих. — И ты будешь спать? — с сомнением спросил его Кацуки, так же и стоя возле двери. — Хотелось бы, — сонно пробормотал Даби. — Но ты, видимо, мне не дашь, так ведь, котёнок? — Ещё раз посмеешь меня так назвать, и я тебя подорву! — Хорошо, только делай это потише. Цокнув языком, Кацуки замолчал. В его интересах, чтобы Даби скорее уснул, и мешать ему в этом было бы глупо. Он сложил на груди руки и принялся ждать — с тем, как часто Даби зевал, оставалось не так уж и долго. Из-за двери прямо в спину тянул сквозняк, так что Кацуки пришлось отойти от неё подальше, и только он это сделал, до него внезапно дошло осознание, что внутри комнаты ближе к Даби было теплее. Даби нагрел помещение, и холод теперь проникал лишь извне, а с ладоней Кацуки без особых усилий выделялись капельки пота. Зная, как работает его причуда, зачем Даби понадобилось это делать? Кацуки ни за что бы не стал давать тому, кто хочет сбежать или напасть на него, преимущество в силе. Если бы только не был уверен, что он сильнее. Пальцы Кацуки впились в кожу, словно припаиваясь к рукам. Со злобой он смотрел перед собой в темноту на лежащего под покрывалом Даби, борясь между сиюминутным желанием вломить заносчивому ублюдку по зубам и необходимостью оставаться при этом тихим, чтобы выйти из комнаты. Сколько прошло времени Кацуки точно не знал, но по ощущениям было не меньше часа. Судя по тому, что Даби уже достаточно долго не двигался, он должен был спать, но с того расстояния, где стоял Кацуки, этого не понять, и он решился подойти к нему ближе и убедиться. Он бесшумно подошёл до кровати и аккуратно над ней наклонился. Увидеть что-либо он так и не смог, зато услышал его совсем тихое мерное дыхание. Он постоял так ещё немного, вслушиваясь, и вновь отступив от кровати, так же бесшумно дошёл до двери. Он оглянулся назад и, выждав ещё полминуты, нащупал пальцами деревянный обрубок ручки. — Далеко собрался? Рука Кацуки замерла на ручке. — Чем тише ты пытаешься ходить, тем лучше тебя слышно. Досадливо выдохнув, Кацуки повернулся к Даби. — Как это? Помолчав, Даби принялся неторопливо взбивать подушку. — Ты обычно топаешь, и когда вдруг этого нет, звучит подозрительно. — Я не топаю! — Вот, только что. Слышал? — Завались! Усмехнувшись, Даби уложил подушку обратно. — Хочешь сказать, если бы я вышел обычным шагом и хлопнул дверью, ты бы и не проснулся? — Вполне может быть. Даби насунул на себя покрывало, и вновь оставил Кацуки в тишине. На этот раз время казалось вечностью. Комната всё быстрей остывала, Кацуки вздрагивал, но заставлял себя оставаться на месте, хоть и понимал, что это бесцельное перекатывание с ноги на ногу возле двери уже давно не имело смысла. Ему попросту не хотелось к нему подходить. Лучше всего было как нападать, так и наблюдать за Даби вблизи, но это значило, что Кацуки предстояло лечь к нему на кровати, чему он уже минут с двадцать внутренне противостоял. А потом плюнул, и всё-таки подошёл. Откинул край покрывала и, встав на кровать коленом, потянул его на себя. — Без одежды, — не дав стащить с себя покрывало, глухо напомнил Даби. — Я привык спать в одежде. И не собирался он её тут снимать перед тем, как сбегать. — Меня не волнует. Хочешь здесь лечь — отвыкай. Кацуки фыркнул и, не снимая одежды, заполз на самом краю кровати под покрывало, когда его вдруг пихнули в спину ногой. — Ты охуел?! — едва успев сгруппироваться, чтоб не упасть, подскочил на колени Кацуки. — Могу сказать тебе то же, — уставились на него два блестящих в темноте глаза. И терпению Кацуки настал конец. Он всадил Даби коленом куда-то в рёбра, но тот юркий уж вовремя увернулся. Цыкнув, Кацуки стал стягивать с себя штаны. — Я буду в футболке, — сказал он, отбросив штаны на стул. — Нет, — прилетело сзади от Даби. — Да какого ты до меня доебался?! — резко повернулся к нему Кацуки. — Ты хотел спать — так спи! — Я хочу, — сказал Даби. — Но с одежды в ожоги может попасть зараза. — И от этого ты умрёшь? — Нет, у меня воспалится кожа. — Жаль, а то я бы с радостью выкатал тебя в грязи, — ухмыльнулся Кацуки, вновь откидывая покрывало. — Снимай футболку, — приказал Даби, сдвигая его колено своим. — Ты же только её выстирал? Она чистая. — Я не собирался стирать её каждый день. — Сейчас она чистая. А завтра его здесь и след простынет. Даби вздохнул и подвинулся. Под покрывалом было куда теплее, хоть оно совсем тонкое, но Кацуки усердно убеждал себя в том, что тёплым оно являлось само по себе, а вовсе не из-за лежащего рядом с ним Даби. Кацуки и рад был бы отодвинуться от него метра на два — не меньше, но кровать была уже, чем ему показалось на первый взгляд, и теперь они, лёжа практически прямо, всё равно задевали друг друга коленями и руками. Он никогда до этого ни с кем не спал и не лежал в одной кровати. Не мог вспомнить, чтобы делал это с родителями или с друзьями. Так близко... Он теперь слышал его дыхание, ему смутно видно было его лицо. Теперь он не будет спешить — он будет следить внимательно и дождётся. Но ему мешалась подушка. Низкая, маленькая, — она мешала обзору, и как бы Кацуки не укладывал и не подпирал рукой голову рядом, ему пришлось перелечь на неё щекой. Вместе с тем дыхание Даби стало немного слышнее. Оно опаляло теплом лицо Кацуки, и так у него появилась возможность вычислить его глубину. Он вслушивался и высчитывал ритм, однако он не менялся. Дыхание Даби оставалось ровным, спокойным и медленным, и Кацуки уже начинал подумывать его проверить, но решил прежде выждать ещё пару минут. — Знаешь, а это своего рода романтично, — не шевелясь и не открывая глаз, вдруг заговорил Даби. — Блять, ты опять ни хуя не спал?! — Как я могу спать, когда ты так пристально на меня смотришь? Я начинаю думать, что я тебе нравлюсь. Кацуки пнул его по ноге. — Заткнись! После этих слов лежать к Даби лицом дальше было бы невозможно, и Кацуки повернулся спиной — услышать его дыхание он мог и отсюда, хоть это было худшей позицией рядом с врагом. Он пихнул Даби локтем, чтобы тот подвинулся, и заново принялся вслушиваться в его тихие вдохи и выдохи. Его дыхание грело ему затылок и всё ещё влажные волосы. Исходящее от его груди тепло пробиралось ему под футболку и грело спину. Он ощущал его запах, тепло из под пальцев перебирающих пряди, и его веки тяжелели с каждой секундой. Нужно только дождаться, чтоб он уснул... Проснувшись, Кацуки обнаружил, что в комнате было всё также темно. И тепло. А на его шее и животе даже немного жарко. Его шеи касались кончиком носа, а поперёк его живота лежала чья-то рука. Кацуки едва поборол в себе желание сразу же её сбросить, заставив тело замереть без движения. Сейчас самое время бежать. Даби спал. Кацуки медленно выдохнул, и, пропустив руку под покрывало, положил пальцы на обнимающую его живот руку, аккуратно отодвигая. — Уже обед, — пробормотали ему сзади в шею. — Можешь не торопиться, все встали. Резко вывернувшись, Кацуки выпустил из прикрытой покрывалом руки взрыв, но вместо лица Даби, попал чуть в стороне от него в подушку. — А с тобой не соскучишься, — расслабленно лёжа под ним, сказал Даби. И Кацуки вновь на него напал. Его захлестнула злость. На себя, свою слабость и неспособность что-либо сделать, — но, несмотря на жгучую боль в ладонях, он со всей силы замахнулся ударом в Даби. Он стиснул коленями его бока и надавил ладонью на грудь, не позволяя сдвинуться и уклониться. А тот вырваться и не пытался — он выбросил вперёд руку и, схватив за горло, всунул его лицом в сгоревшее наполнение подушки, а другой рукой обхватил талию и уложил на себя, крепко прижав. Задыхаясь, Кацуки тянулся всем телом назад, стараясь ударить Даби коленом, но оказывался только плотнее прижат до его груди. — Пусти, я взорву тебя! — сдавленно прорычал Кацуки, впиваясь пальцами в его грудь. — Ты хорошо подумал? — вблизи его уха выдохнул Даби. Кацуки вдруг ощутил, как под ладонями на боку и на шее прижгло. — Пусти! — дрогнувшими губами повторил он. — Для начала, ты успокоишься. Нет! Похрен на дурацкие планы с ним разобраться! Похрен на эту боль! Он должен сбежать. Он должен сбежать сейчас же. И Даби его не остановит. — Я, блять, спокоен! — вырвался шеей Кацуки, под его ладонью в грудь Даби хлопнуло взрывом. Стальные тиски крепких пальцев сжались на шее сильнее, перекрыв доступ к воздуху и заставив его открыть рот, а глаза заслезиться от резкой боли и жара. Изо рта будто испарилась вода, а кожа на шее под ладонью и пальцами Даби словно покрытая волдырями, сползала, и пальцы уже горели внутри его горла, сдавливая гортань и выжигая начисто гланды. Больно. Больно. Больно. Страшно. Он мог умереть. Но в горло снова вливался воздух, боли и жара не было — всё прекратилось, — а по щекам, остужавшая их, перестала скатываться вода. — Прости, что напугал, — негромко произнёс рядом с Кацуки голос. — Я не хотел, но ты меня вынудил. — Пусти, — острожно сглотнув, прохрипел Кацуки. — Я не держу. Быстро смахнув с лица следы слёз, Кацуки отсел назад на кровати. Он подкусил губу, задерживая дыхание, чтобы подавить всхлипы. Чтобы даже не Даби их не услышал — он сам. Он благодарил сейчас темноту, но Даби вдруг осветил её голубым светом пламени на ладони. Даби сидел напротив него, молчаливо заглядывая в глаза. А потом потянулся к нему рукой — неторопливо и аккуратно, — но Кацуки отшатнулся, с опаской уставившись на его руку, и вдруг увидел через неё его грудь. На чистом без шрамов участке кожи виднелось немного крови и большой свежий синяк. А горло у Кацуки не болело и не пекло, он даже не закашлялся. Даби держал его совсем недолго, и это больше было самозащитой — он не собирался его сжигать. Точно также, как тогда в ванной, и потом у двери с комнаты, когда он взялся за ручку. Он испугался, хоть Даби не причинил ему вреда ни в один раз. Кацуки вновь посмотрел Даби в глаза — светло-бирюзовые с прыгающими в них бликами от огня, со зрачками круглыми, как на охоте у волка. Они спрашивали его согласия, и Кацуки им его дал. Даби коснулся его щёки костяшками пальцев и легонько потёр. По коже Кацуки проступили мурашки. Его сердце забилось чаще, в животе всё сжалось. Ему хотелось прижаться щекой до его руки, но его тело застыло. Он отчего-то боялся даже вдохнуть. Его никто ещё так не касался. Как только тепло руки Даби исчезло с лица, Кацуки отвернул голову. — Уже обед? — хрипло переспросил он. — Да. Значит, о его похищении уже все знали. — Пойдём, — сказал Даби, поднявшись с кровати. Огонь из его ладони погас, и Кацуки слышал, как он одевался. — Куда? — Ты хотел, чтобы я показал тебе выходы. Но сперва умоемся, поедим. — Я не буду здесь ничего есть. — Собираешься голодать? — уточнил Даби. — Что будешь делать, когда ослабнешь? Или, может, ты знаешь, как долго пробудешь здесь? Ещё день, два или, может быть, пару месяцев? Челюсти Кацуки стиснулись. — Если надеешься отсюда сбежать или попробовать всех нас перебить, тебе понадобится энергия. Подойдя до двери, Даби клацнул в стене выключателем, и прямо над головой Кацуки затрещала лампочка. Яркий холодный свет больно резал по воспалённым глазам, заставляя зажмуриться. Когда Кацуки снова открыл их, Даби стоял там же, где был, у двери. Он кивнул на стул. Там был его перекинутый через спинку плащ, аккуратно сложенные штаны Кацуки, — хоть он и не помнил, чтобы вчера их складывал, — а у ножек наручники. Тяжёлые, антипричудные. Те, что должны были остаться в том баре, и те, что Даби тогда с собой не забирал. Злобно глянув на Даби, Кацуки подтянул к себе штаны, надевая. Даби подступил к нему ближе. Поднял с пола наручники и, раскрыв их, вытянул чуть вперёд. Кацуки рефлекторно убрал свои руки дальше. — На случай, если кого-то встретим, — объяснил Даби. — Сниму, как только вернёмся. — Я не надену их, — прорычал Кацуки. — Тебе придётся сжечь меня, чтобы заставить. — Ты так этого хочешь? — подскочили вверх брови Даби. Пальцы Кацуки напряглись. Выждав немного, Даби продолжил: — Я не буду тебя заставлять. Но кому ты сделаешь хуже тем, что не умоешься? Или не будешь есть? Или спать? Тебе это чем-то поможет выбраться? — склонил он голову набок. Даби не нужно было этого говорить — Кацуки понимал всё и сам. Вот только он не собирался задерживаться здесь больше ни на один день, и всё, что говорил Даби, ему попросту не понадобится! Да, ему было голодно и хотелось спать, но он мог потерпеть. Он многое способен был вынести. Но принять свою слабость, признать, что он не мог сейчас его победить, и подчиниться... Этого никогда не произойдёт. — Ты мог бы сказать Шигараки, что хочешь к нам присоединиться, и через время по своей воле уйти. Но ты ведёшь себя так, что в это никто не поверит. — Я лучше умру, чем стану одним из вас! — Любите же вы, герои, разбрасываться своими жизнями, — усмехнулся Даби, почёсывая затылок. — Этому они вас учат в вашей Юэй? Всё ради победы, и плевать что будет потом. Бросят в больничку и снова починят. Только вот в наших краях это работает по-другому. Если тебя сильно ранили, то ты умираешь. У нас нет никого, кто поможет тебя откачать. По крайней мере, не так, как тебе бы это понравилось. По спине Кацуки прошёл холодок. Он не знал почему, но вспомнил о том ному, что нападал на Всемогущего. С несколькими причудами это был не человек, а существо. Может ли быть, что то, что они с ним сделают, когда поймут, что он не согласится..? — Если умрёшь сейчас, не думаешь, что это будет напрасно? Кацуки встретился с Даби глазами. — Попробуй хоть изобразить интерес, и Шигараки быстрее тебя отпустит. — Не указывай мне что делать! — Я предлагаю варианты. Или у тебя есть планы получше? — У меня есть план: заткнуть тебе пасть. Даби тихо вздохнул. — Почему не ты? — вполголоса спросил Кацуки. — Что "не я"? Выдержав его внимательный взгляд, Даби прикрыл глаза. — Ты совсем не слушаешь, да? Кацуки молча вглядывался в его лицо. — Повторюсь: мне не нужны лишние хлопоты, — сказал Даби. — Придётся снова тебя ловить, а это бесполезная трата времени. Но пока Шигараки с тобой не наиграется, этого не избежать. Хотя я ставлю на то, что вы скорее выбесите друг друга, и он сам от тебя отстанет, ещё и вернёт с доставкой на дом. Кацуки фыркнул. — Ты ведь хочешь вернуться? — спросил его Даби, и Кацуки снова поднял на него глаза. Что за тупые вопросы? — Тогда просто расслабься, и пусть всё идёт своим чередом, — сказал Даби, и, только Кацуки собрался огрызнуться, добавил: — Но учти, что по возвращении с тебя подушка. Даби взглянул мимо него на кровать. — Не уверен, что у меня получится в ближайшее время достать такую же новую... И вдруг Кацуки полегчало. Будто обрушилось сразу несколько этажей тревоги и напряжения. Не из-за слов, а, наверное... Наверное, из-за взглядов. Спокойствия и уверенности в голосе Даби. Он, пускай и полный урод, но, по крайней мере, он был с ним честен. Даби снова смотрел на него, и Кацуки протянул внизу к нему руки, позволяя надеть на себя наручники. Предварительно наступив и отдавив ему носок. Он не доверился Даби — это было только чутьё. Необъяснимое, но он мог поставить на то, что Даби ему не лгал. Что он действительно отведёт его туда, куда и сказал, а после снимет с него наручники. Но если его чутьё подводило... Этому выродку очень не поздоровится. Он подозревал, что больше никто из Лиги не рискнул бы его так отпускать, и любой из них, кто увидит его передвигающимся без наручников, будет пытаться его поймать и усадить на тот чёртов стул, или того хуже — подумает, что он согласился быть с ними. А Даби, при условии, что он всё это время говорил ему правду, — просто какой-то псих. Но с этим психом он мог иногда немного сотрудничать. На наручниках в этот раз была цепь. Но она не мешала Кацуки пинать Даби сзади, пока они шли по коридору. В каком-то смысле было даже удобнее натягивать цепь наручниками и заставлять Даби притормаживать или просто болтать его держащей конец цепи левой рукой. — Даби, как у тебя? — окликнул вдруг за спиной Кацуки кто-то. — Помощь не нужна? — Нет, — ответил Даби. Кацуки пнул его по ноге, и в тот же момент из темноты тихо хихикнула девушка. Освещая тьму коридора фонариком, к ним подошёл человек в шляпе – цилиндре и в маске. Девушка спряталась чуть позади него. — Пока я в сознании и не сплю, я могу держать его в сфере, и управиться с ним будет легче, — сказал человек в шляпе. — Если он будет торчать в сфере, — чуть обернулся к нему Даби, — и мы будем выпускать его только чтобы поговорить, шансов, что он останется с нами от этого не прибавится. Как и от того, чтобы обсуждать это прямо при нём самом тоже. — Точно, а я и не подумал, — согласно кивнул человек в шляпе. — Шигараки сказал ему, чтобы он чувствовал себя здесь, как дома, а мы держим его, как пленника. Это и правда нехорошо. Тогда, эм... — он повернул голову к Кацуки, немного подавшись телом вперёд в наклоне, будто он ему какой-то карлик, с которым иначе не поговоришь. — Как у тебя дела, Бакуго? Кацуки зарычал, собирая во рту слюну, готовясь плюнуть ублюдку в маску. — У, ну и манеры, — отступив от него, покачал головой тот и, обращаясь уже к Даби, сказал: — Что ж, в таком случае, свидимся позже. Человек в шляпе и провожавшая их долгим взглядом светловолосая девушка удалились, и они, уже вновь в темноте, продолжили путь до ванной. — Ты реально собирался в него плюнуть? — со сквозящим в голосе любопытством спросил Даби. — Да, если бы он рискнул подойти ближе, — ответил Кацуки, — но я всё ещё могу плюнуть в тебя. Даби коротко посмеялся и, обнаружив дверь в ванную, остановился. — Я думал, ты хотел поскорее от меня избавиться, — по-странному тихо произнёс Кацуки, и ему почему-то сразу же захотелось засунуть обратно в горло свои слова. Даби включил в ванной свет и посмотрел на него через плечо. — Я этого не говорил. На щеках Кацуки потеплело. — Ты говорил, я тебя раздражаю. — Ага, это всё ещё так, — усмехнулся, отворачиваясь от него Даби. Кацуки снова пнул его в голень. Даби не дал им его усыпить и сейчас не позволил запереть снова в сфере, оставив практически на свободе уже без наручников. Но почему? То, что он — псих — объяснение недостаточное. Даби не создавал впечатления человека, который бы стал делать что-либо просто так. Ему что-то от него нужно, понять бы только что. Нужно как можно скорее это выяснить. Кацуки смотрел ему в спину, пока он, присев на корточки, искал что-то в стоящем на полу пакете. — Еле нашёл новую, — поднявшись, сказал Даби, протягивая ему запечатанную зубную щётку. Подумать только — у него теперь своя собственная зубная щётка в логове Лиги злодеев! Предел мечтаний, чтоб его. — Розовая, — недовольно фыркнул Кацуки, даже заметив, что у Даби в руке была точно такая же. — У нас у всех тут такие, — откручивая крышку заканчивающегося тюбика с зубной пастой, объяснял Даби. — Курогири однажды накупил с запасом, поддавшись уговорам Тоги. Задумавшись, Кацуки не успел проследить за тем, как Даби уже выдавливал на его щётку пасту, и на мгновение застыл от удивления. Казалось, Даби и не заметил того, что только что сделал, и следом выдавливал пасту уже себе. Они по-домашнему близко стояли над одной раковиной и чистили зубы, иногда касаясь друг друга локтями. Кацуки наблюдал за Даби в осколке зеркала, хотя на самом деле всё же больше смотрел, чем наблюдал. У него ровные белые зубы с острыми клыками. У него мягкое, чуть кругловатое лицо с аккуратным вздёрнутым носиком и блестящими на нём на свету тремя мелкими шариками пирсинга. У него лохматые, наверняка, крашеные угольно-чёрные волосы, а внизу, прямо под чёлкой, яркие бирюзовые глаза с пушистыми короткими ресницами. Сразу под шрамами всего этого было незаметно. Уставившись перед собой, Даби сосредоточенно вычищал верхний ряд зубов, как вдруг из-под одной скобы появилась маленькая белая точечка. Это что... паста? Кацуки чуть не подавился водой во рту от внезапного приступа смеха. — С чего ты умираешь, не поделишься? — спросил Даби, скосившись на него через зеркало. Кацуки сплюнул воду и увидел теперь уже несколько белых точечек на его щеках. Это почему-то ещё больше его рассмешило, и он согнулся чуть ли не пополам, уже не сдерживаясь — то ли из-за изводивших его всё это время мыслей, то ли из-за тяжёлой обстановки вокруг, то ли он уже сходил с ума, — но он рассмеялся так, что с уголков его глаз сбрызнули слёзы. — Рад, что у тебя хорошее настроение. Тебе идёт, — сказал Даби и наклонился, чтобы смыть всё с лица. С непривычки щёки Кацуки заболели, и ему даже пришлось разминать их пальцами, но всё равно каждый раз, что он смотрел на лицо Даби, — на его скобы, — он начинал смеяться в ладони опять. Они вернулись в комнату. Даби обвязал конец цепи вокруг непонятно зачем находившейся здесь батареи, и пока Кацуки с возмущением требовал объяснений, набросил на себя плащ, и предложил, как альтернативу, посидеть в баре на стуле. — Я схожу за едой. Что ты будешь? — буднично поинтересовался он, глянув на надуто сидящего на кровати Кацуки. — В пределах разумного. Фыркнув, Кацуки промолчал. — Хорошо, выберу сам, — сказал Даби, и поднял откуда-то из-за кровати бутылку. — Воды хочешь? От мысли, что Даби всё это сюда снёс, пока Кацуки крепко спал, на него накатила волна бешенства. И сразу же отступила, — ведь пить он и в самом деле уже долго хотел, но делать это из рук Даби не собирался. — Сними, — приказал он, кивнув на наручники. — Мне лень через минуту обратно их надевать. Попей так, — сказал Даби, поднося до его губ горлышко бутылки. Кацуки мотнул головой в сторону, уклоняясь. — Ладно, тогда попьёшь, как вернусь. Кацуки услышал, как Даби приложил к горлышку крышку, начиная закручивать, и зарычал. — Как же ты меня бесишь! Давай сюда свою чёртову воду! Злобно уставившись перед собой на Даби, Кацуки обхватил губами горлышко и стал пить так, чтобы ему неудобно было держать, но в итоге сам себя и облил. Вода — тёплая, словно только нагретая, — затекла по горлу за футболку, и холодный взгляд Даби устремился туда же за ней. Щёки Кацуки вспыхнули. Отстранившись от горлышка, он отвёл глаза. Какого хрена Даби туда уставился?! Он видел его голым в душе, но почему сейчас его взгляд смутил Кацуки сильнее, чем тогда? Почему он вообще так на него смотрел? Пускай не смотрит! Но возмущаться вслух вроде бы было не на что. Даби запустил руку в карман плаща, и вынул оттуда наушники и запутавшийся в них маленький белый плеер. Он протянул к уху Кацуки один наушник, но тот не дал ему его вставить. — Надоест — смахнешь головой, — сказал Даби, обматывая проводом его шею. Он снова прикоснулся тёплыми пальцами уха Кацуки, и тот не сопротивляясь, вглядываясь напротив в его лицо, разрешил. Даби надел и второй наушник, а затем взялся за плеер, негромко включая, когда Кацуки замотал головой и сбросил наушники ниже на шею. Окинув Кацуки долгим взглядом, Даби выключил и просунул плеер в карман его штанов. — Пока будешь беситься, постарайся не разломать кровать, — сказал он, подхватывая с кровати испорченную взрывом подушку. — Я не..! — взглянув на подушку, запнулся Кацуки, и прорычал: — Вали уже. — Не скучай, — напоследок кинул у двери Даби и оставил его одного. — Зашибись, — уже в пустоту плюнул Кацуки. Первым делом он вскочил с кровати и, подойдя к батарее, начал трусить её ногой, старясь поддеть и выбить кончик цепи. Но, конечно же, ублюдок Даби привязал его крепко и даже попытки вырвать злосчастную батарею вместе с куском стены, к которой она приделана, успехом не увенчались. Уже бездумно попинав носком батарею, Кацуки отступил. Он бродил по комнате, бесцельно дёргая двухметровую цепь наручниками, вслушиваясь в изредка доносившиеся звуки из коридора. Пару раз он слышал с другой стороны двери какой-то шум, внутренне подготавливая себя к тому, что кто-то войдёт. Кто-то брался за ручку, но двери так и не открывались. За время отсутствия Даби к нему никто не заходил. Он плевал в потолок, валяясь на кровати; зажимал коленями наручники, пытаясь их с себя стянуть, но от этого только больше болели руки. Потом зачем-то подошёл к стоящему у противоположной стены страшному шкафу без дверцы и заглянул внутрь. Неожиданно там обнаружились книги. В ту же секунду у Кацуки родилась мысль попытаться сбросить их на пол, чтобы досадить Даби, если они принадлежали ему, но он от неё отказался. Потому что это ничем ему не поможет. Кацуки прикидывал в уме все возможные варианты исхода с его похищением, хоть и понимал, насколько бесполезным занятием была попытка что-либо спрогнозировать. Но он должен сбежать. Когда он сбежит, всё будет в порядке. У них не будет проблем из-за него — он же не какой-то там без конца ломающий себе руки и ноги Деку, у которого не пойми откуда вылупилась причуда. Он — Кацуки Бакуго, в его имени нет слова "проигрывать". Несмотря на то, что они все уже знали. Его родители, Мицуки знала... Мицуки знала. Он не мог сидеть здесь. Никак. Но если предположить, — только предположить, — что он не сможет выбраться сам, если ни Даби, ни Шигараки его не отпустят... С чего он взял, что они скоро его найдут? Что если они даже не ищут или будут искать так долго, что перестанут? Что если они решат, что он уже с Лигой? Сколько Лига будет держать его здесь? Что они сделают, когда поймут, что он никогда не согласится присоединиться? И сколько уже прошло времени? Сейчас день или вечер? В этой комнате не было окон, свет лампы одинаково яркий, холодный, а стены глухие, и где он находился, он так и знал. Как давно ушёл Даби и когда он придёт опять? Когда за ним кто-то придёт из героев, если кто-то придёт..? Они ненавидят его. Хоть кто-то из них хотел бы, чтоб он вернулся? Нет. Он знал, что нет. Они его там не ждут. Но он должен вернуться — куда угодно, но не домой. Прочь отсюда. Что бы они не думали, как бы не сомневались в нём, — он станет героем. Даже если никому там не нужен, — плевать! У него никто этого не заберёт и не заставит от этого отказаться или передумать. Но если они сделают из него ту ужасную штуку — ному, если она действительно делалась из людей... Он не хотел бы так думать, но, может, только поэтому Даби не убил его сразу же, когда он напал? Он ведь мог. Им нужна была целой его причуда и тело? Потому, что с его причудой и телом можно было сделать или создать что-то подобное? И согласия спрашивать больше никто не будет: заткнут рот и отнесут в какую-то галимую лабораторию. А Даби говорил ему "просто расслабиться"? Не мог он здесь расслабляться. И не мог верить ни единому его слову. Спать или смеяться с ним рядом. Или засматриваться на него и замирать под его взглядом, неизбежно чувствуя жар на щеках... Он разберётся с ним сам. Он уничтожит изнутри всю их чёртову Лигу! Это не он их должен бояться, а они его! Это было их самой большой ошибкой — выбрать его, они пожалеют об этом решении тысячекратно! Но... как это сделать? Когда он сидел взаперти, в наручниках, и вокруг никого? Так только кажется, что Даби дал ему больше свободы. Что если ему было бы легче сбежать, сидя связанным по рукам и ногам на том стуле, чем от него, сидя в комнате с мнимой свободой передвижения, но без контакта с другими людьми, кроме него одного? Может, и правда было бы лучше сидеть в наушниках и не думать сейчас ни о чём? Неужели Даби предугадал даже это? Он хотел бы быть для него более непредсказуемым. Скоро Даби появился в дверях с пакетом и зажатой между пальцами книгой. Незаметно для него и неосознанно для себя Кацуки с облегчением выдохнул. Но как только Даби подошёл ближе, поставив пакет на кровать, принялся снимать с него наручники, спросил: — Сколько времени? Даби глянул на него, отстегнул наручники и поднялся. Он вынул с кармана свой телефон и повернул к нему экраном. Три часа дня. — Я мог бы взять тебя с собой, — сказал Даби, пряча обратно телефон, — но только с причудой Компресса, в сфере. Кацуки сморщился. Даби переложил книгу подальше на стул и раскрыл пакет. Скосившись на две упакованные порции с едой, Кацуки ощутил, как его живот поджался и заурчал — он не ел уже больше суток. Даби придвинул к нему его порцию, и распечатал свою. С сомнением посмотрев вниз, Кацуки поменял местами их порции. — Они одинаковые, — покачав головой, сказал Даби, и стал распечатывать уже другую порцию. Приступать к еде он не торопился. Кацуки, упорно игнорируя свой возмущающийся желудок, ждал, пока он начнёт. И дождался. Ничего особенного, впрочем, не произошло. Он пытался найти хоть какое-то мало-мальски логичное объяснение тому, почему Даби не поел до этого в одиночку, но так и не находил, и, прождав зачем-то ещё немного, молча уложил на колени горячую миску и принялся есть. — Не нравится? — пробежавшись по его лицу взглядом, спросил Даби. Он сидел рядом с ним на кровати и разрезал что-то в своей миске так долго, что Кацуки уже успел съесть половину того, что было в его. — Нет, — скривился Кацуки. — Кому понравилось бы такое дерьмо? Он теперь вообще не будет его кормить? Или будет нарочно приносить ему одно и тоже, пока его не стошнит? — Второй раз я уже не пойду, — сказал Даби. — Сейчас ни к чему лишний раз светиться. Но, может, тогда скажешь, что бы ты ел? Я завтра поищу. Кацуки хотел прицепиться к нему по поводу взбесившего его слова "завтра", но почему-то не смог. Даби не пригрозил ему, даже не подколол, он вообще... заметил это? Его голос был таким мягким — в нём не было раздражения. Если бы им не нужно было скрываться, Даби, что, и правда пошёл бы за едой во второй раз только потому, что ему не понравилось? Да что с ним такое? — Что-то нормальное. Острое, — в сторону глуховато произнёс Кацуки, и продолжил есть. Он закончил раньше, и теперь ему приходилось, борясь с зевотой, дожидаться, пока доест Даби. Вернее, пока он, доев, не выведет его вновь в коридор показывать выходы. Он не надевал на него в этот раз наручники, объяснив это тем, что все в Лиге сейчас заняты чем-то своим и вероятность столкнуться с ними была уже меньше. Он сказал, что выход из бара был чёрным ходом — они им не пользовались, но он был открыт. Он показал ему второй этаж, все лестницы до него и на крышу, а потом снова повёл по первому, в общих чертах описав ему схему здания. Кацуки сомневался, что двери, к которым они подходили, вели на улицу, считая это какой-то уловкой Даби. Пока у одной из них не услышал шум — остановившейся неподалёку возле здания машины, разговоров прошедших мимо ребёнка и женщины, — и его глаза распахнулись, а сердце заколотилось и забилось в ушах так, что, казалось, его стук было слышно и стоящему рядом Даби. Сглотнув, он быстро глянул на Даби — если бы он только отвёл глаза или чуть отвернулся, Кацуки уже бы удрал. Дёрнуть за ручку и выбежать — ведь всё так просто. Если Даби погонится за ним на улицу, это выдаст укрытие Лиги, и сюда тут же прибудут герои, кто-то из гражданских увидит и скажет им. Даже если Даби поймает его обратно, они найдут его быстрее. Сейчас игра стоила свеч, и он готов был рискнуть, пусть его голову насквозь пронизывал взгляд бирюзовых глаз, а тело было почти зажато спиной и боком к двери в полушаге от Даби. Никуда он не отвернётся и не отойдёт. Столкнувшись в упор с его взглядом, Кацуки взялся за ручку. Не сдвинувшись с места, Даби сощурил глаза. А потом плавно положил на его руку сверху свою, и пальцы Кацуки задрожали. Стало так тихо, что ему слышно было только своё участившиеся дыхание. Даби не убирал его руку, не подходил ближе, и его лежащая сверху ладонь не нагревалась, лишь оставалась приятно тёплой. Он спокойно смотрел на него, и как будто чего-то ждал. Было ли то, что он делал молчаливым предупреждением, способом его усмирить, успокоить или заставить прежде, чем что-то делать, подумать, Кацуки достоверно не знал, но, чувствуя его запах, исходящее от него тепло, и глядя ему в глаза, его тело прониклось неизвестным ему ранее ощущением. И ему захотелось, чтобы оно продлевалось ещё. Чтобы Даби погладил его руку пальцами и подступил ближе. Чтобы продолжал на него смотреть в освещенной узкими лучами света из щелей соседней двери полутьме коридора. Но рука Даби соскользнула с его ладони по пальцам вниз. — Гадство! — громко выкрикнул кто-то, и вместе с тем резко распахнулась соседняя от них дверь, ударяясь о стену. Оттуда вылетел держащий двумя пальцами какой-то предмет Шигараки, и, пока дверь со скрипом захлопывалась обратно, быстрым шагом направился в противоположную сторону коридора. Проследив за ним взглядом, они с Даби переглянулись. — Придурок снова испортил свою приставку, — улыбнувшись краешком губ, сказал Даби. Затем сунул руки в карманы плаща и, качнувшись на носках, развернулся от Кацуки в пол-оборота. Кацуки всё ещё держался за ручку. — Ты нарочно меня сюда привёл? — прорычал он. — К выходу, где был Шигараки? — Я привёл тебя сюда потому, что ты попросил. — Ты меня проверяешь? Думаешь, я испугался?! — Нет, я думал, что, может быть, ты поумнел, и у меня получится доносить до тебя информацию словами без применения силы. Мне жаль, что тебя не научили усваивать что-либо по-другому, но если так ты решишь, я передам тебя Компрессу, и у тебя больше не будет нужды переносить моё общество. Как и любое общество в принципе, за исключением Шигараки. — Ты не сделаешь этого. — Мне придётся. Всё зависит лишь от тебя. Кацуки прислонился спиной к двери. Даби повернулся к нему обратно. — Если выберешь быть со мной, то ты должен принять, что сбежать от меня у тебя не получится. Но никто же не говорил, что не получится и от других? Я даже не стану вмешиваться, если кто-то из них решит тебя отпустить, и ты нападёшь. Потому, что ты нам не подходишь. И к сожалению, это понимаем здесь только мы оба. Кацуки поднял залитые злобой глаза на него. — Я не пытаюсь тебя переубедить, не прошу мне подчиняться, мне от тебя ничего не нужно. Воспринимай это так, будто мы ненадолго застряли вместе — не больше. Это скоро закончится. Ты вернёшься к себе, а у нас всё будет как прежде. Мы будем искать верных нам полезных людей, у которых есть схожие цели и мотивация. Сила и чей-то характер тут ни при чём, но до Шигараки это пока не доходит, и гоняясь за этим, он будет и дальше набивать себе шишки. — Ты осуждаешь его решения? — с сомнением спросил Кацуки. — Регулярно, — ответил Даби, — но это ему на пользу. Так что ты решил? — он выждал паузу, давая своим словам уложиться у Кацуки в голове. — Нужно ли мне говорить, что произойдёт, если ты попытаешься сейчас или когда-либо позже выйти? Нет. Кацуки уже знал, что выйти отсюда он не успеет. Даби достанет его с любого расстояния. На любом расстоянии он для него лёгкая мишень, а ему самому, чтобы атаковать, нужно подобраться как можно ближе. Как бы Даби не контролировал свою причуду, он сожжёт его вместе с дверью или ранит так, что им придётся придумывать, как его вылечить, ведь иначе до выхода за эту дверь Кацуки не остановить. От Даби ему не сбежать — в том смысле, что он больше не собирался этого делать именно от него. Для побега ему придётся придумать другие способы, когда ублюдка не будет поблизости. — Мне непонятно, зачем тебе понадобилось держать меня у себя. Даби усмехнулся, прикрыв глаза. — Ты смотрел на меня. — И? — Это достаточная причина. Кацуки хмыкнул. Отступил от двери и прошёл мимо Даби, нарочно пихнув его плечом, устремился вперёд вглубь коридора. После всех хождений, он тоже уже начинал ориентироваться здесь без света. Он услышал, как Даби тихонько хмыкнул, и неспешно последовал за ним. Бесцеремонно ввалившись в комнату, где они были, Кацуки сбросил обувь и вылез с ногами на кровать. — Ну, — сложив на груди руки, он повелительно уставился на прошедшего после него внутрь комнаты Даби, — что дальше? — В каком смысле? — слегка подпрыгнули чёрные брови. — По-твоему, я должен тебя развлекать? — Даби снял с себя плащ, аккуратно перевешивая его на стул. — Можешь взять в шкафу что-нибудь почитать, если только у тебя нет привычки загибать страницы. — Ты для этого меня сюда притащил? — возмутился Кацуки. — Чтобы я читал твои дерьмовые книги?! Да я лучше пойду прямо сейчас к Шигараки и надеру ему и всей вашей маленькой Лиге чмошников зад! — Вот как, — не глядя на него, скучно произнёс Даби, и, подхватив со стула книгу, плюхнулся на кровать. — Ну а я буду здесь. Кацуки зарычал. Высунув ногу он толкнул Даби в бедро и отсел в противоположную сторону от него на кровати. Никак на это не отреагировав, Даби опёрся спиной о металическое быльце кровати, с каким-то едва уловимым трепетом провёл пальцем по корешку книги и раскрыл её, опуская глаза в страницы. — И ты типа делаешь вид, что умеешь читать? — помолчав, решил придраться Кацуки. — Ну там, буквы всякие, или только картинки смотришь? — Представляешь, котёнок? Не только делаю вид, но и умею, — не отрывая от книги взгляда, ответил Даби. — Ты, когда вырастешь, тоже научишься. Кацуки зашипел, но, вместо того, чтобы огрызнуться, приказал: — Принеси мне воды. — Я не твой раб. Подними свою пятую точку и возьми сам, что тебе нужно. Желательно молча. — Не смей затыкать меня, ты! — Ты настаиваешь на том, чтобы со мной пообщаться? — выглянули из под чёлки два бирюзовых глаза. — Тебе становится одиноко, когда с тобой никто не говорит? Или тебе хочется узнать лично меня поближе? — Захлопнись! Фыркнув, Кацуки отвернулся и уложил голову на колени. Смотреть, как это придурок читал, он уж точно не собирался. Но слушал. Как его пальцы перелистывали страницы, как он гладил по ним, останавливался на какой-то строке и проводил подушечками прямо по ней, наверняка, перечитывая фрагмент, который ему понравился, словно стараясь получше его представить и сохранить в память. Его пальцы, ладони, которые могли заживо сжечь человека, — как они могли настолько бережно листать страницы? Как могли они уметь прикоснуться так, что вместо страниц в книге, он будто чувствовал его пальцы на своей коже. Там, где горела щека, к которой он прикасался костяшками. Рука, на которую сверху легла его у двери. Другая рука, которую он гладил в ванной. Его пальцы, крепко державшие его шею, готовые одинаково сжечь и отпустить — страшные и притягательные. Они вот так и звучали: как шорох страниц, как слетающий по ним пепел, как сгоревшие листья после лесного пожара, когда обманчиво кажется, что всё успокоилось, но одна лишь искра, — и всё займётся огнём опять. Сколько они просидели в такой тишине, Кацуки точно не знал, но по ощущениям уже была ночь. После целого дня наедине с Даби он уже начинал забывать, как выглядели все остальные и что они вообще где-то тут тоже были, хоть видеть их при любом раскладе в принципе не хотел — ему и вчера хватило. Даби за один присест одолел больше половины книги. Потом отложил её вновь на стул и предложил перекусить. В пакете, что он принёс, были ещё парочка упаковок снэков и горстка орехов. — У нас нет холодильника, — объяснил ему Даби. Кацуки только подумал, что их холодильник находился по сути везде, как вдруг осознал, что уже долгое время не мёрз. Даже, пока они бродили по коридору и на втором этаже, — ему не было холодно. Не могла же температура за ночь измениться, причём во всём здании? Или же не во всём, а только там, где нагревал и поддерживал её Даби? Он весь день пользовался своей причудой, а Кацуки заметил это лишь сейчас? Этим он хотел показать разницу в силе, унизить его, или что? — На хрена ты грел помещение? — скосился он на сидящего возле него на кровати облизывающего от снэков пальцы Даби. — Тебе вроде бы было холодно? — приподнялись у того брови. — Я не просил тебя это делать! — рыкнул Кацуки. — И перестань облизывать пальцы — это выглядит отвратительно! — Я облизывал их, чтобы достать салфетки, — зачем-то отчитался перед ним Даби, нагибаясь к карману своего висевшего на стуле плаща. — Так мне не греть? — Нет! — Как скажешь, не буду. Воду тебе в ванной тоже не греть? — Там... Там пускай будет. Долетев до ванной, Кацуки распахнул дверь так, чтобы она прилетела Даби в лицо, но тот, к сожалению, оказался от неё дальше. — Свет, — скомандовал Кацуки, снимая с себя футболку и швыряя ею в сторону Даби. — Что-нибудь ещё? — включив свет, язвительно поинтересовался Даби, подхватывая футболку. — Да, — сказал Кацуки, — хлебальник закрой, — он швырнул в Даби свои штаны. — Нагрей воду, выйди за дверь и убейся. Складывая его вещи, Даби наблюдал за тем, как он без колебаний залазил в ванну. Он открутил кран. — Ты, когда несёшь вот эту всю чушь, не думаешь, что-то кто-то может воспринять твои слова всерьёз? — спросил его Даби. Не вовремя Кацуки вздрогнул от бегущей под ступнями холодной воды. — Если это сделаешь ты, я буду только рад. Глаза Даби сощурились, скобы вокруг уголков рта натянули кожу — не в улыбку, больше в оскал. Не хотелось бы признавать, но иногда Даби мог показаться действительно жутким. — У кого-то напрочь отсутствует уважение к старшим? — Даби подошёл, опускаясь перед ванной на корточки. Кацуки презрительно дёрнул губой. — Было бы за что тебя уважать. Болтая внизу ванны, словно накалившимся кипятильником, своей рукой, Даби разглядывал подъёмы его стоп и пальцы. — Попробуй как-нибудь, для разнообразия. Зачерпнув ногой воду, Кацуки брызнул ею Даби в лицо. Глухо посмеиваясь, Даби вытер капли ладонью. Он подогрел ещё набежавшую воду и отошёл, вскочив на жалобно скрипнувшую под его весом машинку и, словно Кацуки тут и не было, изредка постукивая по барабану ногами, отвечал на приходящие на его телефон сообщения. А затем сунул телефон в карман и, закинув голову, прикрыл глаза. Он больше не говорил — ни о нём, и ни о чём другом тоже. Как будто чувствовал, когда Кацуки был для этого не в настроении, и сразу же прекращал его донимать. И, бывало, молчал так долго, что Кацуки самому становилось неловко, и он пытался вновь с ним заговорить. — А сам купаться не собираешься? — спросил он, отряхиваясь. — Нет, — только и сказал Даби, спрыгнув с машинки, наставляя на него раскрытую ладонь. Глаза Кацуки сошлись на центре его ладони. Пальцы поджались и чуть-чуть задрожали, но он не хотел, чтобы его волнение хоть как-то стало заметно Даби, и, отведя глаза в сторону, он продолжил: — Ты же там говорил, что у тебя что-то с ожогами. — Я не буду делать этого при тебе, — сказал Даби, и, словно дождавшись его официального разрешения себя высушить, сделал это, и улыбнулся. — Если только ты не хотел посмотреть. Вылезая из ванны, Кацуки зарычал, но вместо того, чтобы огрызнуться, решил съязвить: — Стесняешься своих уродских шрамов? Он взял из рук Даби вещи и стал одеваться. — Я довольно долго купаюсь. Замучишься ждать. — Тогда, выходит, ты уже два дня не мылся? — с насмешкой произнёс Кацуки, натягивая штаны. — С чего ты так подумал? Я делал это пока ты спал, — сказал Даби. — И сегодня сделаю так же. Кацуки хотел было возмутиться, но, перевернув фразу Даби с другой стороны, ненадолго притих. И этим себя и выдал. — Ты ничему не учишься, — усмехнулись в кривой улыбке губы Даби. — О чём ты? — стараясь не напороться на сканирующие его голову два бирюзовых глаза, беззастенчиво притворялся Кацуки, выхватывая остававшуюся в руках Даби футболку. — О том, что у тебя на лбу написано, что ты опять собрался не спать, чтобы попытаться сбежать. А потом мы опять проснёмся в обед, и ты будешь ходить в наручниках. Продевая на себя футболку, Кацуки гневно зашипел, собираясь стукнуть куда-нибудь Даби, когда вдруг к его голове потянулись руки. Он отклонился назад. — Если я не буду греть помещение, — заговорил Даби, — и ты станешь ходить повсюду с мокрой головой, то скажу сразу, что на лекарства у меня денег не хватит, а Шигараки скорее потратит их на приставку, чем на тебя. — Он не давал тебе на меня денег? — озадачено переспросил Кацуки. — Нет, — ответил Даби. — А должен был? У нас тут каждый сам за себя. Он даже не знал, что тебя нужно кормить. — И ты решил сам? — Тебя это удивляет? — вопросительно выгнулись брови Даби. — Меня это раздражает, — прорычал Кацуки. — Прекрати со мной себя так вести. — Как вести? — Как ты, блять, ведёшь! Ты понимаешь, о чём я, так что не придуривайся! — Конкретно что тебя не устраивает? — Ты меня не устраиваешь! Даби долго на него посмотрел, потом сказал: — Ладно, — он отвернулся к двери. — Я напишу Шигараки, с тобой будет кто-то другой. Другой? Нет. Даби не сделает этого. Он не... — Пойдём. Кацуки проглотил все слова. Они утонули внутри его горла, не сформировавшись и в самих мыслях. Он так и вышел в коридор с мокрыми волосами. В остывшей без тепла Даби комнате он смотрел, как со включенным светом тот раздевался. Из-под белой свободной футболки выползли шрамы — огромные, потемневшие почти до черноты, небрежно закреплённые по краям металлическими скобами, уродливые и жуткие. Они тянулись от подбородка по шее, ключицам, прямо под грудью. Они были на спине, на руках до самых кистей. Это выглядело мерзко настолько, что практически делало больно глазам, но Кацуки не способен был отвернуться. Он ещё никогда такого не видел. Разве мог живой человек так выглядеть? Его как будто когда-то давно убили, и зачем-то решили достать из гроба и воскресить. Оживший труп с глазами холодными и равнодушными. И с оставленным на груди его взрывом большим чёрно-фиолетовым синяком. — Высушишь? — хрипло, очень тихо произнёс Кацуки. Он лишь надеялся, что Даби услышал, и ему не придётся этого повторять. Даби не отвечал — складывал неторопливо и аккуратно свою футболку. Кацуки стоял у двери — там, откуда не так тянуло сквозняком, — мелко дрожа от холода и всё больше накатывающего на него раздражения. И вскоре Даби к нему подошёл. Кацуки не поднимал на него голову, глядя на его грудь. Он молчал. Не сказал ничего, когда Даби, едва касаясь его щеки горячими пальцами, рассылая по коже мурашки, её погладил. Когда он погладил ещё раз, подымаясь пальцами вверх по скулам, обвил подскочившую возле лба прядку и мягко запустил свои пальцы в его влажные волосы, — и лишь ощущал. Жар его пальцев и жар на своих щеках. Как теплеют и постепенно становятся суше волосы. Даби был двумя руками в его волосах, но эти руки, что запросто могли выжечь его мозг, не пытались ему навредить или сделать больно. Жаркие пальцы пробирались сквозь торчащие во все стороны светлые пряди, расчёсывая и укладывая, а от них исходило согревающее кожу на голове тепло. Но как только тепло из волос исчезло, его необъяснимо тянуло к нему ещё. Этого было мало. Почему-то этого было так мало. Но держать больше глаза прикрытыми он не мог. Ведь Даби видел. Он видел, как в уголках его глаз запеклись слёзы, как пролегла морщина между бровей, и как он смотрел на его кулак, что он оттянул от него, но всё ещё держал близко на уровне своей груди. Кацуки смотрел на его кулак, и ему хотелось к нему дотянуться. Притянуть до своего лица и целовать его сжатые в кулаке пальцы губами. А потом прижимать снова к своей щеке, и заставлять его гладить, держа сверху своей ладонью, чтобы он не убрал свою. Чтобы не смог отойти. Даби не отходил. Кацуки отошёл от него сам. Стянул вниз штаны и бросил на стул, становясь коленями на кровати. Он закусывал губы и жмурился, но телом держался так, чтобы наблюдавший за ним со спины Даби думал, что он спокоен, и что только что ничего не случилось. — Футболка, — напомнил Даби. Он прикрыл дверь плотнее и выключил свет. — Я буду в ней, — глухо прорычал Кацуки, откидывая покрывало. — Сегодня я её не стирал, так что снимай. Кацуки слышал приближающиеся в темноте шаги, и неловкость его снова сменилась на раздражение. — Ты не хочешь пойти покупаться? — спросил он. — Примерно на пару часов и так, чтобы ты там утонул и тебя смыло в канализацию? — Тогда тебя словит кто-то другой, — отвечал ему голос Даби, — и я бы не стал надеяться на понимание со стороны Шигараки, учитывая поломку его приставки. Кацуки одним резким движением снял с себя футболку и швырнул её в стул, но в полёте её перехватил Даби. — Так говоришь, как будто тебе ничего не будет за то, что я от тебя сбегу. — Не будет, — Даби остановился рядом с кроватью у стула, шурша вещами. — Потому, что ты от меня не сбежишь. И мне так-то плевать, как громко он будет топать ногами: я ему нужен, и он меня не коснётся. — Он сильнее тебя? Кацуки заполз под покрывало, укутываясь в него так, чтобы Даби не досталось от тонкой ткани и краешка. Ему претила сама мысль того, что он мог столкнуться спиной со скобами и со шрамами у него на груди. И ещё, по идее, от этого должно было стать теплее. Дёрнуло же его сказать Даби, чтобы он перестал греть помещение! Можно же было просто промолчать, делая вид, что ничего не заметил. А просить об этом обратно — это последнее что бы он стал делать в жизни, даже если всё его тело посинеет и покроется сверху льдом. — Как ты считаешь? — Я считаю, что ты не можешь ответить прямо ни на один вопрос. Даби усмехнулся. — Котёнок, если я сейчас спрошу что-нибудь о тебе, ты мне ответишь? — Нет. — Тогда почему я должен отвечать? Кацуки съехал ниже головой по простыне. А потом почувствовал с другой стороны на кровати вес. — Давай спать, — зевнув, сказал ему Даби, укладываясь. — Замёрзнешь, подвигайся ближе. Кацуки многого стоило не ответить взрывом в лицо Даби на его предложение, но он сдержался, и лишь угрожающе предупредил: — Только посмеешь положить на меня свою руку, я тебе её отгрызу. — Прошлой ночью ты был не против. — Что?! — Заметь: я лежал на том же месте, где и сейчас, а ты уткнулся в меня спиной. Мне не было куда девать руки. — Не было такого! Ты сам ко мне полез! — Если тебе будет приятнее так думать... — Я тебе сейчас голову откручу! — Кацуки пнул Даби куда-то пяткой. — И всуну в тот мусорный бак, куда ты втащил подушку. — Между прочим, я всё ещё обижаюсь на тебя за неё. И за синяк. — Мне ли не похер на что ты там обижаешься?! — Ты скоро поймёшь, что без неё — не то. Уверен, что это даже случится сегодня ночью. — Да ты задолбал со своей подушкой! Заткнись! — Ты — тот, кто о ней напомнил, — не я. Кацуки зарычал, но говорить больше ничего не стал. Он натянул покрывало до подбородка, зажимая его кулаками, а снизу держа ногами, пусть Даби не пробовал у него его отобрать — на всякий случай, и так, казалось, он чуть-чуть согревался. Ему нужно было дождаться, пока Даби уйдёт в душ, а если он будет ему отвечать, это случится ещё не скоро. Он мысленно прогонял в уме, где находились выходы, двери в комнаты, в которых предположительно могли быть другие злодеи, представлял себе схему здания, когда вдруг Даби хлопнул его по спине. — Вставай. — С какого?! — резко вывернулся к нему Кацуки, уперевшись ладонью в простынь. — Пойдёшь со мной в душ, — объявил ему Даби. — Тебе ведь не терпится посмотреть, как и что я там делаю, и ты не уснёшь, пока я туда не уйду. Так почему бы нам не сходить вместе? Чёрт, этот урод снова его словил. — Моего обнаженного вида ранее тебе, по-видимому, оказалось недостаточно, — продолжал Даби. — Если ты так жаждешь увидеть меня без белья, что теряешь сон, как я могу тебе это запрещать? Кацуки задохнулся от возмущения. Вот же гребаный сукин сын! Чёртов изврат! — Ты ведь не делишься со мной покрывалом тоже по этой причине? Нравится, когда я лежу рядом с тобой неприкрытым? Ну всё, он напросился! Кацуки подскочил на колени и замахнулся в него кулаком. И тогда же Даби начал с него смеяться. Прикрытые темнотой щёки Кацуки вместе со всем лицом горели, и он совсем не уверен, что это было от злости. Он не уверен, что пинал Даби коленями и колотил кулаками бока и все части тела, что ещё получалось достать, — от злости. Он и не бил его — колошматил несильно, даже легче, чем Киришиму. А Даби на том же уровне ему сопротивлялся: лишь уворачивался и пытался прикрыть локтями бока, а кистями подбородок и голову. Кацуки слышал его тихий шелестящий смех под собой, и почему-то от этого ему самому где-то внутри становилось... весело? Кацуки резко прекратил колотить Даби, отсев на пятки. Что это сейчас такое случилось? С ним или с ними обоими? Он сошёл с ума, да? Он сошёл с ума. Он отвернулся от Даби и вновь закутался в покрывало, отодвинувшись насколько мог ближе к краю кровати. Даби ещё немного посмеивался — Кацуки ощущал своей спиной, как его плечи потряхивало, — а после затих, но тишина была лёгкой и в ней так свободно дышалось. В его тишине сзади было тепло. Как будто Кацуки прижимался спиной до батареи. Ненадолго тепло прекратилось, словно её отключили или куда-то вынесли, и его спина мёрзла, — даже больше, чем до того, как он к ней прижался, — а тело подвигалось немного назад, чтобы снова её найти. И она нашлась. Батарея усмехнулась почти бесшумно ему в затылок, и одна её секция обернулась вокруг его живота, приятно грея, а другая легла под голову, превратившись в пахнущую костром и запахом мыла жестковатую немного подушку. Спину и бока припекало, словно на них или рядом кто-то поставил кружку горячего чая — большинству было бы чуть не больно, но Кацуки обожал ощущать такое тепло. Такое тепло, как когда ты пытаешься согреться в нём наперёд перед тем, как выйти зимой на улицу — оно жаркое в тот момент, когда оно тебя греет, но держится дольше, когда его уже нет. От него из ладоней Кацуки едва-едва выделялись капельки пота. Ему не было так спокойно уже очень давно. Что-то шумело. Это вода в батареях? Стекала по трубам... Кацуки слышал волны. Они приливали и отступали, тихо шумели у него за спиной, словно он спал где-то на пляже. Тёплые волны мягко плескались о его шею в затылок. Они как живые, как будто дышали. Это и было дыхание. Это было дыхание Даби. Кацуки точно помнил, что засыпал от него отдельно, — так какого, собственно, чёрта он проснулся в его руках?! Он всё ещё был укутан в покрывало по подбородок, закрутившись в него ногами, почти в той же позиции, в какой был. На крохотной одноместной кровати лежать вдвоём получилось бы только боком, спиной или лицом друг другу, или... друг на друге — и он, конечно, лежал спиной! Прижатой до груди Даби. На его же жестковатом плече покоилась голова Кацуки, и впереди перед собой он смутно распознавал продолжение его вытянувшейся вдоль кровати руки. Кацуки не шевелился. Он не думал сейчас о побеге — он просто не думал. Он снова прикрыл глаза, отдаваясь своим ощущениям. Тепло. Очень тепло. Как будто на него со всех сторон светило тёплое солнце, несмотря на то, что в комнате царила тьма. А он лежал у костра — на пляже и с подгоняемыми ветром мелкими волнами, что плескались в его затылок. Мог он... полежать так ещё немного? Совсем чуть-чуть. Мог он погреться в этом тепле до того, как снова выйти на холод? Кто бы знал, как это приятно — лежать у кого-то в руках, когда эти руки тебя обнимают, по-идиотски завернутого в покрывало? В потолок сзади него отбился неяркий свет. Затем рука, что была под его головой чуть напряглась и, мягко из под неё выбравшись, зашуршала дальше по простыне. Свет потух. — Даби, как ты? Не помешал? — донесся с прижатой до уха трубки чей-то мужской голос. — Джин говорил, Шигараки загрузил тебя по полной? Ты хоть успеваешь поспать? — Всё в порядке, — согревая тёплой волной дыхания затылок Кацуки, пробормотал Даби. Съехавшая обратно с живота Кацуки ему на бок ладонь легонько его погладила, когда Даби практически прошептал: — Даже лучше, чем я думал. Кацуки изо всех сил постарался себя не выдать, чтобы дослушать до конца разговор. Но его напрягшийся под рукой Даби бок и пропавшее на пару мгновений дыхание, вызвали сзади улыбку, заставившую его щёки ещё сильнее запечь, его пах окатило жаром. — Рад это слышать, и голос у тебя довольный, м? — мягко сказал человек из трубки, и затем его голос переменился, став заметно серьёзнее и глубже. — По поводу того, что ты просил... С этим пока проблемы. — Это не срочно. Кацуки грубо скинул с себя руку Даби, садясь на кровати, и та безвольно упала на то место, где он лежал. — Как только найду, я тебе сообщу. Глухо угукнув, Даби отключился, и его рука с телефоном сместилась по простыне. — Этот хрен не из Лиги? — пропустив запоздавшую уже не совсем искреннюю злость на Даби, сразу в лоб спросил Кацуки. — Я не слышал его голоса раньше. — Нехорошо подслушивать чужие разговоры, знаешь? — так и не сменяя своей позиции, сонным голосом промурлыкал Даби. — Ничего, что ты, блин, при мне разговаривал?! — рыкнул Кацуки. — Прямо мне в ухо! Как я мог не услышать?! — Прости, что помешал тебе притворяться спящим. Больше не буду. Кацуки пнул Даби куда-то в бедро. Не разговаривать. Не разговаривать! С этим придурком он говорить больше был не намерен. Но... только один вопрос. — Ты... можешь сказать, что произошло с теми ублюдками, кто ещё на нас нападал? Вас же вроде бы было больше? Зубастого вырубил своей Чёрной тенью при них Токоями. Деку был на тот момент уже весь избит и переломан так, что не мог самостоятельно передвигаться, а значит, он не только сражался, но и, скорее всего, победил. Раз пришёл. Раз этот чёртов задрот снова собрался его спасти, даже будучи сам в полном дерьме и в таком состоянии! Ему нужно знать. Откинувшись на спину, Даби вытянул вдоль кровати свои длинные ноги, будто потягивался, и Кацуки ощутил их тепло сбоку возле себя. — Да, они не вернулись, — всё также сонно стал отвечать ему Даби. — Я особо не интересовался. Если их вынесла кучка детишек, они не нужны. Значит, Деку... в одиночку уделал одного из злодеев и, судя по всему, не слабого. В этот раз их было меньше, но они все были сильнее, чем тогда на тренировке с Тринадцатым. А он... Он дал им себя поймать и не мог сейчас даже сбежать! Он не мог справиться даже с одним Даби! Комкающие простыни пальцы Кацуки задрожали. Он хотел ударить. Он хотел избить самого себя. Его плечи подскочили выше, будто пытаясь отчего-то его защитить, он до боли закусил губу и прокусил её. Он почувствовал на своих губах кровь. В темноте Даби бы не увидел его лица, но сильную дрожь от его пальцев, разносящуюся вибрациями по кровати, ощутить мог. Он не стал зажигать огонь — тихо поднялся с кровати и зашуршал одеждой. Немного ещё посидев, Кацуки стал собираться следом за ним. Когда он подошёл до двери, Даби не говорил ему ничего за наручники, лишь изучающе посмотрел на его лицо перед тем, как открыть дверь, пропуская его вперёд. Выходит, сейчас было утро. Кацуки не хотел говорить. Ни с Даби, ни вообще с кем-либо. У него было состояние между тем, чтобы броситься и перегрызть любому, кто к нему двинется, глотку, и полным спокойствием, готовностью анализировать и наблюдать. Выбраться быстро уже не получится, но теперь он настроил все свои чувства на то, чтобы замечать любые возможности для побега, изучать местность, привычки, время столкновений с остальными злодеями, вслушиваться в их разговоры и запоминать. А для этого нужно было, чтобы Даби как можно чаще его куда-то водил — сидя в комнате, информации он никакой не получит. Даби проводил его, чтобы умыться, а потом, уже в комнате, жестом предложил ему плеер. Кацуки выдвинул руку, чтобы тот положил его ему в ладонь, и как только Даби это сделал, сжал плеер, угрожая мелкими искрами из ладоней, что собирался его взорвать. Но никакой реакции Даби не последовало — в бирюзовых глазах Кацуки прочёл лишь взбесившее его "и это всё, на что ты способен?". И, так ни словом с ним не обмолвившись, Даби ушёл за едой. В этот раз из пакета, что он принёс, запахло рисом и мясом с каким-то сладковатым, похоже, манговым соусом с нотками перца. Потрясающе пахло. Живот Кацуки приятно стянуло, он чуть не прикрыл глаза, принюхиваясь, и еле дождался, пока Даби избавил его от наручников, но ему старался этого не показывать. На кровати до сих пор лежал его плеер. Даби будто нарочно его там оставил, — а на деле лишь не забрал, когда Кацуки сам его туда швырнул, — чтобы он, натыкаясь на него глазами всё время его отсутствия, сожалел, что не принял его предложение. Он мог согласиться. Это ни на что бы не повлияло и не поменяло. Чтобы немного скрасить и сократить бесполезное время ожидания. И чтобы не запираться в собственных мыслях. Ненужных сейчас, болезненных и разрушающих его мыслях, коих становилось так много, и коих он... да, боялся. Было бы легче это переносить, если бы он согласился. Но тогда Даби учуял бы его страх. Он и так увидел уже достаточно его страхов. Остро. Соус был очень острый. Без него мясо и рис были бы никакими, но в порции Даби его не наблюдалось. А может, ублюдок решил ему что-то подсыпать или отравить? Острое хорошо перебивает лишние привкусы и маскирует запахи. — Что? — заметил его заминку Даби. — У тебя отличается. Даби долго посмотрел на него, потом на еду. Потом спросил: — Я попробую? Кацуки отчего-то немного смутили его слова, но возражать он не стал. Нужно же было проверить, так ведь? Отложив свою порцию, Даби подсел к нему ближе. Совсем близко — он касался его бедра своим. А затем наклонился к нему, протягивая до стоящей на его скрещенных голенях порции левую руку с палочками, и, обмакнув в соус кусочек мяса, уложил себе в рот. И Кацуки резко бросило в жар. Он наблюдал за ним только лишь для того, чтобы убедиться, что этот ублюдок съест! Но почему ему обязательно было делать это настолько... Нет, он никогда не признает, что это показалось ему привлекательным! Его губы, и рот, и, ох, боже, какие глаза, что он поднял на него... Как он облизнул нижнюю губу, коротко поджав губы, и его глаза снова прикрылись ... Почему для Кацуки это, казалось, происходило в замедленной съемке? Даби притих. Затем резко втянул в себя носом воздух и... Из его ноздрей, будто там, внутри, что-то взорвалось, как из хлопнувшей печки, выдуло чёрный дым. — Пф, — прыснул Кацуки и неожиданно громко рассмеялся, чуть не опрокинув с ног свою порцию. — Ну ты придурок! Ты бы видел сейчас своё долбанутое лицо! А если бы он в этот момент открыл рот? У него была бы отрыжка огнём? Кацуки бил по покрывалу ладонью, безуспешно пытаясь себя успокоить. Даби смотрел на него с нечитаемым выражением. Затем, увидев его едва скрываемую за оскалом улыбку, будто стал мягче, сказав: — Мне кажется, у тебя какие-то проблемы со вкусовыми рецепторами. Кацуки понятия не имел, как настроение, что он так старательно себе портил с утра, моментально сменилось, скакнуло, как американские горки — с самого низа до пика на высоту. Он не должен был себя так чувствовать, но он чувствовал. Этого не могло было быть из-за Даби. Возможно, он всё же перенервничал. Он посмотрел вниз на порцию. Даби принес ему то, что он и сказал. Он искал это, и вряд ли только затем, чтобы попытаться ему что-то туда подсыпать. Многовато мороки. Может, глупо было в таком сомневаться, а Даби мог обойтись и словами, но вместо слов, решил ему показать, и левая грудь Кацуки застучала чаще. Только они доели, Даби поднялся с кровати и поднёс до него наручники. — Зачем? — уставился на него Кацуки. — Ты отведёшь меня к ним? — Нет, — мотнул головой Даби, — мне нужно зарядить телефон. Рабочие розетки есть только в той части здания. — Я пойду так, — отодвинув от себя наручники, заявил Кацуки, вставая с кровати. Он не позволит ему оставить его снова здесь. Куда бы Даби сейчас не пошёл, Кацуки намерен повсюду его преследовать. — Тогда готовься к тому, что тебя будут ловить. И ещё к нескольким дням в сфере или на стуле. — Да ни в жизнь, я не сяду на этот вонючий стул! Пусть только попробуют ко мне подойти, и я..! — Твои ладони ведь всё ещё не в порядке? Глаза Кацуки округлились. — Я видел, как ты держишь чашу. Кацуки недовольно искривил губы, но смолчал. Проследив немного за ним, Даби предложил: — Можешь остаться. Я приду часов через пять. — Нет! Я иду с тобой! Ты меня, блять, понял?! Даби отвёл его в бар. Чёртов стул со сложёнными на нём ремнями стоял всё ещё там, где и раньше. — Садись, — приказал Даби, кивнув нахмурившемуся Кацуки на один из барных стульев. Кацуки принципиально сел не на тот, на какой указал ему Даби, а на соседний. Даби продел и обмотал несколько раз край цепи об металический выступ под его стулом, а затем, сделав витиеватый узел, перекинул остальную часть цепи через барную стойку и отошёл сзади него к телевизору. Он вынул с кармана провод и, поставив свой телефон на зарядку, уселся с ним рядом, раскрывая перед собой свою вчерашнюю книгу, что он прихватил из комнаты. Кацуки сидел тихо. Минут пять точно. А потом начал пинать ногой ножку стула, на котором сидел Даби, чтобы его трясло. Жаль, вышибить он его не мог — ножка была прочно закреплена в пол. Но мешать Даби читать — тоже немного, но удовольствие. Даби не реагировал, ожидая, наверное, когда ему это надоест. А затем, не отрывая глаз от книги, погладил его своей ногой по ноге, и лицо Кацуки тотчас же загорелось пожаром. Резко отвернув от Даби голову, он попытался раскрутиться на стуле в другую сторону, но цепь не давала ему этого сделать. Пинать его стул он-таки перестал. Он старался смотреть куда угодно, лишь бы не попадать взглядом на Даби. Он смотрел в сторону непроглядной темноты выхода слева от себя за баром, но Даби ему уже показал, что там был проход в другую часть коридора, закольцованный с той частью, откуда они пришли. Он смотрел на дверь, которая, как говорил Даби, была настоящим выходом. На кирпичные стены, на потолок, на доски, что на полу. Изучил названия каждого из напитков, что стояли впереди него вдоль нескольких рядов полок. Но у него так и не получалось хоть краем глаза не замечать и не наблюдать за ним. Он замечал его тонкие длинные пальцы, листающие страницы. Опускающиеся на них сверху шероховатые подушечки, играющие по буквам, словно на инструменте. Его бегающий по строчкам с далеким, запрятанным где-то внутри, интересом взгляд. Лицо, что оставалось при этом холодным, спокойным, даже бездушным. Кацуки ощущал, как под тяжестью наручников его свисающие вниз руки болезненно растягивались в кистях. Сидели они не то чтобы долго, но неудобное положение его рук, заставляло его иногда дёргать плечами, чтобы их подтянуть и хоть как-то пошевелить. И Даби заметил — ни разу на него не посмотрел, но заметил. Он встал со стула и вытянул его цепь из узла длиннее, аккуратно подняв и переложив его руки сверху на барный стол. А потом, наклонившись через стол, достал оттуда стакан и маленькую бутылку и, плеснув в него воду, немного надпил и подставил ему. — Как я по-твоему..? И я не буду после тебя! — Ты уже ел после меня. Кацуки только открыл рот, чтобы что-то сказать, — выругаться, если точнее, — когда Даби всунул ему в стакан соломинку и снова уселся рядом на стул. Прошипев и выждав ещё пару минут, Кацуки всё же склонился к стакану. Для чего Даби потребовалось надевать на него наручники, Кацуки так и не понимал. Никого же, блин, не было! Уже прошло, минимум, часа три, а никто тут даже не появлялся. Он надеялся увидеть кого-то из Лиги, а в итоге они торчали тут, как и в комнате, только вдвоём. И как прикажете отсюда бежать? Почему Даби не мог просто куда-то свалить и оставить его одного без наручников? Его не было бы тут уже спустя секунду. Где, чёрт возьми, все?! Где эта чёртова Лига? Неужели им всё равно? Куда они делись и почему они дружно все на него забили? Почему он уже вторые сутки был только с Даби? Пусть тащат сюда свои задницы, чтобы он поскорее им всыпал и, на хрен, сбежал! То, что он делал сейчас — было пустой тратой времени. Не иначе как его кто-то подслушал, вдруг отворилась дверь. К ним вошёл Шигараки. Из-за руки на его лице и свисающей разлохмаченной чёлки почти не было видно глаз, но Кацуки чувствовал их на себе, и чувство заставило его поёжиться. Так же интенсивно рассматривая его, Шигараки прошёл немного вглубь, и только потом повернул голову к захлопнувшему свою книгу Даби. — Могу я поговорить с Бакуго? Он уже достаточно отдохнул? — с учтивой язвительностью спросил он. — Или мне нужно ждать твоего позволения ещё неделю? Так вот в чём дело? Это Даби сказал им, чтобы его не трогали? Какого чёрта?! Ему нужно было всё в точности наоборот! Даби поднялся со стула. Отключил телефон с зарядки и стал отвязывать цепь от стула Кацуки. — Не суетись, — сказал он. — Я приведу его вечером. — Он остаётся, — с нажимом возразил Шигараки. — Я позову, когда ты мне понадобишься. — Вечером, — повторил Даби. — Можешь пока поупражняться не повышать голос и заодно подумаешь, что вообще хочешь ему сказать. Кацуки ухмыльнулся. У злодеев разборки из-за него? Пускай продолжают. Любые их разногласия — услада для его ушей. Послышался звук, как от втягивания носом воздуха. Рука Шигараки потянулась к шее, резко расчёсывая её ногтями, например собаки, вычесывающей блох, пока не остановилась. Он опустил руку, и тихо спокойно сказал: — В девять. Я жду его. Шигараки плюхнулся на тот стул, где недавно сидел рядом с ним Даби. Он плавно провёл одним пальцем по его лежащей на столе книге, и они будто переглянулись — Кацуки видел Шигараки лишь со спины, а Даби, стоя чуть позади него, был повёрнут к нему лицом. Даби вытянул из под нарочно прижимающего пальца Шигараки свою книгу, и подтянул свалившуюся на пол цепь за собой. Не сразу, Кацуки спрыгнул со стула, но повести себя отошедшему уже почти до двери Даби не дал. Цепь натянулась, и Даби оглянулся на него через плечо. Встретившись с ним взглядом, Кацуки вновь уставился на сидящего спиной к нему Шигараки. Ударить его ногами и головой, теми же наручниками или придушить цепью — конечно же, здорово. Но что дальше? Тут всё ещё был Даби. А он всё ещё останется по итогу в наручниках, даже если и сможет как-нибудь без причуды навредить Шигараки, что само по себе довольно сомнительно. Поэтому он задумал другое — молчал, не выказывая сопротивления, надеясь на то, что Даби послушает Шигараки и оставит его с ним. Уложить одного Шигараки было бы проще простого, и тут же был выход на улицу. Но чёртов Даби опять ему помешал! Зарычав, Кацуки вдарил ногой под стул Шигараки и дёрнул наручниками на себя цепь. Даби подтянул цепь сильнее, и тело Кацуки, против воли, сдвинулось к нему. А дальше он уже шёл за ним сам. Шигараки вряд ли когда-либо догадается, что это не Даби тащил куда-либо Кацуки, а, наоборот, Кацуки был тем, кто его догнал и весь путь до комнаты пинал по ногам в отместку. — Он не отпустил бы тебя один на один, — объяснялся Даби. — А к вечеру соберутся все остальные, и, может быть, тебе повезёт больше. В комнате Даби дочитывал книгу. А потом улёгся на кровать животом и, подогнув ноги, включил на своём телефоне какой-то фильм. Кацуки сидел на противоположной стороне кровати, протыкая его лохматый затылок молниями злобных взглядов. — Если тебе интересно, просто смотри со мной, — не оборачиваясь, предложил Даби. — Я не кусаюсь. — Да кому сдался твой сраный фильм?! — Кацуки двинул его в бедро. — Отведи меня к Шигараки! Сейчас же! — Не торопись так. Думаю, тебе хватит его и вечером. Будешь проситься обратно. — К тебе что ли?! Никогда! Даби не стал больше ничего ему говорить, тихо продолжил просмотр. Кацуки фыркнул, отвернувшись к стене, старательно избегая смотреть в экран или слушать о чём было в фильме. Быть с ним, даже молча, — не то же самое, что быть одному. И почему-то ни сидение с ним в баре, ни то, чем они занимались сейчас — не было ему так уж в тягость. С Даби было спокойно. И с Даби было тепло. Какая-то часть Кацуки и впрямь хотел бы это сделать — просто лечь рядом. Туда, где Даби, будто нарочно, оставил для него на кровати место. Прижаться к тёплому боку и смотреть вместе фильм, будто вокруг ничего не происходит и время остановилось... Но он даже думать об этом не должен! Чёрт! Алые глаза спускались по телу Даби. От острых лопаток, выступающих пиками из под белой футболки, вниз по длинной спине в изгиб поясницы до места на животе, где задиралась, обнажая белоснежную кожу, футболка. До бёдер, по голеням, на его пятки, узкие длинные стопы и шевелящиеся, будто в воде, пальцы ног. От его ног и тела исходил жар, — приятный, как от камина, как от тлеющих угольков костра. Даби без просьбы снова стал нагревать для него комнату. Даби уложил на руки голову, щурился, глядя через плечо, и краешками губ ему улыбался. Его телефон, лежащий дальше на простыне, был выключен. Вечером он снова привёл его в бар. Вернее как: только они вышли с комнаты, Кацуки тут же рванул на цепи вперёд, пока Даби не сказал ему, что в Лиге вряд ли поймут, если он войдёт первым, и у самой двери Кацуки его пропустил. И конечно же, чёртов засранец не упустил бы случая, поднеся выше освещающую темноту коридора мягким синим пламенем ладонь, заглянуть на пару бесконечно долгих секунд в его лицо, возобновляя и усиливая едва только сошедшее с него смущение. Он открыл дверь и легко подтянул его на цепи за собой, и Кацуки, бесспорно, тот час же перестал бы являться Кацуки, если бы не вломил, чуть не вынесши, по той самой плавно захлопывающейся двери ногой и не попытался бы вырвать сильным рывком держащую край цепи руку Даби. — Похоже, ты не справляешься? — повернулась в их сторону пепельная макушка сидящего с локтями на барной стойке Шигараки. — Не делай поспешных выводов, — ответил Даби, останавливаясь от него в нескольких метрах. Теперь бар казался Кацуки совершенно отличным от того, что было днём, местом. Удивительно, как какое-то место переменялось в зависимости от находящихся в нём людей. Атмосфера гнетущая и тяжёлая, воздух плотный такой, что в него можно было бы запросто воткнуть ложку, и, чёрт возьми, эти придурки опять на него пялились! Как же у Кацуки зачесались в наручниках кулаки! Остановившись чуть позади Даби, он угрожающе присел на коленях, осматриваясь. Что бы они сейчас не задумали делать с ним, он улучит момент, чтобы сбежать, и, чтоб он провалился, если позволит им снова себя связать! Он намерен был драться. Спустя недолгую паузу, Шигараки скомандовал: — Привяжи его. Кацуки уставился Даби в затылок. — Разбирайся с ним дальше сам, — сухо отказал Даби. — Если помнишь, у меня есть и другие дела. Даби не захотел, чтобы Кацуки при всех избивал ему лицо, или что? Надо признать, за эти два дня он неплохо его узнал. Хотя скоро это не будет иметь значения. — Я! Я! Можно, я? Я хочу! — радостно завертелся вокруг человек в обтягивающем костюме, через секунду скрещивая перед собой руки в запретном жесте. — Ни за что на свете! Даже не проси меня! Нет! С этим парнем шутить не стоит! — Да, давай ты, Твайс, — согласился с ним Шигараки, отворачивая от Даби голову. Даби передал край цепи Твайсу и вышел, даже не взглянув, оставив Кацуки один на один со всеми. Не вдаваясь в подробности как именно это случилось, но Кацуки вновь очутился на стуле и с планом побега пришлось повременить. Он смотрел, как Шигараки, уложив локоть на стол, клацал каналы на телевизоре. — Как видишь, новостей ещё нет, — пространно сказал тот, выключая и отодвигая двумя пальцами по столу пульт. — Они будут тянуть до последнего, чтобы не говорить. Вот такие герои. Их репутация для них — всё. Он повернулся головой и корпусом к Кацуки, сцепив у себя на коленях руки. — Хочешь узнать, о чём они сейчас думают? В Юэй? Кацуки думал о том, что хотел бы, чтобы придурок закрыл свой рот, но не мог доставить ему удовольствия, чтобы сказать это вслух, и молчал. — Они думают, что им говорить СМИ. Как бы так поаккуратнее обставить то, что они оказались беспомощны. Снова. Не способными защитить своих дорогих учеников, позволившими похитить одного из них, и не имеющими понятия, где его отыскать. Они не готовы признать это прилюдно... ведь это удар в самое сердце! В сердечки мамочек, папочек, желавших отдать или уже отдавших туда, к ним, своих деток. Если с ними может произойти подобное — кто рискнёт довериться такому учебному заведению? Позволять постоянно подвергать опасности своих детей — на это не пойдёт ни один здравомыслящий родитель. Много ты понимаешь в родителях, урод с чернозадой нянькой, подумал Кацуки. — Они думают о том, что, вдруг в их рядах завёлся предатель? А что если этот предатель — ты? Кто же сказал нам, где искать летний лагерь? Глубоко в лесу и в горах, за несколько сотен миль от Юэй, — его же не так просто было найти? И не важно так ли это на самом деле или же нет, — факт в том, что они в тебе сомневались. Они допускали о тебе эти мысли, ты сам это знаешь. Да, Кацуки это тоже смутило: слишком уж быстро они их нашли. Даби наблюдал за ними несколько дней до его похищения. Кто-то им слил. В их классе или среди учителей предателей быть не может, а другие классы, по словам Аизавы, об их поездке даже не знали. — Когда ты перейдёшь к нам, — продолжал Шигараки, — им останется лишь попрощаться со своими почётом и репутацией. Их закроют. Не будет больше Юэй и, уверен, это зацепит и подорвёт авторитет другим геройским школам по всей стране, пошатнёт всё геройское общество. Они это понимают, именно этого и опасаются. Думаешь, стали бы они рвать себе задницы, пытаясь спасти одного тебя? Если бы им самим не нужно было? Они переживают только о том, что с ними станет, — а не о тебе, Бакуго! Они винят тебя самого в том, что случилось лишь из-за особенностей твоего характера. Мы же из-за этих особенностей тебя принимаем, — он сделал рукой широкий жест в сторону, словно выражая общее мнение молчаливо наблюдающей за его одиночным выступлением Лиги; кто-то кивнул, большинство не среагировало. — Ты нужен нам также, как и мы нужны тебе. Вот тут, в этом месте, его должно было типа пробрать? Он едва удержал себя от того, чтобы не закатить глаза. Даби был прав, что Шигараки зациклен на его характере. И что он будет много болтать. — Современных героев волнует, кто что о них подумает, кто что скажет. Пафосные речи с утра пораньше — залог поддержки на годы вперёд. Красивые лица с обложек, толпы фанатов, тонны мерча. Конечно, кто мы такие по сравнению с ними, да? Я не буду врать, приукрашивать, как хороша наша жизнь, — ничуть. Но она справедлива, правдива. В ней нет этой фальши. Шигараки заткнулся. Кацуки уже было понадеялся, что у него-таки отсох язык, но не тут-то было — не сводя с него мутно поблёскивающих за лежащими на лице пальцами мёртвой руки и свисающей чёлки глаз, он позвал: — Спиннер, — он вывернул свою ладонь, — дай-ка это сюда. — Меня даже от вида воротит... — недовольно пробормотал разглядывающий батончик ящерица, и бросил его Шигараки. Шигараки подхватил батончик тремя пальцами в воздухе и, повернувшись на стуле, опустил обе руки с локтями на стол. — Разве это то, что ты представляешь себе, изо дня в день выкладываясь и калеча себя на тренировках? — спрашивал он. — Не мелковато ли это для такого, как ты? Шигараки начал вертеть в руке над столом батончик; Кацуки узнал на нём изображение одного из Топа героев. — Делали бы герои то, что делают, не получая взамен ничего? На чистом энтузиазме далеко не укатишь, это понятно. Но все эти безделушки... Я знаю, что это совсем не то, к чему ты стремишься. Кацуки забавляло, как каждый второй почему-то считал, что хоть что-то о нём знал. — И что это вообще за рейтинги? Просто вдумайся, — да ведь это же бред! Они повёрнутые на них. Каким местом это к спасению и к справедливости? Или теперь справедливость исчисляется количеством денег на карточке? Количеством правил, ограничений и всей той чуши, что они нам навязывают? Герои забрали у нас многое, но самое главное — они забрали возможность использовать то, с чем мы родились, и быть теми, кем мы являемся. Ты ведь знаешь, что людям, не пользующимся своей причудой, становится плохо? Ты пробовал хотя бы недельку пожить без своей? Они нарочно отучили нас пользоваться собственными причудами, сделали зависимыми и равнодушными друг к другу. Привыкшими ждать, что кто-то придёт и решит их проблемы, ведь зачем напрягаться? Кто поможет тебе на улице, если что-то случилось? Они пройдут мимо. Никто не придёт, никто не поможет. Они все ждут героев, и пальцем не пошевелят сами! Толпы зевак смотрят, как кто-то страдает и умирает, и ничего не делают! Вот какова суть нашего общества! Они страдают и умирают из-за таких, как вы. — Ты замечал, что многие герои не начинают даже вступать в бой, пока рядом не появятся репортёры? Нарочно затягивают бои, чтобы было на что посмотреть, позируют, называют все эти длиннющие супер-пупер приёмы, как будто это игра для них, это их шоу. Он решил довести его своим батончиком? Сколько можно его вертеть?! — Но если это игра, — продолжал Шигараки, — то зачем играть по их правилам? На хрен все правила! К чёрту этот жестокий и несправедливый мир! Интересно, если достаточно сильно харкнуть отсюда, попадёт ли он ему между пальцев в глаз? Ещё немного, и он это попробует. — Впихнуть тебя в рамки, заковать тебя в цепи и надеть намордник. Они считают это смешным или правда считают, что тебя нужно сдерживать? И ты позволишь им так с собой обращаться? Стоит ли это того? — Шигараки наконец опустил несчастный батончик на стол. Он соскочил со стула и зашагал к нему. — Они говорят тебе: делай то, и не делай этого. Заставляют тебя притворяться, перестать, прекратить быть собой! Стоящие вдоль стены согласно закивали. — Они не смогли оценить тебя по достоинству. Они никогда не смогут раскрыть в полной мере весь твой потенциал. Но можем мы, — остановившись перед ним, он сжал крепче тремя пальцами батончик, пристально глядя на него сверху вниз. — Позволять им помыкать собой или быть свободным? Что ты выберешь, Бакуго? Кацуки смотрел на него исподлобья. Говорить ему что-либо о свободе, похитив его и держа привязанным к стулу в наручниках? Шигараки, должно быть, из ума выжил, думая, что на нём это сработает, но если он сейчас собирается его отпустить, Кацуки хотя бы не зря это всё терпел. Или же зря. Осторожно взявшись за батончик четырьмя пальцами, Шигараки распечатал его и, так же глядя на Кацуки сверху, поднёс покрытый шоколадной глазурью краешек до его губ. И внутри Кацуки всё взбунтовалось. Он клацнул зубами за шелестящую обёртку и, вырвав из его пальцев батончик, отбросил его на пол так далеко, что тот со звуком выстрела ударился в стену, заставив перепуганно отскочить с того места ящерицу. Лига злодеев? Просто сборище ссыкунов, боящихся его не то что отпустить — даже подойти ближе, остерегаясь, что он откусит им пальцы. Впрочем, небезосновательно. — Ты..! — едва успев одёрнуть от него пальцы, осматривал их Шигараки. — ... именно такой, каким я тебя себе представлял, — договорил он. — Ты прекрасен. Кацуки чувствовал, его скрытую за рукой на лице диковато-восторженную улыбку. — Расскажи о себе, Бакуго, — приказал Шигараки, уже отворачиваясь и неторопливо направляясь обратно к бару. — Что волнует тебя? Что тебе нравится? Расскажи мне всё, — проходя вдоль стены, он приостановился и повернул голову к ящерице, негромко к нему обращаясь: — У тебя ещё есть? С лёгким непониманием тот протянул ему другой батончик, и Шигараки, распечатав его, откусил, и, жуя, продолжил: — Нам нужно узнать друг друга поближе. После этого Кацуки совсем перестал на него смотреть. Он решил, что не проронит ни слова при них до тех пор, пока они его не отпустят. Но этого всё не происходило. Шигараки пробовал его ещё что-то спрашивать, но не получая от него ответной реакции, всё чаще переключался на остальных. Они увлеклись разговорами между собой, а на него внимания обращали уже совсем мало, и скоро он превратился для них вместо пленника в предмет интерьера. Руки в наручниках словно немели, он их почти не чувствовал. Он не воспринимал больше о чём шла речь, для него все их разговоры слились в единый мутный галдёж, — он слушал его устало и равнодушно. Ему было холодно и дико хотелось спать. Он просто ждал, когда это закончится. Ждал Даби. И среагировал бы только на слова о том, чтобы его освободить. — Где Даби? Кацуки поднял глаза на подпирающего спиной барную стойку запрокинувшего назад голову Шигараки. — Пускай забирает его, — вполголоса, почти неслышно за шумом из разговоров, произнёс тот. — Я уже выслал ему сообщение, — встретился с ним двумя горящими жёлтыми щелями на месте глаз Чёрный туман. Через какое-то время в дверях появился Даби, — все пары глаз были устремлены на него. Кацуки раздраженно фыркнул, отвернувшись в другую сторону. Плечи его перестали трястись, телу стало теплее. — Он твой, — проходя мимо Даби, кинул ему Шигараки и, махнув всем рукой, скрылся за дверь. Пока Даби расстёгивал ремни на талии и груди Кацуки, помещение полностью опустело, оставалось только освободить ноги и снять наручники. Даби нагрел своей причудой воздух вокруг него ещё до того, как подошёл. От него веяло свежестью и знакомым запахом дешёвого мыла. Они пересеклись взглядами, и Кацуки с возмущением крикнул: — Ты — говнюк! Явно никуда не спешил, пока сюда шёл! — Не напомнишь, кто там просил оставить его с Шигараки? — насмешливо подскочила бровь Даби. Он опустился макушкой к его колену, расстёгивая ремень на голени. — Как погляжу, с побегом не задалось. — Захлопнись! — Кацуки попытался попасть коленом ему по уху, но Даби вовремя поднял голову. Кацуки одновременно злило, вымораживало, как Даби смел над ним подшучивать, стоя перед ним практически на коленях, и в то же время по-странному нравилось, как он смотрел снизу, словно не боялся поставить его выше себя, словно он ему подчинялся, хоть в глазах его пляшут бесы. — Одно твоё слово, котёнок, — игнорируя его угрожающее рычание, подтрунивал дальше Даби, — и я отпущу тебя. Выйдешь за эту дверь и пойдёшь куда хочешь. Как только признаешь, что ждал, когда я тебя заберу. — Я придушу тебя! Как сказал, так и сделал, — он забросил за шею Даби свои наручники и рывком потянул на себя, но... В итоге эта вся поза, то, как посмотрел на него не сопротивляющийся почти упавший ему на грудь Даби, выглядело больше похожим на то, что Кацуки попытался притянуть его ближе, чтобы обнять, нежели чем удушить. И всю сонливость его сняло, как рукой. Он ощущал горячие пальцы на своих бёдрах. Лицо Даби оказалось на уровне его ключиц, а горящие синим полузакрытые, но внимательные глаза словно обрели способность обращать всё, на что упадёт их взгляд, в камень. И он стал камнем. Со стучащим часто-часто молоточком внутри и с вскочившим откуда-то снизу к его щекам горячечным жаром. От близости чужих губ к его коже, вытекающего и подымающегося с тех губ к его шее дыхания, пальцев, ладоней на бёдрах шли прямые импульсы Кацуки в пах, отключая любые импульсы, что до этого были в мозге. Не пойми откуда взявшаяся одышка и сухость во рту мешали сглотнуть. Его тело покрылось дрожью. И его тело горело, пылая в костре. Кацуки резко перебросил обратно с плеч Даби наручники и оттолкнул освободившейся ногой его дальше. Усмехнувшись, Даби отстегнул ремень со второй ноги и, отомкнув наручники, отступил на шаг, давая ему пространство, чтобы подняться. — Куда ты ходил? — потирая затёкшие запястья, стараясь скорее убрать последствия произошедшей неловкости, в сторону прорычал Кацуки. Почему-то смотреть на Даби прямо он сейчас не мог. Даби отошёл от него к бару. Вынул из-за стола бутылку воды и, подержав недолго в руке, бросил ему. — Меня не будет завтра где-то полдня, — оставив его без ответа, сказал он. — За тобой присмотрят Тога и Твайс. Надеюсь, ты не в обиде? — Закройся, — гаркнул Кацуки, и зашагал к выходу. Даби вовремя перехватил предназначавшуюся для его лица дверь рукой, и бесшумно проследовал за ним вдоль коридора. Было уже пол второго. Даби ещё ни разу не отказал ему в том, чтобы узнать время, и Кацуки спрашивал о нём всё реже и реже. — Ты разбрасывался батончиками? — спрашивал он. — Я заметил следы от зубов на том, что в углу. Шигараки сам додумался тебя покормить, или кто подсказал? — Жаль, что перед этим он не додумался рот помыть с мылом, иначе не нёс бы такую хуйню. — Если ты слушал его внимательно, то теперь он с тебя не слезет. — А?! — Проходи давай, — посмеялся в темноте Даби и, обойдя его со стороны, отворил дверь и включил в ванной свет. — И не затягивай, нам уже пора спать. "Спать" казалось сейчас настолько отличной идеей, что "купаться" Кацуки с радостью бы пропустил — не будь Даби таким дотошным занудой. Да, лучше бы он пропустил, чем стоял бы теперь перед ним, отдавая в руки одежду, голым. И дело было уже не в самом факте отсутствия её на нём, а в том, что разбитое зеркало было скрыто завесой пара, в ванной влажно, тепло, будто её только-только нагрели, а в голову Кацуки мимо воли поползли мысли, как Даби купался тут до него. Никто другой попросту не успел бы. И никто бы так не нагрел. Значит, сегодня ночью он от него не уйдёт. Он будет всю ночь с ним... Он будет всю ночь с ним, и реакция тела Кацуки была явно не тем, что можно было бы назвать разочарованием. Его светлые брови непонятно и не подконтрольно подскакивали; рот открывался, словно он пытался то ли вдохнуть, то ли что-то сказать, но ни того, ни другого не делал. Он чувствовал, как его нижняя губа слегка отвисала, совсем незаметно подрагивая. Ритм сердца сбивался, внизу его живота собиралось тепло и падало ниже и ниже... Та изначальная, болезненная для него, слабость, беспомощность и уязвимость, открытость всего его тела, отчего-то лишь больше подчеркиваемая тем, что Даби был перед ним одет, а его взгляд оставался таким же холодным и равнодушным, — всё, что так его злило и раздражало, — делало теперь с ним необъяснимые вещи. То унижение, что он испытывал, испарилось, исчезло вместе с желанием драться с ним, уступать ему или побеждать. Ничего этого нет и будто не было и в помине. И пусть воздух в ванной сгущался, становясь тяжелее с каждой секундой, но то была необычная тяжесть — тяжесть желания и притяжения. Она обжигала ноздри, будто на них нанесли какое-то наркотическое вещество, и если он вдохнёт носом глубже, оно просочится, втянется через кожу и капилляры в его организм, и что-то... что-то произойдёт. Если он вдохнет его запах, если Даби к нему притронется, с ним что-то произойдёт. Всё его тело проткнуло насквозь струной ожидания. Чувствовал ли Даби сейчас тоже самое, глядя ему в глаза? Чувствовал ли он то, что он чувствовал? Даби гладил, осматривая его ладони — Кацуки пропустил тот момент, когда он их взял, и думал, это его тело было таким холодным, или пальцы Даби были так горячи? Даби нырнул одной рукой к себе в карман и вложил в его ладонь потрескавшийся лиловый кусочек. — У вас, что, мыло одно на всех? — каким-то далеким незнакомым голосом произнёс Кацуки. — Нет, это только моё, — глянул с прищуром на него Даби, и отвернулся. Только тогда Кацуки обнаружил свой наполовину стоявший член. Пожалуйста, чёрт, чёрт, нет, пусть Даби этого не увидит! Но он же не мог не увидеть, пока гладил, смотрел на его ладони... Здесь где-нибудь можно повеситься? Резко сжав в кулаке кусочек мыла, Кацуки отскочил к ванной. Яростно откручивая ни в чём не повинный кран, он услышал, как Даби вкинул в машинку вещи. А потом подошёл к нему сзади ближе и, оперевшись ладонью о борт ванной со стороны его бедра, сказал: — Подожди, не залезай. Костяшки Кацуки побелели от напряжения, он зажмурился. Его кожа будто оплавилась от ощущения жара исходящего с руки Даби возле бедра, хоть тот стоял сзади, даже не касаясь его голого тела одеждой. Даби склонился вбок от него, нащупав пальцами набегающую постепенно покрывающую дно ванной воду, опустил в неё ладонь, и Кацуки понял, что это всё для того, чтобы он вступил в неё уже тёплую. Даби нагрел ему ванну, а после занял свою излюбленную позицию верхом на стиральной машинке. Кацуки молча купался, стараясь не думать о том, как могло бы восприниматься Даби его внезапное длительное затишье. Он всё ещё избегал столкновений с ним взглядом даже, когда Даби направил на него свою ладонь, чтобы высушить, и когда, передав ему его выстиранные сухие, словно долго висевшие над костром, вещи, стал сушить его волосы. Из нависших над его головой ладоней Даби исходил приятный, как летние солнечные лучи, сухой жар, и лишь затем к нему пришло осознание: — Ты, оказывается, мог сушить, не прикасаясь?! — Да, — улыбнулся Даби, — я просто хотел потрогать твои волосы. — Вот же чёртов..! — зашипел Кацуки. — Вот так, — не дал договорить ему Даби, запустив пальцы в пшеничные волосы, их разлохмачивая. — Я думал, ты догадался раньше. — Я сейчас вырву с плеч твои руки и засуну тебе их в зад! — со всей злобой, на которую был способен, прорычал Кацуки. Но скидывать с себя руку Даби не стал: тот убрал её сам. Кацуки взглянул вниз на его руку и с непонятным оттенком обиды в голосе пробормотал: — Ты мне солгал. — Если бы я пропалил случайно твою одежду, думаю, ты бы не так расстроился, как если бы я сжёг тебе волосы, правда? — чуть склонив набок голову, Даби вглядывался ему в лицо. — Я могу сушить на небольшом расстоянии, не прикасаясь, но только то, что при этом не очень активно движется. А с последним, сам понимаешь, — встретившись с Кацуки взглядом, он слегка улыбнулся. — Заткнись! Ты, блять, досушишь мне волосы или будем ещё пол ночи стоять тут трындеть?! Я хочу спать! — Не замечал, чтобы те, кто хотят спать, так кричали. Кацуки пнул его в ногу. Посмеявшись, Даби вновь поднял свои ладони над его головой. Он не касался его волос пальцами. До комнаты они дошли в тишине. Кацуки скинул на стул свои вещи, нарочно заполнив пространство так, чтобы Даби не было куда сложить и повесить свои, и нырнул под покрывало, но заворачиваться на этот раз в него уже не стал: если Даби вдруг очень крепко уснёт или всё же куда-то уйдёт, так ведь быстрее и легче будет из под него выбраться, верно? И на край кровати он не ложился лишь потому, что это Даби тут должен был ужиматься, никак не Кацуки! Пусть спит на полу, — ему всё равно! Даби погасил свет и стал раздеваться недалеко от стула. Кацуки терялся в догадках, почему он, несмотря на то, что всё-таки показал ему свои шрамы, избегал оголять тело со включённым светом — неужели настолько не хотел, чтобы на него кто-то смотрел? Или это просто ещё одна его чудаковатая бессознательная привычка? Как, например, та, что он, даже уже раздевшись, всё продолжал стоять возле стула, шурша одеждой, наверняка, опять её складывая, и на утро Кацуки обнаружит там две аккуратные стопочки — и его и своей. А ведь раньше он посчитал, что Даби складывал её лишь затем, чтобы его выбесить. Даби лёг с другой стороны на кровать. Кацуки прямо почувствовал, как ему было неудобно на том клочке, что он для него оставил, и злорадно этому ухмыльнулся, давая понять, что двигаться дальше он не собирался. Пока Даби пытался уместиться, не нарочно задевая его спину локтями и коленями бёдра, он шипел и угрожающе глухо рычал. Тогда Даби решил эту проблему иначе: откинув край покрывала, он подвинулся к нему ещё ближе, царапая его голую спину скобами, вызывая по коже волну мурашек, а в паху резкий прилив тепла. Перекинул через него свою руку, обнимая его под живот, а вторую просунул ему под голову, заместо отсутствующей подушки. И Кацуки задрожал. Вначале от злости, — от желания зарядить взрывом ему в лицо, разорвать в клочья и скормить его разным бродячим псам, чтобы никто не смог отыскать и собрать его заново, — а потом... Его дрожь стала крупней. — Оттолкни меня, если я делаю что-то не так, — прошептал ему в волосы Даби. — Ты... — прикусив повреждённое на губе место, Кацуки вжался виском в его руку, — много болтаешь. Даби усмехнулся. Невесомо коснулся сухими губами его затылка и спрятался щекой в его шею. Кацуки непроизвольно подался к нему спиной, чтобы сократить — убрать — между ними пространство. Чтобы Даби, пожалуйста, пожалуйста, обними меня крепче, и, пожалуйста, не отпускай. Заметит ли он скатившиеся с его щёк ему на руку капли? Даби придвинул его к себе, полностью прижимаясь к его голой спине своей грудью. Его рука, лежащая под головой Кацуки, немного сместилась, и Кацуки ощутил, как горячие пальцы прошли под его, а ладонь осталась. С его ладони в ладонь Кацуки будто вливалось тепло. Его дрожь давно уже прекратилась. Кацуки. Дверь. Двери заперты? Нужно лежать тихо, она подумает, что он уже ушёл. Кацуки. Её голос ближе. Чёрт, сумка всё ещё под столом. В щели окна ручка, поддеть пальцами и аккуратно поднять, сбросить сумку на крышу. Она не услышит. Кацуки. Ты ведь меня слышишь? Нет. Ещё рано. Рано. — Кацуки. Нет, мам, пожалуйста, не заходи. — Котёнок. Перед глазами Кацуки из темноты горел синий огонь. На серебристых скобах по контуру шрамов и в бирюзовых глазах отбивались блики. — Помнишь, что я говорил? — мягко спросил его Даби. — Мне нужно уйти. Он сидел с его стороны на краю кровати уже одетый. Кацуки тихо выдохнул. — Да вали куда хочешь, — удобнее укладываясь головой и прячась лицом в покрывало, пробормотал он. — Мне-то какое дело? — Я могу надеть на тебя наручники и пойти по своим делам, но, думаю, если к нам вдруг нагрянут герои, им будет особенно интересно узнать, что ты делал в моей кровати голым. Кацуки впервые действительно пожалел, что рядом не оказалось подушки, — ей бы самое место на том ухмыляющемся лице. Пинками он затолкал Даби в ванную, и чистил зубы, когда раздался громкий стук в дверь. — Даби, ты скоро там?! — требовательно прикрикнул знакомый голос мужчины. — Ты только не торопись. Если у тебя появились мужские проблемы, ты можешь поговорить об этом со мной. Не стесняйся. Сплюнув в раковину, Кацуки прикрыл рот ладонью и, скосившись на Даби, тихо с него посмеивался. Даби глянул на него невозмутимо, только приподнял бровь. — А, — он осмотрелся, — ты не взял наручники? — С хуя я их должен был брать?! — Простатит, эректильная дисфункция, — перечислял за дверью мужчина. — У меня в твоём возрасте ещё не было, но жизнь — штука сложная. Тут всё просто! — Придётся вернутся в комнату, — сказал Даби, Кацуки чуть не хрюкнул со смеху. Даби повернул к двери голову и уже громче сказал: — Твайс, я приведу его в бар, жди там. Пока они шли по коридору, Кацуки не смог удержать себя от того, чтобы без конца не цепляться к Даби. Даби не реагировал, — шёл чуть впереди него молча, — а его это только больше подстёгивало. Передав Твайсу цепь, Даби ещё продолжал стоять, наблюдая, как тот, осторожно подтягивая за неё, подводил Кацуки к стулу. В шаге от стула Кацуки остановился. Обойдя его со спины, Твайс попытался притронутся до его плеча, Кацуки резко дёрнул им, развернувшись, и с угрозой уставился в скрытое за маской лицо. Он перевёл долгий взгляд на стоящего позади него Даби. — Да расслабься! Чё ты такой спокойный-то? — в порыве хлопнуть его по плечу Твайс занёс над ним руку, но тут же одёрнул. — Он ещё не ушёл, а ты уже начал скучать? Кацуки ударил Твайса в колено и уселся на стул. — Ай-ай-ай! Мне же совсем не больно! — вскрикнул Твайс, подхватывая руками колено, и прыгая на месте. Остановившись, он удивлённо посмотрел на сидящего перед собой Кацуки. — А как так? Поставив ногу обратно, он почесал затылок. — Ну ладненько, — он взялся за свисающие со спинки стула ремни, перетягивая ими грудь Кацуки. — До чего ты хороший! Может, ты заболел?! Кацуки переглядывался с Даби. Ему казалось, он уже научился угрожать ему бессловесно. Даби не сводил с его лица глаз, отвечая на его угрозы лёгкой ухмылкой. И только, когда Кацуки ощутил исходящие от него в его сторону волны тепла, он отвёл взгляд. Твайс затянул грудные ремни, соединил боковые, и Даби вышел из бара. — Даби у нас парень необщительный, — вытирая рукой лоб, вновь заговорил Твайс. — Я сам мало что о нём знаю, но, кажется, ты ему нравишься. Этот урод тебя не выносит, это же очевидно! — он стянул сильнее ремень на талии. — Лучше тебе с ним не связываться, кто знает, что у него на уме. Он присел сбоку от него на колени, вытаскивая ремни из под стула. — Я понимаю тебя, — продолжал он. — Мы с тобой оба не очень. Ну, типа, так себе, да? Кацуки скривился, ища его голову, чтобы плюнуть. — Я вот, когда пришёл сюда, сразу подумал: эти психи тут все ненормальные! Да тут одни адекваты, куда не глянь! Поэтому, знаешь, у меня возникло такое чувство, что здесь мой дом. Не всегда... домой хочется возвращаться. Когда тебе дерьмово, кажется, что весь мир снаружи — тоже дерьмо. И ты — дерьмо. Нет, ты — лучше всех! Кацуки прикусил себя за язык от понимания, что распознал в речи злодея толику смысла. При том у того, у которого уж точно не ожидал. Твайс стянул ремень на его голени, продолжая: — У них у каждого есть какие-то цели, они к чему-то стремятся, я чувствую себя странно, не имея ничего такого, но они всё равно меня приняли. И я думаю, я... Когда-нибудь я стану целым. Меня разорвёт на части! Я попал в место, где почувствовал себя нужным. В место, где я на месте, хаха! Тебе нравится, как я шучу? О, что за убожество... Он сокрушённо покачал головой. — Они обо мне заботятся. Им насрать на меня! Спиннер часто ворчит, а наш босс, Шигараки, ведёт себя, как ребёнок. Мы совсем разные, ссоримся, время от времени пытаемся друг друга убить, потому вместе нам хорошо. Это здорово, когда тебе нет нужды притворяться, что с тобой всё в порядке. Где они вообще такого нашли? — Твайс-кун, тебе грустно? — появилась в дверях светловолосая девушка. — Не грусти. Она подошла к Твайсу, присаживаясь рядом с ним на колени. Погладила его по голове и чмокнула в лоб. — Тога, ты — молодая девушка, негоже тебе тратить своё бесценное время, чтобы жалеть взрослых мужчин! Погладь, погладь ещё... Тога засмеялась, и погладила его снова. Брови Кацуки поползли ещё выше вверх. Уже у двери Твайс помахал Тоге рукой и та, держась пальцами за края свитера, помахала в ответ, улыбаясь и щурясь. Кацуки понимал, что они это искренне. Искренний идиотизм. Но с ними, — немного, самую малость, — было спокойнее, чем одному в комнате. И с ними ему легче будет сбежать. — Кацуки-кун, Кацуки-кун! — весело пропела Тога, и наклонила набок голову, заглядывая ему в лицо. — Как тебе наш Даби? Похоже, вы неплохо с ним поладили, да? Кацуки вперился в неё убийственным взглядом. Она улыбнулась. — Наверное, это так трудно, молчать уже третий день. Она отошла к бару и, привстав на носках, наклонилась через барную стойку. Достав оттуда вытянутую коробку, она вынимала из неё, раскладывая перед собой на столе, с десяток маленьких разноцветных баночек, пару кисточек, несколько похожих на карандаши, только без оболочек, угольных палочек и, напоминающий больше блокнот, толстый альбом. — Я буду рисовать для тебя! — радостно оповестила Тога, ухватившись за одну из баночек. — Люблю рисовать, — она рассматривала её на свету. — А знаешь, почему? Я покажу. Поставив банку обратно на стол, она наклонилась ещё раз, вынула из-за стола стакан и бутылку воды и, присаживаясь на стул, стала её наливать. Губы Кацуки пересохли. Даби нагрел помещение так, что в нём ещё долго будет тепло, поэтому же и пить ему захотелось быстрее. И не важно, что он бы не согласился, но Тога ему не предлагала. Она открутила крышку отставленной банки, обмакнула в стакан кисть и погрузила её с тяжёлым хлюпнувшим звуком внутрь банки, надавливая и проворачивая. Кацуки стало противно от того, как она это делала, у него даже возникло желание отвернуться, но он лишь молча продолжил смотреть. Просто потому, что больше смотреть было не на что. Тога занесла над вырванным из блокнота чистым листом почти по её пальцы измазанную красной краской кисть, и сосредоточенно принялась ждать, пока упадёт вниз тяжёлая капля. И она упала, в самый центр листа, растекаясь по нему бесформенной кляксой. Янтарные глаза блеснули восторгом. Тогда Кацуки немного забеспокоился: если она задумала и дальше марать так бумагу, то это будет одной из самых ужасных пыток в истории человечества. Воздействие на психику. Капля по капле с небольшим интервалом, час, два, три... Тога довольно заулыбалась и соскочила со стула, направившись к Кацуки. — Видишь, это пятно? — подойдя к нему, указывала она на рисунок. — Это Пятнышко. Пятнышко любит кровь, а я люблю его. Я хочу быть как он. Я хочу стать им. Чтобы любить друг друга. Чтобы никогда не оставаться в одиночестве. От вида всё ещё не подсохшей до конца стекающей разводами по листу краски Кацуки сморщил нос. Тога продолжила: — Когда ты рисуешь, ты можешь думать о любимом человеке, о воспоминаниях, связанных с ним, о чувствах к нему. Ты можешь собрать всех своих любимых людей прямо на страницах альбома, и они всегда будут тут, с тобой. Разве это не прекрасно? Краска с листа капала возле ног Кацуки на пол. — А что любишь ты? — спросила Тога, поворачивая лист на себя, рассматривая. — Ты любишь тепло? Тут так тепло, — она выглянула из-за листа на Кацуки, щурясь, — краска быстрее высыхает. Скулы Кацуки напряглись. Он следил за ней взглядом, пока она вновь не зашагала к бару. — Я бы дала тебе порисовать тоже, — говорила она, — но Томура-кун строго-настрого запретил снимать с тебя наручники. Кацуки чувствовал, как она на него косилась. — Может быть, в другой раз. Она отложила листок, подвинула стакан с мутно-алой водой и торчащей из него кисточкой на столе дальше и, усевшись на стул, гладила пальцами, перебирая чёрные палочки с обрубленными концами. Она выхватила одну из них, откинула пару листов в блокноте, и, что-то тихо мурлыкнув себе под нос, стала отрывисто чёркать, изредка на него поглядывая. Она так увлеклась процессом, что Кацуки на время перестал замечать её присутствие — о нём напоминали лишь царапающие звуки грифеля высекающие штрихи по жёсткой бумаге. Он рассматривал свои ноги, оседающую в воздухе пыль, его взгляд убегал за дверь. — Не переживай, — вдруг заговорила Тога. — Он скоро придёт. Кто? Тога хихикнула. — Тот, кого ты так ждёшь. Тогда в эту дверь сейчас вломится Всемогущий? Было бы здорово. Больше он никого тут не ждал. И, чёрт, кажись, он задал тот вопрос вслух. Подпирая рукой подбородок, Тога глянула на него и снова в блокнот, рисуя и улыбаясь чему-то одними губами. Голова Кацуки опустилась на грудь, его глаза зацеплялись за блестящие на полу красные капли. Звуки стихли. Перестав рисовать, Тога смотрела на дверь. Кацуки повернул туда же голову. Даби. Тога радостно усмехнулась, глядя почему-то уже на Кацуки. Она закрыла блокнот и, спрыгнув со стула, стала собирать обратно в коробку все разбросанные по столу вещи. Даби прошёл к столу и поставил на него два небольших пакета. Он встретился взглядом с Кацуки. По щекам и по ушам Кацуки разлился жар. Так ничего никому не сказав, Тога упорхнула из бара, оставив их. Даби подошёл к нему, присаживаясь на корточки, вытирая полами плаща с досок капли краски. Кацуки приглушено хохотнул. Брови Даби непонимающе выгнулись. Даби коснулся пальцами его голени, отстёгивая ремень. Мышцы Кацуки под его рукой напряглись, пальцы ног поджались. Даби глянул на него, и у него отнялся язык. Что такое с ним происходило? Что он с ним сделал?! Даби отстегнул боковые ремни, потянул вверх нагрудные, почти касаясь острыми кончиками волос его лица. Он снял наручники, случайно задев его кисти пальцами, и дыхание Кацуки перехватило, он почувствовал, как под футболкой затвердели, сжимаясь чуть не до боли, соски. Прихватив цепь и наручники, Даби кивнул на стол, отворачиваясь. Кацуки проследил, как он сложил всё это на столе за пакетами и, оперевшись о стул поясницей, стал вынимать из пакета приборы и запакованные дымящиеся чаши. Немного ещё постояв, Кацуки подошёл к столу. Он наклонился через него и, наконец, увидев, сколько всего там находилось — а именно, уйму стаканов, только пару бутылок воды и ту коробку для издевательств Тоги, — испытав разочарование, вытащил на стол стакан и налил в него воду. Стоящий к нему полу-боком Даби засунул в карман одну руку и, выложив перед ним несколько тонких разноцветных пакетиков, сказал: — Специи были только отдельно. Кацуки глянул на специи: они были все из разных магазинов. Он скосился на Даби, ощущая, как к его щекам прилило тепло. Пока они ели, Кацуки несколько раз столкнулся с Даби локтями, и после этого Даби подстроился под его темп, уступая, чтобы его не толкать. Кацуки только разозлился, ведь это был повод его ударить. А теперь его не было. Даби сложил посуду обратно в один из пакетов и, откинув с одного края столешницу, вынес куда-то в ту непроглядную темень за баром. Но вернулся чересчур быстро даже для того, чтобы Кацуки успел подумать о том, что находился в баре в этот момент один и мог бы сбежать. Чёрт! Даби подсунул к нему наручники. Он отведёт его в комнату? Или они будут здесь? Даби снова оставит его с Шигараки? Надев на него наручники, Даби обвязал цепь вокруг его стула. Потом сел на свой, вынул с кармана наушники и маленький плеер, и предложил один наушник ему. Кацуки отказал, показательно от него отвернувшись. Пожав плечами, Даби сунул оба их себе в уши, сползая с локтями на стол, уложил на них подбородок. Почему они не могут просто, блять, пойти в комнату?! Да, сбежать ему куда проще отсюда, но если он будет тут только с Даби, то уж лучше быть с ним в комнате, без наручников и не на цепи. Смотреть его дурацкие фильмы или смотреть, как он читает свою дурацкую книгу. Он ведь должен уже взять новую, раз дочитал ту. Она наверняка у него во втором пакете. Если он скажет об этом сам, Даби обязательно всё перевернёт, ляпнет что-то о том, что ему захотелось с ним уединиться или ещё какой-нибудь бред наподобие. Поэтому он лишь молча за ним наблюдал, вслушивался в играющую из наушников Даби музыку, стараясь запомнить, как звучит та или иная песня, чтобы потом найти и добавить её себе. На ушах Даби пирсинг — Кацуки думал так потому, что это не выглядело будто ему нужно было чем-нибудь их скреплять. Кожная ткань на них была полностью обожжённой. Интересно, если бы ожоги проникли глубже, его барабанные перепонки тоже бы пострадали? Как он его слышал? Он не прочь был бы проверить парочкой взрывов. В аккуратных неприкрытых лохматыми смоляными волосами раковинах лежали белые головки наушников с тянущимися от них к плееру белыми нитями проводов. Четыре колечка пирсинга переливались в тёплом свете горящей чуть дальше над ними лампы. Сухие двуцветные губы едва шевелились, будто что-то шептали. Нет, они тихо пели, попадая в ритм музыке из наушников. Почему стулья так далеко, почему он не может подсесть к нему ближе? Он целовал теми сухими губами его затылок... Даби словил его взгляд. Бирюзовые глаза открытым прицелом по его собственным. Жарко. Сердце... от чего оно так стучало? Оно не должно. Даби перелёг на одну руку, а вторую вытянул вдоль стола к нему. Он положил пальцы сверху его наручников и прикрыл глаза. Кацуки не двигал руками. Он не двигал ни единым мускулом в своём теле. Он вспоминал, как руки Даби ночью его обнимали. Он хотел, чтобы Даби к нему прикоснулся, хотел почувствовать на своей коже его тепло. Могут ли чьи-то прикосновения пройти сквозь металл? Кацуки чувствовал, что они могут. Да, они могут. Он чувствовал, как через наручники Даби гладил пальцами его кожу. Он чувствовал их тепло в местах, где он ими проводил. Пожалуйста, ближе. Губы Кацуки дрожали, глаза закрыты, он опустил голову. А Даби напротив смотрел на него — Кацуки не нужно было видеть, чтобы это ощущать. — И не подумал бы, что с этим будет так легко! — раздался у двери вдруг мужской голос. — Тога гений! Да она тупица, каких поискать! Кацуки резко отклонился спиной. Даби поднялся с локтей и, вынув наушники, повернул на вошедшего голову. — Отлично, это было отлично, — придерживая за подбородок, кивал сам себе Твайс, раскачивая в руке дубинку. — Похвалы Шигараки нам не видать, как своих ушей... — Исчезни, Твайс, — кинул ему Даби. — Опять ты грубишь, Даби! — качнул головой Твайс, обходя его со спины. — Но ты свою миссию выполнил и больше не нужен, — замахнувшись, сказал он и, горько всхлипнув, сильно ударил Даби дубинкой по голове. — Не могу без тебя! Что за на хрен?! Не может быть, чтобы Даби позволил кому-то так глупо на себя напасть. Да он бы сжёг его ещё до того, как..! — До сих пор не могу без дрожи на это смотреть, — послышался откуда-то со стороны голос Даби. — Убивай меня в следующий раз раньше, чем я приду. Кацуки глянул перед собой — там, где сидел только что Даби расползалась, стекая по стулу на пол, тёмная жижа грязи. — Без базара, чувак! Я убью тебя, когда захочу! Не нравится — убивай себя сам! Отшатнувшись, Кацуки увидел возле стола другого Даби. — О, что я там купил? — оттянув пальцем край пакета, Даби заглянул внутрь, и, не отводя взгляда, обратился уже к нему: — Вставай, пойдём в комнату. Кацуки встал. Встал и бросился на него, нацелившись наручниками ему в голову. Сукин сын! Это ведь был не он! Он мог точно также ударить его и сбежать, если бы знал, что то была копия, что она была такой слабой! Чёрт! Чёрт! А если это тоже копия? От него сильно разило гарью, как после пожара. Плевать! Он прикончит обоих: и настоящего Даби, и каждую его копию, сколько б их не было! — Что ты творишь? — увернулся от его удара Даби. Он выбросил руку, перехватывая идущую от наручников цепь, вжал кулак с цепью в стол, заставив наручники вместе со всем телом Кацуки удариться о его деревянный корпус. — Проверяю, блять! Чтоб ты сдох, лживый говна кусок! Кацуки рвал руки обратно, но безуспешно — у Даби слишком сильная хватка. И теперь он пытался достать до него ногами. Пара ударов уже прошла. — Э, ребят, вы чего? Так мирно сидели же, — обеспокоено сказал наблюдавший с расстояния за ними Твайс, и вдруг засвистел двумя пальцами. — Влупи ему посильнее! — Эй, я не врал тебе, — говорил Даби, прикрываясь от ударов Кацуки бёдрами и другой рукой. — Я же сказал, что будешь с Твайсом и Тогой. И вот, я пришёл, вечером, как говорил, что приду вечером. В чём у тебя тут проблема? — В башке у тебя проблема! Как же я ненавижу тебя! — Давай, поговорим в комнате? Я хотел тебе что-то сказать. — Да что ты мне можешь сказать?! — Пойдём, и узнаешь. И мне больно вообще-то. Всадив напоследок Даби ногой в то самое место, где он сказал, что ему больно, Кацуки прекратил. Осмотрев его с некоторым сомнением, Даби отпустил кулак с цепью и та провисла к полу. В сопровождении всех видов изумлённо-недоуменных выражений Твайса они прошли к выходу. — Если бы не шрамы, у меня уже всё ноги были бы в синяках, — бормотал Даби, идя впереди по коридору. — Твой уёбищный вид бы это ничем не испортило. Даби пропустил его в комнату и прикрыл дверь. Он отстегнул цепь от наручников и, громыхнув тяжёлыми звеньями, отливающий серебром тугоплавкий металл сложился змеей у ног Кацуки. — Ну, — нетерпеливо дёрнул наручниками в руках Даби Кацуки, — говори, что ты там, блять, хотел! — Твои ладони уже не такие отёкшие, — сказал, не подымая на него глаз Даби. — Вот это и всё?! — Ещё день-два и сможешь пользоваться причудой, как раньше. — Тебя забыл спросить, когда и как мне ею пользоваться! Я въеду взрывом тебе по зубам, и ты узнаешь, как хорошо она у меня работает прямо в эту секунду! Даби отомкнул наручники. Кацуки резко сбросил их, больно ударив себя ими по кистям, только чтобы Даби не дотронулся до его кожи. В его ладонях захлопали искры. — Не считаешь, что это глупо? — спросил его Даби. — Снова потерять возможность использовать причуду, едва она немного восстановилась? — Угрожаешь мне?! — Зачем мне это делать? Я о том, что, если будешь взрывать сейчас, повредишь их, и может стать хуже, чем было. Это так мало для тебя значит? Пальцы Кацуки сжались. Он опустил руки. — Твоя кожа последние дни шелушилась, — продолжил Даби, — а значит, она обновляется. Поры должны были сузиться до нормального состояния. Кацуки обнаружил, что не чувствовал больше в ладонях боли и жжения, даже при попадании на них искр. Зато чувствовал от воспоминаний о гладящих его ладони пальцах на щеках жар. Его пальцы... Даби прощупывал ими себя по бедру — в месте, куда он сильно ударил его несколько раз, — потом поднялся ими к груди, чуть надавливая и болезненно хмурясь. — За эти дни с тобой у меня повреждений больше, чем от всей нашей вылазки в лагерь, — пожаловался он. Кацуки только отвёл глаза. — Ты всё ещё сердишься, — констатировал, глянув на него Даби. Кацуки тихо хмыкнул. — Что именно тебя так задело? То, что это был не я? Что по незнанию ты даже не попытался убрать мою копию и попробовать отсюда выбежать? Или что между тобой и моей копией происходило то, что ты хотел бы, чтобы происходило только со мной? Кацуки заскрипел зубами. — Нет ничего, что я хотел бы, чтобы происходило с тобой, чёртов придурок! — Эй, да я просто шучу, расслабься, — хохотнул Даби, отворачиваясь и заглядывая в пакет, что принёс с собой. — Временами ты ведёшь себя как подросток, который в свои шестнадцать ни разу даже не целовался, и меня это занимает. Вместо того, чтобы хоть как-нибудь огрызнуться, Кацуки притих, спрятав под чёлкой глаза, чувствуя, как от ушей по щекам и до шеи спускается жар. Даби вновь перевёл на него взгляд. — О, так я прав? — его брови чуть подскочили вверх. — А может, ты из тех, кому принципиально, кому отдать свой первый поцелуй? — Меня вообще это не волнует, — отказал Кацуки. — Этому придают слишком много значения. — Тогда... хочешь попробовать? — вдруг предложил Даби. — Если тебе действительно так уж всё равно, ты мог бы попробовать это даже со мной. — С... тобой? Здесь?! Как вообще к этому пришло? И, кажется, он задавал вовсе не те вопросы. Даби скинул с себя на стул пальто. — А почему нет? Часто тебе это кто-нибудь предлагает? Кацуки поджал губы, стараясь не отводить взгляд. Даби выждал немного, и хмыкнул. — Ладно тебе, — он качнул головой, его взгляд ускользнул куда-то в сторону. — Не принимай это всерьёз. Мне доставляет тебя дразнить, когда ты и без того бесишься. — Давай, — чуть не перебил его уверенным тоном Кацуки. Что, съел?! Что теперь будешь делать, ублюдок? Даби застыл, видимо, пытаясь понять, не послышалось ли ему. Подступил ближе, внимательно разглядывая его лицо. — Уверен? Кацуки столкнулся с ним резким взглядом. — А что, зассал?! — ухмыльнулся он. — Ты такой же, как все они. Боишься меня, и не можешь ничего со мной сделать. Только болтаешь без умолку. Даби хмыкнул. Затем рассмеялся. — Чё ржёшь? — кивнул ему Кацуки, самодовольно закидывая подбородок.. — Так и знал. Ты лишь жалкий... И он почувствовал, как его щеки коснулись пальцами. Провели одними подушечками по коже. Плечи Кацуки подскочили, от щеки по всему лицу прошлась дрожь. — Ты так забавно меня об этом просишь... — Даби гладил его по нижней губе, надавливая, будто что-то по ним размазывал, затем чуть оттягивая, заставляя приоткрыть больше рот. И взгляд бирюзовых глаз был там же, внизу, на его губах. — Я не могу сопротивляться. Он был без наручников. Он мог ударить его, взорвать ублюдку лицо, оттолкнуть... Он прикрыл глаза, дыша в касающуюся его носа и губ ладонь Даби. Его щеку защекотали острые кончики волос, и мурашки сбежали по шее уже по рукам и под футболку и даже под брюками бедер. Тёплые пальцы съехали со щеки в место, где заканчивается челюсть и начинается шея, и Кацуки рефлекторно, будто его кольнули, приподнял подбородок. Его шею обожгло горячим дыханием, колючие волосы коснулись его ушей. И вдруг он почувствовал кожей прикосновение сухих губ, чувствовал мягкий и долгий, влажный поцелуй ниже пульсирующей синей венки. — Мнх, — не удержалось внутри его горла. Он услышал глухой смешок. — Ты такой чувствительный здесь, — шептали в шею ему сухие губы. — Повсюду... — Кацуки ощутил, как на его бедро легла, подымаясь по ткани брюк выше, большая ладонь, и его мышцы под ней напряглись. — Где бы я не коснулся. И тогда последовал ещё один поцелуй. Ещё, и ещё, — мучительно плавные, мягкие влажные поцелуи по его шее. Они подымались выше, за его ухо, и Кацуки жмурился, его брови хмурились так, словно его сейчас бьют. — Что такое, малыш? — спрашивал его Даби, улыбаясь в шею. — Никто раньше не прикасался к тебе вот так? Слегка непривычно? — З-заткнись! — сцепляя зубы, всем телом напрягшись, прорычал Кацуки. — Ты п-просто... заткнись. В его горле громко стучало сердце. — Если не нравится, я не буду, — со словами Кацуки вдруг почувствовал снова на своей шее, ушах и бедрах холод. — Никого заставлять здесь не собирался. Кацуки раскрыл глаза, — Даби стоял от него в шаге, без интереса искоса рассматривая его лицо. — Х-хочу, — тихо выдавил из себя Кацуки, тут же жалея о сказанном, кусая губы, но продолжая: — Хочу этого. — Вот, — выдохнул с корявой улыбкой Даби. Подошёл и склонился ниже, шепча в лицо ему: — Так уже лучше... Сухие ладони опустились ему на талию. Собирая за собой ткань футболки, поднялись по бокам, с лёгким нажимом притягивая, и Кацуки послушно подался. Он ощутил, как его щеку погладили, толкнулись носом в неё, и словно случайно и смазано зацепили губами губы, поднявшись вверх к его лбу. Он, что, — издевался? Он попросту издевался над ним. Ведь Кацуки вёл себя жалко, дрожал у него в руках. Даби наверняка слышал, как часто и громко билось в груди сейчас его сердце, но не хотел убежать. Он не привык к ласке, да и вообще к касаниям, но ему не хотелось скинуть с себя его руки, отпихнуть его от себя, отодвинуться... Хоть понимал, что всё это — ненастоящее. Выдумка. Хотел ощущать его на своей коже — горячие пальцы и губы, дыхание, — прочувствовать, как можно больше, боясь лишь одного — чтобы это вдруг прекратилось. И его губы сами подались вперёд, находя его, будто всегда знали, что делать, хоть у него это было впервые. Даби мягко ему ответил. Подхватил тот порыв и углубил. Прихватил нижнюю губу и пососал, чуть оттягивая, и с горла Кацуки вырвался маленький стон. Даби улыбнулся ему в поцелуе. Вжался в него костлявыми бёдрами, его пальцы впились в бока сильнее — не больно, но жестковато, — так, как хотелось этого Кацуки. Так, как ему нужно было, чтобы быть уверенным, что Даби крепко его держал. Сухой у Даби была лишь нижняя губа, верхняя — мягкая, гладкая, очень приятная. Его скобы царапали вокруг рта ему кожу, немного давили, оставляя, наверное, словно выемки от ногтей, следы. Во рту ощущался явный металлический привкус. Кацуки чуть больше приоткрыл рот, и в него мягко проник влажный язык. Кацуки чувствовал, как горел и пульсировал его пах. Чувствовал, как через штаны в его бедро упирался сам Даби, и его затрусило от возбуждения. Он свистел носом, а Даби целовал его неглубоко и не торопясь, осторожно обходя место, где он себя прикусил. Но ему было мало, — он пытался надавить на его губы сильнее, вцепиться и вжаться в его тело жёстче. Комкал пальцами его футболку, неосознанно мелко дёргая на себя, — просил его "подойди ближе", хоть ближе было уже некуда. — Давай поиграем, а? — предложил Даби. Долго чмокнул его в припухшие покрасневшие губы, и отошёл, присаживаясь на стул. — Не старайся: делай сейчас только то, что хочется. Посмотрим, куда это приведёт. Кацуки выдержал его долгий взгляд. Подступил ближе, смело заскакивая, присаживаясь ему на бёдра, уперевшись ладонями сзади себя о его колени. И Даби откинулся ещё дальше назад на спинку, чуть расправив плечи, расслаблено созерцал. Затем, будто нарочно подкинул его своим тазом, заставив отпустить руки и упасть ими ему на грудь. Улыбнулся. Кацуки посмотрел на него, и на пробу лизнул его языком. Где-то глубоко в кармане пальто одно за другим приходили уведомления сообщений, но Даби опустился рукой по прогибающейся под его ладонью спине, уже ими обеими зажимая в кольцо поясницу Кацуки. И Кацуки забросил за плечо Даби руку. Больно схватился через футболку за его кожу, цепляя, а может, даже сдирая, срывая скобы, заставляя его тихо шипеть в свои губы, надавливая и склоняя сильнее к себе. Ведь он голодный. Голодный, голодный, голодный... Внутри него жар. Даби спалил его, и ему нечем больше дышать. И у него не было кожи. По его голым венам пустился огонь. Он ласкал его губы. Он там, во рту, — смешался с дыханием, вливался в лёгкие. Он целовал его щёки, спускаясь и подымаясь по подбородку к ушам. Он запутался в его волосах, прихватил их, обжигая и прижигая затылок. Он вцепился пальцами в талию и прижимался грудью к груди. Синий огонь, как в больше не бирюзовых, а в синих глазах — захлестнул, сжигая его до основания. Кацуки не мог думать. Не хотел думать, — ни о чём, не сейчас. Не с ним. Сейчас он хотел лишь, крепко вцепившись, держать его, дрожать в его губы своими, выпрашивая ещё и ещё... Ощущать своей кожей пробравшиеся под футболку безумно горячие пальцы. Переживать всё то, чего у него никогда ещё не было, или хотя бы попробовать, как бы это могло быть. Что, если это вообще единственный раз, когда он сможет испытать что-то подобное? Никто раньше, никто до него, — не хотел этого с ним. Среди комнаты полной людей, он был последним, кого бы выбрали. И он привык, — больше не ждал, что что-то когда-то изменится. Поэтому, пусть. Даже если всё, что сейчас происходит, — ненастоящее. Пусть. Хоть раз в жизни он хотел ощутить себя так, будто кому-то здесь нужен. Пусть это будет всего один раз, но, пожалуйста, — пусть тогда этот раз длится как можно дольше, он хотел навсегда сохранить его в своей памяти... — Какого же хрена ты творишь, котик? — глухо, почти рыком проговорил где-то над его ухом в волосах Даби. Подхватил под бёдра и понёс на кровать, аккуратно роняя на жёсткий матрас и нависая сверху. — Осторожнее, — он толкнулся в него, своим пахом ему в промежность, нарочно давая прочувствовать своё возбуждение. — Я не такой терпеливый, как могло показаться, — словно бы виновато он закусил губу. — Ты сказал, — Кацуки смотрел на него снизу, вглядывался в лицо, — я могу делать, что мне захочется. — Да, — согласился с ним Даби, и, снова склоняясь ниже, ему улыбнулся. — Я не в праве что-либо тебе запрещать... Таковы правила. Впервые Кацуки чувствовал себя настолько свободно и хорошо. Даби позволял ему прикасаться к себе, делать все, что ему только вздумается. Он был не против. Хотя бы сейчас, — он от него не уходил. Не отворачивался и не избегал. Быть близко, с кем-то так близко... Заглядывать и утопать в бирюзовых глазах, — может, это и всё, о чём он мечтал..? Он успокоился. Гладил его и рассматривал: до невозможного голубые глаза и падающие на них разлохмаченные его же руками угольно-чёрные пряди. И ощущал, — прижавшее его сверху безумно горячее даже через одежду тело. Свой уже болезненно ноющий напрягшийся член, о который, будто нарочно, раз за разом тёрся через штаны оголившийся из под белой просторной футболки светлый живот Даби, и его влажные губы, плавно толкавшийся горячий язык у себя во рту. Он комкал футболку на спине Даби, — где-то там, на лопатках, — прогибаясь под ним, стараясь как можно сильнее к нему прижаться. Из его ладоней непроизвольно вспыхивали мелкие жёлтые искорки, — Даби вначале лишь посмеялся, но вскоре закинул себе за шею обе его руки, — хотел, видимо, чтобы они искрились там, а не на его спине, обжигая через футболку кожу. Кацуки буквально расслышал, как Даби раздражённо втянул носом воздух, и разорвал поцелуй, отстраняясь. — Бля, да чё там за кипишь? — дотянувшись рукой до кармана пальто, Даби вынул свой всё не унимавшийся телефон. Вернувшись назад, поправил удобнее на своей шее его руки, и зло прошипел в трубку: — Хули ты мне наяриваешь? Может, я чем-то занят? Ты нарушаешь мои личные границы. — Каким ещё хуем ты занят? И какие в пизду границы?! — Даби ткнул в телефоне громкую связь, и отложил его на кровати дальше, чуть передвигаясь локтями пониже к Кацуки. — Ты говорил, что приведёшь его в девять, а уже, на хуй, блять, двадцать минут одиннадцатого! — Кацуки отчётливо слышал доносившийся с трубки разъярённый голос Шигараки. Они с Даби переглянулись. — Я даю тебе две минуты. Чтоб через две минуты вы оба..! Негромко посмеиваясь, Даби склонился, целуя его губы мелкими быстрыми поцелуями. — Ты чё, ржёшь там?! — реагировал Шигараки. — Ты вообще слушаешь, что я тебе говорю? Чем ты там занимаешься?! — Работаю, — ухмыльнулся Даби. — На благо общего дела, — спустившись ниже, к ключицам Кацуки, он прикусил зубами его футболку. — Не покладая рук... — Да мне похуй, — выплюнул Шигараки. — Ты меня слышал. У тебя осталось меньше одной минуты. Я жду тебя в баре, — сказал, и вместе с тем отключился. Даби проводил косым взглядом свой телефон. Потом, будто с повинной, склонил набок голову, встречаясь глазами с Кацуки, говоря: — Прости, детка, — он подвинулся ближе и чмокнул его в висок. Обнял, прижавшись ещё плотнее. — Продолжим позже? Даби надел на него наручники. Кацуки тихо шёл за ним в коридоре, — смотрел под ноги и смотрел ему в спину. Он поджимал и обкусывал губы. Ещё пару минут назад ему было так хорошо, а теперь в горле с чего-то скомкалась горечь. В голове было по-странному пусто, и это его беспокоило. В баре обнаружились все, кроме блондинки с хвостами. Собирая на себе взгляды, Кацуки спокойно проследовал до чёртова стула и сел. Даби стягивал через его грудь ремни. Колючие кончики волос не касались его щеки, горячие пальцы не задевали, как прежде, одежду и кожу. Даби сел ниже, затягивая ремни на его голенях. Кацуки вглядывался в его макушку, смотрел на скобы ведущие с щёк к его рту, отливающие светом скобы на подбородке. На его губы. На его шрамы, что под глазами. В его глаза. Даби смотрел на него долго, — Кацуки не смел отвести взгляд. Затем плавно привстал, выравниваясь, и Кацуки дёрнулся к нему; жёсткие ремни на плечах и груди врезались ему в кожу. Что это было? Испуг оттого, что Даби снова скоро уйдёт? Желание до него дотянуться, дотронуться? Он даже сам не мог этого различить. — Не знаю, на что ты убил столько времени, Даби, но, как погляжу, отношения между вами теплее не стали, — прокомментировал Шигараки. Даби всё ещё стоял перед Кацуки, не отходя и не переводя взгляда, когда за дверью послышались лёгкие, будто вприпрыжку, шаги-скачки. — Опаздываешь, соплячка, — встретил взглядом вошедшую в помещение бара Тогу Шигараки. — Да, прости, Томура-кун, — отозвалась Тога. — Я и правда... — её глаза скользнули долгим довольным взглядом по лицу Кацуки, — не торопилась. Подкинув столешницу, она проскочила за бар, и оттуда же, улыбаясь и хитро щурясь, продолжила вновь на него смотреть. Присевший у телевизора Шигараки переключал каналы. Понаблюдав ещё немного за чем-то, что будто было написано на лице Кацуки, Даби чуть отступил от него в сторону. Сунул руки в карманы и устало запрокинул чуть вверх подбородок. — Сегодня уже поинтереснее, — остановившись на одном из каналов, сказал Шигараки; в его голосе была слышна улыбка. — Томура, зайчик, ты же не будешь снова его грузить? — обратился к нему стоящий напротив мужчина в очках. — Это не нужно, — хмыкнул Шигараки, и поднялся, отходя от телевизора, открывая обзор. — Он сам всё увидит, и сделает выводы. Он забыл. Он забыл, мать его, о побеге! Он совсем выпал из времени и из реальности. Аизава, директор Незу... Они все говорили о нём. Они ищут его, верят в него, — они никогда в нём не сомневались. И он не должен был сомневаться в себе. Он должен был найти способ выбраться! Каким хреном он здесь вообще занимался?! Он знал, для чего был им нужен, и что был им нужен живым. Они не тронут его, или по крайней мере не сразу, когда он их атакует. А Даби, — конечно, сукин сын сказал ему, что не вмешается, — с его причудой он сожжёт тут весь бар, он и так не стал бы его ловить, если его отпустят: его причуда попросту не подходит для ловли в маленьких помещениях, да ещё и с кучей людей. Чёртов выродок! Это всё из-за Даби. Он вывел его из равновесия, он задурил ему голову! Он провёл его — Кацуки не должен был поддаваться! Из-за него он чуть не забыл даже о том, кто он такой. И кто такой — Даби. Он никогда не был на его стороне. С самого начала это всё было полнейшей чушью! Всё, что Даби делал, — только для того, чтобы он потерял бдительность. Он убедил его не пользоваться причудой, пресёк попытки сбежать от него, показал выходы, зная, что он не вырвется, снял наручники и каждый раз надевал их опять. Ничего не нужно ему — ага, как же! Всем что-то нужно! У Даби не выйдет им управлять. Как только он снимет с него наручники, Кацуки разнесёт ему голову! Он почувствовал на себе долгий взгляд Даби. И тогда Шигараки приказал его освободить.

***

На улицах Камино свет не угасал до утра. Почти пол дня Кацуки провёл в полицейском участке. — Родители тебя ожидают, — сказал ему полицейский, проходя перед ним, приоткрывая дверь в узкий холл. Кацуки вышел из комнаты и остановился. Полицейский повернулся от него к свету, бегло просматривая записи после допроса. Затем глянул вновь на него. — Они в приёмной, — поправив очки, добавил он. — Это там... Не дослушивая дальнейшие указания, Кацуки прошёл в конец холла. Его кулаки сжимались и разжимались, в кишках всё переворачивалось. Он открыл дверь. Там был отец, рядом с ним неизвестная ему женщина. — Это Кьёка, — представил женщину ему Масару. — Кана! — с возмущением поправила та, резко подскакивая с диванчика. — Да, Кана, — подтвердил Масару, косясь на неё. — Она — модель. Она... Кана уже уходит. И она ушла, громко цокая по полу каблуками. Они с отцом вышли к машине. — Мицуки не смогла поехать, — говорил Масару, пристёгивая ремень безопасности, — у неё сегодня важное совещание. Хмыкнув, Кацуки отполз на заднем сидении ближе к окну, подпирая рукой подбородок и отворачиваясь. В салоне тонко пахло цитрусовыми духами. — Кацуки, эм, — начал было опять Масару. — Кацуки, что..? — Рот закрой, — глухо рыкнул на него Кацуки. — Да... Да, как скажешь. Ещё разуваясь, Кацуки заметил скинутые впопыхах женские туфли. Масару нагнулся к отлетевшей до самой двери туфле и аккуратно подставил ко второй в начало обувного ряда. Кацуки поспешил к лестнице на второй этаж. Ему хотелось поскорее попасть в свою комнату. Он пробежал пару ступеней, когда услышал спускающиеся вниз шаги — его вышла встретить Мицуки. — О, дорогой, — улыбнулась она Масару, — вы так скоро вернулись. У нас тоже раньше закончилось. Она стала спускаться ниже. Напряжённые пальцы Кацуки вцепились сильнее в поручень. — Кацуки... — Мицуки подошла к нему, останавливаясь на ступени выше. Её рука потянулась сверху к его волосам. Кацуки отклонился, но её пальцы сцепились на волосах быстрее. — Тебя что там, в дерьме выкупали? — брезгливо выплюнула она. Кацуки попытался выдернуть из её хватки волосы; она рванула его сильнее, заставив зашипеть от боли. — Кто тебе разрешал заходить таким в дом?! — Отвали, ведьма старая, я шёл в душ, — рычал Кацуки, вырываясь. Мицуки резко пустила волосы и влепила ему подзатыльник. — За языком следи, ты, бесполезная мелкая дрянь! Одни проблемы из-за тебя! Послушаешь завтра, как тебе скажет "спасибо" Всемогущий! Всемогущий. Всемогущий придёт сюда. Как ему на него смотреть? Из-за него он... Он никогда больше... Всё случилось из-за него. Мицуки ещё долго кричала. Это обычное дело, всякий раз, что она его видит, но в этот раз было иначе. Больнее. Больно. Он убежал от неё, как трус. Потому, что не смог больше слушать. Не смог больше думать. Его тошнило. Так сильно тошнило, как никогда. Он заперся в ванной. Скинул с себя на пол одежду. Его одежда воняла дерьмом. Потом. Грязью. Она пахла дымом и гарью. Он сполз на пол, стукнувшись головой о машинку сзади. Скомкал и сжал смердящую ткань пальцами. Если бы он был сильнее, этого всего бы не произошло. Он должен стать лучше. Намного-намного лучше! Перестать быть таким как сейчас. Перестать быть таким дерьмом. Его подогнутые колени тряслись. Зубы стучали. Ладони искрились, тушились в одежде, в чернеющих на ней пятнах капающей с его щёк солёной воды. По его вине больше нет героя Всемогущего. Его кумир, которого он собственноручно убил. Он предал его. Он предал его потому, что он слабый и бесполезный. Потому, что он дал им себя словить. Потому, что не выбрался сам. Потому, что на один вечер он... не захотел возвращаться. Он хотел там остаться. Не с ними, а с ним. Он предал его в тот самый момент, когда почувствовал себя там хорошо. Ему было страшно. Да, это, чёрт возьми, было охуеть как страшно! И он боялся. Он пережил, испытал, наверное, лучшее чувство в мире и разбился в дребезги в один и тот же день. И поделом. Это то, чего он заслуживал.

***

В лесу возле Юэй было очень тихо и пусто. Поднявшийся с травы ночной холод заставил Кацуки содрогнуться — какого-то чёрта он вышел в одном тонком худи, не надев ничего под низ, напрочь забыв о том, что уже был почти конец лета. Он точно не понимал, зачем пришёл. А может, не хотел понимать. Где-то фоном осознавал, что пойти на встречу со злодеем, который чуть больше пары недель назад его похищал, без какой-либо подстраховки и плана, не поставив никого в известность, как минимум было неразумно, но, по правде, это мало его беспокоило. Он просто хотел сбежать. Сбежать куда-нибудь из своей комнаты, из привычного окружения. Сбежать от себя. Он устал думать. Думать и думать. О чёртовом Дэку, о Всемогущем. Он просто хотел, чтобы всё снова стало понятным. Спустя несколько суток без сна, он хотел, наконец, уснуть. Хотел выбиться из сил, устать физически настолько, чтобы уснуть и ни о чём больше не думать. Хотел, чтобы хоть на пару часов, на пару минут его голова перестала лопаться и болеть. Чтобы его перестало так сильно тошнить от себя. Чтобы он смог успокоиться хоть ненадолго. Он был готов к тому, что его снова могут попытаться похитить, к тому, что на него нападут, и вслушивался в каждый звук, в малейший шорох, и всё равно не услышал — почувствовал. Раньше, чем он обернулся, в его ладонях заискрились взрывы. Человек, что оказался перед ним, лишь равнодушно пожал плечами. — Если бы я планировал на тебя нападать, как минимум, не брал бы с собой кофе.