splash

— С хуя ли ты лыбишься? — прорычал Кацуки, натолкнувшись взглядом на разъехавшийся в широкой улыбке рот. Скобы, соединяющие верхнюю часть лица с нижней, натягивали кожу, образуя впадины, и выглядело это отвратительно. — Держи, — подступив ближе, Даби протянул ему один из стаканчиков, что держал в руках. Кацуки рефлекторно отшатнулся. Опустил взгляд на стаканчик, вновь посмотрел на Даби и, фыркнув, отвернул голову. — Не ожидал, что ты и вправду придёшь, — признался Даби. — Видимо, жизнь в общежитии даётся тебе нелегко, да? Не сводя взгляда с лица Кацуки, он долго надпил со своего стаканчика. — Не собираюсь обсуждать это с тобой, — скривился Кацуки. — Какого хрена тебе вообще от меня нужно? — Тебя так беспокоил этот вопрос, что ты сбежал в комендантский час из ЮЭЙ, чтобы задать мне его лично? — неверяще приподнялись тонкие чёрные брови. — Ты мог бы просто проигнорировать моё сообщение, если тебя это напрягает. Губы Кацуки слегка поджались. — Как будто ты бы оставил меня в покое, — вбросил он, и, словно в попытке сбежать от внимательных бирюзовых глаз, зашагал по дороге вглубь леса. — Ты много о себе воображаешь, если думаешь, что я стал бы писать тебе во второй раз, — уколол напоследок Даби, двинувшись за ним следом. — Откуда у тебя мой номер? — спустя какое-то время резонно поинтересовался Кацуки. Во время прохождения теста на храбрость у него не было при себе телефона. — Хочешь узнать? — за каким-то чёртом переспросил Даби. — У меня было достаточно времени пока вы тренировались, и кое-кто оставлял телефон подолгу на одном месте. — Там же пароль. И причуда Рэгдолл... — Кацуки куснул себя за язык. Даби тихо посмеялся. — Я очень старался. Откуда думаешь у меня это? — краем глаза Кацуки проследил за тем, как он погрузил руку в глубокий карман своего плаща и вынул оттуда четыре абсолютно разных телефона, показательно их ему демонстрируя. Один из них был розовым с белым зайкой – брелком. Кацуки поплохело, когда он представил, как Даби писал с него сообщения своим подельникам. — Выглядишь довольно уныло. — Тебя ебёт, как я выгляжу? — бросил уже себе под ноги Кацуки, стараясь больше не смотреть в его сторону. Даби сопровождал его улыбкой и хитрым прищуром. Затем вдруг предложил: — Можем пойти ко мне, — он приостановился, убеждаясь, что Кацуки, хоть и не повернул на него голову, его расслышал. — Это в паре кварталов отсюда.

***

Они покинули лес. Обогнули ближайшую станцию, и уже какое-то время пробирались по беспрерывным проулкам между домами, пригибались под пожарными лестницами, обходили мусорные контейнеры и горы вывернутого прямо под ними хлама. Освещение проникало только частично с центральных улиц и редких, но ярких, словно сварка, накладных фонарей, зажигающихся при проходе подле пожарных лестниц. Спрятав руки в карманы худи, Кацуки иногда вздрагивал от гуляющих между домами сквозняков, — он не рассчитывал, что прогулка окажется такой долгой и однообразной. Он надеялся хотя бы на приветственную драку, или что-то типа того, но вот он, — уже пол часа как бездумно шёл вслед за тёмным силуэтом Даби в паре метров перед собой, и ничего подобного и близко не происходило. По началу он ещё кое-как пытался запоминать дорогу. Затем Даби что-то спросил его или сказал, — он уже и не помнил, что, — и с тех пор в его голове стало настолько пусто, что никакая новая информация там не задерживалась, в том числе и дальнейший их путь. Кацуки лишь надеялся, что его телефон не разрядится в ноль, и он сможет позже воспользоваться навигацией, чтобы вернуться. Если он вообще сегодня вернётся. Он в душе не отстреливал того, что происходило, и чем это может закончится. И, если честно, на это было, ну... как-то совсем уж плевать. — Почему не спросишь, куда мы идём? — донеслось до него спереди, и почему-то от одного только этого мягкого голоса в паху всё приятно сжалось. — Ты сказал, что к тебе, — всё же ответил Кацуки, всматриваясь в чужой затылок, спускаясь на кажущуюся за первым взглядом худой, крепкую спину. — И ты сходу веришь в то, что тебе говорят? Кацуки раздражённо цыкнул. Да, он чуть было не забыл, с кем имел дело. Это же Даби, чёрт его побери, — конечно же он не станет молча себя вести, если есть возможность докопаться до его внутренностей своими словами. — Почему ты идёшь за мной? — продолжал интересоваться Даби. — Наверняка ведь думал уже о том, что это может оказаться ловушкой. А, может, у тебя созрел какой-нибудь план? Может, ты думаешь, что я приведу тебя в наше убежище? — Нет у меня никаких планов, — чуть не со вздохом сознался Кацуки. — Меня вообще не ебёт, куда ты меня ведёшь. — Так ты просто ищешь неприятностей на свою задницу? — Бля, да хули ты до меня доебался?! — вспылил, наконец, Кацуки, останавливаясь. — Типа, какого хуя ты от меня хочешь?! Хочешь схватить меня? Ну, давай, вперёд, пробуй! Можешь сжечь меня прямо тут! Ты ведь можешь, так?! Ты всегда мог это сделать. Потому что тебе плевать. Тебе на всё наплевать. Таскаешь меня, блять, битый час по этой хуйне! Хочешь что-то сделать?! Так давай, делай! Сколько мне ещё ждать пока ты, сука, разродишься?! Остановившись, Даби развернулся к нему. Помолчал немного, затем его взгляд будто стал злей и глубже. — Ты пытаешься повесить на меня свои проблемы? — холодные бирюзовые глаза изучали лицо Кацуки. — Хочешь, чтобы я взял ответственность за то, с чем ты не можешь справиться самостоятельно? — Кацуки едва удержал себя, чтобы не отшатнуться, борясь с желанием спрятать глаза за чёлкой и до боли закусить губу. — Прости уж, но я не буду этого делать лишь потому, что тебе этого хочется. И вытирать тебе сопли тоже не собираюсь. Если ты здесь только за тем, чтобы я что-либо с тобой сделал, чтобы облегчить твои страдания, и ты почувствовал себя лучше, то проваливай. У меня нет ни времени ни желания, чтоб отговаривать малолеток от самоубийства. — Я не..! — распахнув глаза шире, словно очнулся Кацуки. — Я не собирался. Я никогда не думал об этом! — Так почему ты ведёшь себя таким образом? — чуть склонив набок голову, спрашивал Даби. — Не хочу говорить, — коротко поджав губу, увёл взгляд в сторону Кацуки. — Твоё право. Скоро они дошли до каскада многоэтажек. Лишь в передней линии домов светились окна, задняя же линия была во тьме. Если приглядеться, на нижних этажах домов задней линии кое-где были выбиты окна. Слишком явное разграничение, чтобы списать на стихийное бедствие. Даби вёл его дальше, пока они не пришли к укутанному во мрак молчаливому дому последней линии каскада. Только тогда Кацуки удовлетворённо хмыкнул, — хоть что-то в этом мире может быть ожидаемым. Дверь в подъезд была открыта, и Кацуки проследовал за Даби сквозь неё внутрь. Спустился на пару ступеней ниже, когда вдруг услышал впереди, куда шагнул Даби, всплески воды. Кацуки всмотрелся внимательнее: весь пол до первых ступеней лестницы и чуть выше нижнего уровня лифта был равномерно залит водой. — Прорвало коммуникации, — объяснил Даби, пробираясь по воде до ступеней, — так что эта часть дома сейчас нежилая. Кацуки ещё раз скосился вниз на тёмную воду, и всё же спустился за Даби, с первым же шагом чувствуя, как мерзко в кроссовки хлынула вода. Они подымались вверх, — на этаж шестой, седьмой..? Вверх. Ещё пару этажей. Когда Даби шагнул с лестницы в коридор, направляясь к одной из дальних дверей вблизи пожарного выхода. — Зачем ты меня позвал? — спросил Кацуки, подходя к остановившемуся перед дверью Даби. — Для этого должна быть причина? — Даби вынул с кармана булавку и всунул её в замочную скважину, проворачивая. — Может, я хотел провести немного времени с тобой? Или просто полежать с тобой рядом, и послушать, как ты сопишь. Думаю, что-то вроде этого. Двери отомкнулись и Даби отодвинул их шире, проходя внутрь. — Я... не в настроении для этого, — отказал Кацуки. — Ты никогда не в настроении, — усмехнулся Даби, затем глянул на него через плечо. — Так... остаёшься или уходишь? Кацуки долго посмотрел на него, затем сказал первое, что пришло в голову, чтобы остаться: — У меня промокли кроссовки.

***

— Проходи, не стесняйся, — пригласил его, всё ещё стоявшего у порога, Даби. — Или как там говорят? "Чувствуй себя, как дома", — улыбнулся он, и прибавил: — На самом деле я ненавижу принимать гостей. В квартире было сухо и немного прохладно, — видимо, где-то в комнатах было настежь открыто окно. Удивительно светлые стены, высокие потолки, небольшое количество мебели в тёмных тонах, нигде не разбросаны вещи. Свет горел только от стоящей на столе лампы, подключенной к небольшой переносной зарядной станции, которую Даби, похоже, забыл погасить перед уходом, остальное — естественное освещение, доходящее с улиц сквозь панорамные окна, и бледно-голубые лучи луны, простреливающие до самых дальних уголков комнаты. Даби, подключив один из имеющихся у него телефонов к станции, занимался тем, что высушивал их обувь своей причудой, параллельно прогревая помещение. Кацуки подошёл к огромному во всю стену окну, рассматривая открывшийся в широких просветах между домами вид на мосты и реку. Недалеко отсюда, по-видимому, совсем недавно ещё был плотно засаженный высокими деревьями парк, а внизу под домами можно было разглядеть заезды на внутреннюю парковку. Интересно, сколько нужно зарабатывать, чтобы жить в таких квартирах будто это что-то само собой разумеющееся? Ездить на крутых тачках, есть вкусную еду каждый день... Хотя в ближайшее время это вообще никак не грозило ни ему, ни самому же Даби, который здесь проживал. Погрузившись в мысли, Кацуки не заметил, когда к нему возвратился Даби. Какое-то время он смотрел на его лицо, смотрел, куда он смотрит, затем совершенно нейтральным голосом сообщил: — Если хочется спрыгнуть вниз, то у меня есть ещё лоджия. — Агхх, завались, — скривился Кацуки, отворачиваясь от окна к нему. — Все равно бы ничего не вышло, — добавил Даби, — здесь не так высоко. Кацуки уже просто согласно кивал, подыгрывая. Он старался не стоять всей стопой босыми ногами на ледяной плитке, поэтому частично переносил вес тела на носки, стараясь делать это так, чтобы это было незаметно Даби. Когда всё это началось? Он всегда понимал, что с ним что-то не так. Ему нигде не было места. Всё пошло наперекосяк задолго до его похищения. До поступления. Нет, ещё раньше... С младших классов школы? Он не мог вспомнить, чтобы хоть когда-нибудь ощущал, будто он в порядке. Всё вокруг казалось неправильным, и он чувствовал, что был основной причиной этому. Будто он всё сломал. Будто всё рушилось от одного факта его существования. Всемогущий закончил свою карьеру из-за него. Даже если бы это неизбежно произошло позже, — это случилось, и именно потому, что он пытался спасти его. Ещё этот чёртов Дэку! Вечно пытается влезть, куда его не просят. Всю жизнь смотрел на него свысока. Из-за него все стали видеть в нём жертву, жалкое беспомощное существо, которое нужно спасать. И Всемогущий, — его кумир, на которого он всегда стремился стать похожим, — выбрал Дэку своим наследником. А не его. Потому что никто не выбирает его. Никто не выберет его. То, что на него напал Грязевой злодей, то, что его похитили, то, что произошло со Всемогущим и Рэгдолл, — всё было его виной. Мицуки постоянно ему об этом напоминала, пока он был на двухнедельном аресте дома, — в маленьком персональном аду, где он, как в детстве, прятался в своей комнате и притворялся, что спит, чтобы она чуть реже врывалась к нему в комнату с криками. Но даже с переездом в общежитие, — а переехал он туда в числе первых, — он не стал чувствовать себя лучше. Потому что причина никогда не была в месте или в других людях, — причина была в нём самом. И она не исчезнет, пока не исчезнет он. Вряд ли это когда-нибудь прекратится. Даби всё ещё стоял в полуметре от него, и молчал. Может, прошло не так уж и много времени? Скобы, идущие от его рта, на подбородке, те, что соединяли кожу под холодными, словно сталь, глазами с пугающе чёрными точками-зрачками, переливались в лунном свету, хоть Даби стоял преимущественно во мраке комнаты, будто вампир, что боится выйти на свет. Только вот Даби совсем не боялся, — ему было там комфортно. Он был спокоен, расслаблен, и наблюдал. И Кацуки неосознанно подступал к нему ближе. Он уже мог расслышать его дыхание, и оно его успокаивало. Он лишь надеялся, чтобы это не выглядело совсем уж жалко, хоть Даби и не из тех, кто станет его жалеть. — Что так, малыш? Хочешь, чтобы обнял? Кацуки не отвечал. Он почти что упёрся во впадинку между его неприкрытыми свободной белой футболкой ключицами, — там пахло сильнее всего. Им. Тем, запахом, в котором он бы хотел задохнуться. Так пахнет огонь, — а может, и вовсе чистилище? Слетевший с катушек дикий огонь и что-то древесное. Металлический запах крови и горелой плоти. От этого должно было бы стошнить, но его тянуло ближе и ближе. Его дыхание дрожало. Очень тяжёлое. Он не мог поднять голову, чтобы увидеть полностью его лицо. Он будто положил голову на плаху перед палачом, и ждал, когда закончат читать приговор. Исход давно уж известен. Даби коротко весело хмыкнул, но ничего больше не сказал. И уже через секунду Кацуки почувствовал, как обхватили его затылок горячей ладонью, собирая пальцами волосы. По коже проступили мурашки. Дыхание перехватило, рот приоткрылся. А Даби, будто нарочно, склонился, прижался носом к его уже слишком горячей щеке, никуда не спеша, и дышал, опаляя теплом его кожу. И Кацуки уже почти вжался в него, прикрывая глаза, желая чувствовать всем своим телом это тепло, и его тело, — чувствительные реакции на лице, дурацкая дрожь, шумное дыхание, — выдавало его с потрохами. Выдавало все его мысли, — даже те, которые он не решился озвучить бы и сам себе. Даби всё видел. Он вновь становился для него таким невозможно красивым и притягательным. Что-то в его глазах, или в поведении, — в нём, — такое непостижимое. Будто Даби уже очень давно находился за какой-то чертой, невидимой гранью, там, где люди долго не живут. Может, Даби и не человек вовсе? Немного похож, да и только. Будто между ними сейчас была целая пропасть, и он звал его к себе перепорхнуть этот обрыв или свалиться вниз, пытаясь это сделать. Он просто наблюдал за ним оттуда, и выжидал чего-то. Опасный сумасшедший тип. — Ты эгоист, знаешь? — прервал вдруг приятную тишину Даби. — Если думаешь, что все беды в этом мире происходят только из-за тебя. Самовлюблённый пацан. — Ха?! — скривился от удивления Кацуки, отшатнувшись, и заглянул прямо ему в глаза. — Что ты несёшь?! — Правду? — подскочили в ответном вопросе чёрные брови. — И прекрати меня, на хуй, так называть! — рычал Кацуки. — Мне шестнадцать, а не двенадцать! И..! — он на секунду замешкался, но продолжил: —Я не помню, чтобы что-то такое тебе когда-либо говорил. Где ты это вообще взял?! И почему он говорил всё это именно сейчас? Когда всё было так хорошо..? — По тебе видно, — отвечал Даби. Его ладонь окончательно попрощалась с затылком Кацуки. — Банальная наблюдательность. — И что же ты такого увидел? — уже тише выспрашивал Кацуки, провожая взглядом руку Даби, что вернулась к нему обратно. — Как я себя веду, по-твоему? Хочешь сказать, я ною? Тебе, типа, меня жалко, или что? — Ты ненавидишь себя, — сказал Даби. — Это сквозит в каждом твоём слове и действии. Ты осознанно причиняешь себе боль. — Тебе это нравится? — попытавшись вложить в слова как можно больше желчи, ядовито прошипел Кацуки. — Да мне все равно, — чуть пожал плечами Даби, и отошёл от него в сторону кровати. — Делай, что хочешь, малой. Твоя жизнь. Губы Кацуки сжимались и разжимались в искреннем возмущении, но он лишь захватил больше воздуха ртом и совсем замолчал, повернувшись снова к окну. — Надеюсь, ты не станешь спать на полу? — Кацуки слышал сзади негромко возню. — У меня довольно большая кровать здесь. Приходи, как замёрзнешь, или соскучишься. Почему ему вновь стало так гадко внутри? Даби взял и вывернул ему на голову вещи, о которых он даже не думал, о которых он избегал думать. Потому что хватало и основной массы вот этого вот дерьма, чтобы ещё брать поверх что-то дополнительно. И теперь было так тошно. Хоть и не больно больше. Даби словно повернул его лицом самому к себе, и теперь ему нужно было часами смотреть в своё отражение в зеркале. Он заставлял его думать, вместо того, чтобы дать, наконец, поспать. Расшатывал его психику ещё больше, не давая ей успокоиться. Они могли бы сейчас лежать в обнимку, а вместо этого Кацуки был зол и на взводе, словно его ужалило тысяча пчёл. Вот зачем это было делать, а? — Ёбаный в рот, — гневно процедил Кацуки. Его грудь высоко вздымалась и опускалась. — Какого..? Почему именно ты всегда видишь меня таким? — его пальцы стиснулись в кулаки, чуть отросшие ногти впились в кожу. — Я, блять, ненавижу тебя. — Меня это устраивает, — откуда-то позади согласился Даби. — Ненавижу тебя, — с нажимом повторил Кацуки, чувствуя, как по щеке скатилась быстрая тёплая дорожка влаги. Его плечи сжались, приподымаясь, словно в попытке защититься от невидимого удара. — Ненавижу... Я ненавижу... Себя. — Я знаю, детка, — снова согласился с ним Даби. — Я буду рядом, пока ты... Что? Что он сказал..? Буду рядом..? Он прослушал, или не услышал? Или он в этот момент всхлипнул? Чёрт. Он не мог его переспросить. Стоять на холодной плитке дальше было уже совсем невыносимо, и Кацуки сместился ближе к кровати. Ближе к теплу, и к нему... Он забрался с ногами на кровать и подполз, сворачиваясь на боку в клубок, к Даби. — Только что говорил, как ненавидишь меня, и вот ты здесь, — прокомментировал Даби, в его голосе было слышно улыбку, хоть Кацуки и не мог рассмотреть его лица в темноте, где он сейчас лежал, — Можешь пойти в соседнюю комнату, там тоже есть неплохая кровать. — Не пойду на другую кровать, — сразу же отказал Кацуки. — Мне пойти? — предложил Даби. — Нет, — сказал Кацуки, но, чтобы произнести следующее слово, ему потребовалось набрать больше воздуха в лёгкие, подержать его там, и лишь затем плавно выдохнуть: — Останься. Со стороны Даби послышалось что-то на подобии удивлённого "хм". И Кацуки, слушая, как шуршит впереди него постельная ткань, прикрывая глаза, добавил: — Только не спи. — Почему это? — вопрос он услышал уже совсем близко, где-то у себя над ухом. — Я хотел бы поспать. — Не засыпай раньше меня, — скомандовал Кацуки, медленно растворяясь от ощущения тепла и знакомого запаха. Даби тихо посмеялся, укладываясь совсем рядом перед его лицом. Аккуратно забросил на его талию руку и, пододвигая его ближе к себе, прошептал ему в шею: — Как скажешь, котёнок.

***

Впервые за долгих пару недель Кацуки не ощущал себя разбитым после пробуждения. Ранние солнечные лучи мягко опускались на светлую стену напротив кровати. Он лежал на кончике съехавшей практически на край кровати подушки, и видел перед собой спящее лицо Даби. Он не понимал, какие эмоции должен был в этот момент испытать. Что должен был сделать? Собраться и убежать? Остаться и дальше слушать его дыхание? Не было чёткого понимания, что с этим делать или не делать, но ему просто нравилось на него смотреть. На его смоляные пряди, небрежно упавшие на лицо, этот маленький аккуратный носик с тремя гвоздиками пирсинга на правом крыле. Рассматривать короткие, при этом очень пушистые ресницы, красиво очерченную линию губ, и эту чересчур миловидную, как для парня, кругловатую форму лица, и длинную, какую-то даже немного аристократичную шею. И всю эту природную красоту словно кто-то нарочно взял, да испоганил жуткими шрамами, разбросанными по его лицу и телу точно лоскуты на тряпичной кукле. Это, наверное, было что-то из... Как же это слово..? Сюрреализм. Да, в Даби сочетались настолько противоположные, отталкивающе-красивые, гадко-притягательные вещи, что это было на грани абсурда, смесь сна и реальности, — потому что нельзя просто было поверить в существование такого вот человека. Был бы он таким же врезающимся раз и навсегда в память, если бы на нём не было всех этих ужасных шрамов? Только ли из-за них Кацуки к нему так тянуло, или это было что-то ещё? Потому что Даби был не похож ни на кого и ни на что другое в этом мире, и Кацуки трудно было понять, что у него на уме, предугадать, что бы он мог сказать или сделать в следующую секунду. Он полежал так ещё немного. Потом, стараясь не издать ни звука, снял с себя обнимающую его спину руку и сполз с кровати на пол, на отрезвляюще холодную плитку. Прошёлся на носках к своей обуви и стал всё также тихо проскальзывать внутрь кроссовка, когда вдруг услышал со стороны кровати сонное: — Лучше спускайся через пожарный выход, — не открывая глаз и не меняя никак положения, Даби указывал ему направление пальцем. Пол шестого утра. Кацуки спускался вниз по трясущейся, скользкой из-за осевшего конденсата пожарной лестнице. Он должен был добраться до общежития как можно скорее, и сделать вид, что там он всю ночь и был. Выставив в навигаторе точку, — выдавало "час – двадцать" пути в дороге, — он накинул на голову капюшон, и стал в ускоренном темпе пробираться по улицам. Самым сложным моментом во всём этом было то, как пробраться за стену ЮЭЙ, не вызвав внутри тревогу и не попавшись при этом на камеры. Днём он мог выходить и заходить обратно в любое время со своим студенческим, но после одиннадцати любая такая попытка прохода не окончилась бы ничем хорошим. Для этого ещё вчера ночью он залепил несколько камер, — они были направлены только в сторону от ЮЭЙ, а не вовнутрь, — оставил зажатым в двери возле сканера свой проходной студенческий чип, и теперь, перебравшись по дереву через стену, ему осталось лишь осторожно извлечь его, и тогда инфракрасные датчики поверх стены вновь активируются. Он как-то подслушал у Мэй с факультета поддержки, что система была не идеальной, и всё же, чтобы провернуть такой трюк нужно было особое мастерство, ведь десятитонные двери могли вдруг соскочить и запросто перебить пальцы пока добираешься до точки блокирования лазеров. В какой-то момент он вспомнил, как Даби отмыкал булавкой двери и демонстрировал ему украденные и взломанные им телефоны. Нет, между ними не было ничего общего. Только добравшись до своей комнаты, Кацуки обнаружил, как громко билось на протяжение всего времени его сердце. Он словно не только крепко так пробежался, но и проглотил сразу несколько баночек энергетиков. Хорошо, что нулевым уроком сегодня стояла тренировка.

***

Он придумал новый коронный приём — бронебойный выстрел. Он взорвал не всей ладонью, а сконцентрировал с помощью второй руки луч в одной точке и получился аккуратный, но очень мощный направленный взрыв. Всемогущий тоже был внизу на площадке, и первым делом Кацуки захотелось продемонстрировать этот приём ему, но он смотрел только на чёртова задрота Дэку. Кацуки оступился, и стоящий позади валун полетал вниз. Прежний Всемогущий с лёгкостью бы от него увернулся, но вмешался этот придурок. И хорошо, что вмешался. Ведь Всемогущий... Было странно, больно видеть его таким. Это он всегда был тем, кто всех защищал, а теперь все защищали его. И это всё... из-за Кацуки. Все обсуждали близящийся экзамен на временную лицензию. Кацуки был уверен, что он пройдёт, и не переживал. Не поэтому поводу. Он наблюдал за Дэку и Всемогущим. Ему казалась нереальным то, до чего он додумался, но в действительности такое нельзя было исключать. Ведь он своими глазами видел у Все-за-одного несколько причуд, он знал, что причуду Рэгдолл украли. Значит, это возможно. А если это возможно, — если возможно выбирать, у кого забирать и кому отдавать причуду, — то почему Всемогущий отдал свою ему? Почему именно он? Что такого в этом придурке, чего нет у него? Чем он такой особенный? Почему из всех людей, он выбрал его, а Кацуки оказался тем, из-за кого Всемогущий стал таким жалким и немощным? Он сделал его таким. Он старался вести себя как обычно, — не избегал людей, учился, тренировался, — но уже знал, что и этой ночью уснуть не получится. Он надолго застрял в уже опустевшем после полуночи душе: просто стоял под струями горячей чуть не до кипятка воды. Старался не думать, старался заглушить мысли шумом воды. Ему хотелось, чтобы она обожгла его кожу до ярких розово-алых пятен. Хотелось, чтобы горячие пальцы впились, как тогда, ему в глотку и выжгли всего его изнутри. Пытаешься повесить на меня свои проблемы? Чёрт! Чтоб его. Кацуки резко задвинул рычаг смесителя, и поток воды врезавшийся в его грудь сверху прекратился. Он подхватил своё большое махровое полотенце и, обтираясь, подошёл к запотевшему до самого верха широкого зеркала. Отжал кнопку блокировки на лежащем возле раковин телефоне — высветилось "3:39", экран был пустой. Голова немного кружилась, к горлу сбегался плотный комок тошноты. Что значило это его "я буду рядом"? Придурок собирался его донимать, или что? Преследовать? Или он ждёт, что Кацуки первым ему напишет? Ха, чёрта с два. Он отпихнул телефон дальше, и стал одеваться в домашнее. Чем занять себя? Ещё два часа до официальной части утра. Сколько бы не лежал в темноте, спать так и не хотелось. Как у него получилось уснуть прошлой ночью? Он помнил, что стоял возле окна рядом с Даби, вдыхал запах с его ключиц... а на утро очнулся напротив него уже на кровати, благо, одетым. Даби мог сделать с ним, что угодно, пока он спал, но ничего не произошло, и это было самое странное. Они ведь больше не в Лиге, и ему не нужно больше его опекать. Зачем он это делал? Но с ним рядом было так тепло, как сидеть возле камина в глухую дождливую ночь. Запах костра и дерева его успокаивал. Тёплые руки поглаживающие его спину, подвигающие его ближе к себе. Его мягкий голос... Блять. На хуй всё это! Это ненормально — думать о таком. Думать о таком, как он! Даби — больной на голову психопат. Кацуки вообще не должен был с ним как-либо связываться! Да и ещё и после того, как он был его надзирателем в Лиге. Если кто-то узнает о том, что они с ним виделись... К тому же, он тоже парень! Мицуки бы придушила его и бросила в реку, как бракованного щенка, если бы услышала хоть о вероятности чего-то такого от своих знакомых. Ему ведь нравились девушки? Вроде бы..? Он считал их красивыми. Хоть и не мог вспомнить сейчас ни одной, чтобы он о ней думал дольше пары секунд, пока та проходила мимо. И почему эти мысли даже не посещали его голову до сих пор? Он не задумывался об этом, пока они были вместе в Лиге, засыпали и просыпались в одной постели, и он лежал прижатым под ним в поцелуях... Блять, почему? Почему, на хуй, он был таким?! Почему он только и делал, что создавал проблемы на ровном месте?! Разве мало того, что уже произошло? Разве мало того, в чём он уже облажался и что испортил?! Как же его тошнило! От каждого своего решения, каждой мысли, буквально всего, что он делал. Он не мог вынести этого больше..! Как ему перестать быть тем, кем он есть сейчас? Он просто хотел, чтобы всё закончилось. Этот кошмар, разрывающий его черепную коробку изо дня в день, — уйдёт лишь с выстрелом ему в голову?

***

Финальный свисток. Экзамен он завалил. У него не оставалось сил, чтобы возненавидеть себя ещё больше, его лицо оставили все эмоции. Он ни в чём больше не был уверен. На что он вообще ещё был способен? Он ведь выложился на максимум, а этого оказалось мало, — где ему взять больше? Как далеко он теперь ото всех остальных? Вокруг все радовались своим лицензиям, — его же вместе с Двумордым и тем лысым парнем с Шикецу отправили на дополнительные курсы и пересдачу. Было немного противно и завидно наблюдать за тем, как его однокурсники, ребята из других школ хвастались друг перед другом пластиковыми карточками, и в тоже время он знал, что будь он на их месте сейчас, поступил бы также. Только он вышел с автобуса, его нагнал Тодороки. В последнее время он что-то стал таким неожиданно разговорчивым и приставучим, что появлялись мысли куда-нибудь от него забежать. — Здорово, что нам всё же дали шанс пересдать, — сказал он, подстраиваясь под темп ходьбы Кацуки. — Хотя всё ещё очень обидно, правда? — Не равняй меня с собой, — огрызнулся Кацуки. — Я не прошёл по чистой случайности. Это вы там с этим громилой Лысиком при всех в открытую устраивали разборки. Да, верно. Пусть он не сравнивает своё поражение с его, — они абсолютно разные. Двумордый лишь чуть огорчится, и завтра продолжит жить с этим, как жил, и его папочка будет им очень гордиться. А ему попросту хочется сдохнуть. Прекратить хоть на пару часов своё существование, стереть всё из памяти и перезагрузиться. Самовлюблённый пацан. — Агхх, — будто бы извиняясь, почесал затылок Тодороки. — Пожалуй, ты прав. — Конечно, я прав, — согласно кивнул Кацуки, возвратив взгляд обратно перед собой, продолжая идти. — Придурок. — Слышал, курсы со дня на день начнутся, — словно пропустив мимо ушей его слова, как ни в чём не бывало продолжал Тодороки. — На этот раз я хочу сделать всё правильно. — Меня не колышет, чё ты там хочешь, — отказал Кацуки. — Я получу чёртову лицензию, чего бы мне это не стоило, и на этом всё. И не иди за мной! — он резко дёрнул сумкой, будто отпихиваясь от Тодороки. — Бесишь. — Нам в одну сторону. Говорить можно, что угодно, — даже то, во что он и сам бы хотел поверить, — но что, если он провалится и во второй раз? То, что случилось однажды, может произойти и дважды. Из класса Б все получили лицензии сразу же. Во дворе, в садике, в школе он привык быть всегда лучшим, а здесь он — полное дно, неудачник с первых же дней в академии. Если это болезнь, то как это лечится? Больше всего он боялся остаться таким и дальше. В чём же причина? Ему нужно выяснить это с Дэку. — ...Бакуго, — где-то на фоне Кацуки уловил своё имя. — Бакуго? — А? Чё те? — больше и не пытаясь прикрыть усталость и разочарование, отозвался он. — Я говорил, — повторял наново для него Тодороки, — что наши графики теперь довольно схожи. — А, и чё с того? Боже, когда они уже доберутся до этих грёбанных общежитий? Дорога кажется бесконечной рядом с Двумордым. Может, немного ускорить шаг? Хотя ноги и без того ныли, он с трудом их вообще сейчас переставлял. — Может, мы могли бы вместе... Дополнительно готовиться..? О, нет. Только не это. Увольте его от этого разговора. — Ну, знаешь, — невнятно продолжал Тодороки, будто ему требовались усилия, чтобы произносить каждое последующее слово, — чтобы повысить шанс повторного прохождения? Разобрать то, что не получилось. Отработать..? Я могу быть твоим... партнёром. — У тебя есть лишнее время в сутках? У меня, например, нету, — ответил Кацуки, искусно стараясь изобразить, что дело было именно в этом. — У меня тоже, но... — немного замявшись, говорил Тодороки. — Мы в любом случае будем чаще видеться. — Ум, — только промычал в ответ Кацуки. Это, типа, хорошо, что ли? Тоже мне новость. — Почему... не смотришь на меня? — звуки шагов рядом прекратились. — Разве мы поссорились? Я не помню, чтобы мы ссорились. Что это ещё за разбор полётов средь бела дня? На хуй эту хуйню. — Мне больше заняться нечем, чем с тобой ссориться? Кацуки действительно избегал на него смотреть, — шёл себе дальше, вяло поддерживая совершенно ненужный ему сейчас разговор, а Двумордого, видите ли, не устраивало. — Тогда... почему? — выспрашивал Тодороки, и Кацуки почти мог расслышать, как вскипало внутри него уже явное раздражение. — Это... невежливо. Когда человек с тобой разговаривает не смотреть ему в глаза, ты знаешь? — Ахуеть ты сейчас сказанул, — прикрывая глаза и вбирая в себя носом воздух, относительно беззлобно и мягко проговорил Кацуки. — Иди, куда шёл, ладно? У меня нет ни малейшего желания с тобой разговаривать. — Ты настолько расстроен? — вновь нагнал его Тодороки. — Тем, что произошло. Я понимаю тебя. Поэтому... мы можем говорить. Если хочешь. — Не хочу, — отрезал Кацуки. — Ты разве не слышал? — и нарочно раздельно, как для тупых, по слогам повторил: — Не. Хочу. — Я пытаюсь наладить с тобой контакт, почему ты ведёшь себя таким образом? У тебя так и не будет друзей. Так почему ты ведёшь себя таким образом? — Аааа, блять, — теперь уже глухо зарычал Кацуки. — Как же ты заебааал. Скройся уже куда-нибудь. Не хочу видеть рядом с собой твою дебильную рожу ближайших несколько суток, ты понял?! Слышно было, как глубоко втянул в себя воздух Тодороки. Кацуки скосился исподнизу на его руки, — они стиснулись в кулаки, что аж побелели костяшки. Вот это да. Так на Двумордого тоже может напасть бешенство? Он уж было подумал, что это мистер "Вы ни за что не догадаетесь, что я испытываю". А оно вон как. Забавно. Но все эти бурные эмоции в итоге окончились вот этим жалким чуть резковатым выдохом и нарочно спокойными размеренными словами: — Я тебя понял. Я подожду, — Тодороки выровнялся с ним грудью, также не глядя в его сторону, — Когда ты будешь в настроении для разговоров. Сказал, и был таков. А теперь ему нужно было поговорить с Дэку. Вызвать его, вывести на эмоции, и тогда он всё для себя поймёт. Действительно ли он ничего больше не стоит?

***

Всё обошлось наказанием в виде домашнего ареста длительностью в четыре дня и одним недолгим, тем не менее неприятным разговором. — Бакуго, — поймал его за плечо Аизава в аккурат после того, как отругал их с Дэку и приказал разойтись по своим комнатам. — У меня есть к тебе ещё пара вопросов. Вот тут-то Кацуки и запаниковал. Он провожал удаляющиеся вперёд спины Дэку и Всемогущего, параллельно пытаясь предугадать или как-нибудь оттянуть время и подготовиться к тому, что сейчас может произойти. А произойти может худший из сценариев. В зависимости от того, о чём он будет спрашивать, Кацуки нужно будет контролировать свои эмоции и очень взвешено лаконично и без сильных задержек ему отвечать. — Бакуго? — позвал вновь Аизава, и махнув ему рукой, скрылся в темноте своей маленькой комнаты: — Пойдём. Кацуки чуть опустил голову, рассматривая плавно плывущий под ногами пол с такой интенсивностью, будто на нём был детально изображен план побега. Ну, не любил он такие дела, что поделать. Это выработалось ещё давным давно, где-то с садика, как защитный рефлекс от Мицуки. Вот она тоже так всегда начинала, особенно, когда они были на людях: "Кацуки, сынок, не желаешь ли отойти в сторонку? Прямо сейчас. Мама очень хочет узнать о твоих оценках и поведении в школе." Кстати, этот выработанный годами навык вполне пригодился ему на допросах в полиции. Он провёл бы и полиграф. Вдруг речь пойдёт о том случае, когда он сбежал ночью из общежития и виделся с Даби? Может, он всё же допустил где-то ошибку? Не заметил какую-то камеру? Каким макаром ему это объяснить? Об этом определённо не стоит ему говорить. Нельзя говорить. Нужно избегать этого любыми способами. Чёрт, кажется он немного вспотел. Хоть в комнате было не жарко от слова "совсем". Да уж, с детектором лжи он явно погорячился. Аизава прошёл внутрь комнаты и подошёл к плохо освещенному тусклой лампой столу. Устало опустился на стул, и как-то, словно ему неловко, заговорил: — Эм, присаживайся, — он кивнул на соседний заваленный разноцветными пледами стул у стены. — Будешь чай? — красные от постоянного перенапряжения глаза столкнулись с алыми, задержались в них на какое-то время очень внимательные, затем убежали в сторону шкафчиков под столом. — У меня есть здесь... чёрный. Если ты не против. Вот только не нужно это всё ещё больше растягивать. Умоляю. А то придётся вешаться прямо здесь. Хотелось бы хотя бы у себя в комнате. — Тогда чёрный, — ответил на предложение Кацуки. Вести себя спокойно и непринуждённо. Стараться ни от чего слишком явно не отказываться и не противиться. — Похоже, что ты не очень-то хочешь, — пробежавшись взглядом по его лицу, констатировал Аизава, и задвинул обратно ящик. — Да. Я не хочу. — Такс, с чего бы начать? — откинувшись назад, Аизава почесал голову. — Ну, думаю, начнём сначала. С недавнего начала, если быть более точным. Ммм, пиздец. Кацуки уже это нравилось. — В том, что произошло... — заговорил вновь Аизава, — виноват я. Светлые брови удивлённо приподнялись. — Ха? — Перед тобой, — объяснял Аизава, хоть ничуть понятнее от этого не становилось. — Я не уделил должного внимания твоему состоянию, — продолжал он. — Я замечал, что далеко не всё было в порядке, но надеялся, что это само собой пройдёт, что ты сам с собой разберёшься, а в итоге вылилось в эту драку. И это, в принципе, меньшее, что ты мог сделать, чтобы выплеснуть свои эмоции. Зная тебя, это могло бы закончится гораздо более разрушительно. Воспринимать ли ему это, как комплимент? Кацуки глянул на него с толикой удовольствия. Но кто бы мог подумать, что он так считает? Аизава, кажется, гиперответсвенным. Это у всех учителей так? Похоже на какое-то массовое расстройство. Зачем ему так себя чувствовать и так думать? Он берёт на себя то, в чём вообще никак не замешан и не виновен. — Ты понимаешь, что я должен был тебя наказать, — спустя недолгую паузу продолжил дальше Аизава. — Но я могу понять, почему ты это сделал. Подросток. Не смог справиться с эмоциями. И они были достаточно сложными и интенсивными. Возможно, было замешано что-то ещё, что также давило на тебя всё это время. До или во время или после похищения. Я многого о тебе не знаю. Хотя, казалось бы, должен знать всё. Плохая идея. Лучше не надо. — Впредь я буду внимательнее. Буду приглядывать за тобой, — он долго выдохнул себе в ладони, будто только что закончилась первая часть разговора и он готовился к следующей, и поднял глаза на него. — А сейчас ответь мне: как ты? — В каком смысле? — не сразу переспросил Кацуки. — Я знаю, что ты сказал полиции, но может, были вещи... о которых ты не смог им рассказать? Что они делали с тобой? — Пытались промыть мне мозги и переманить на свою сторону, — ответил, словно заученной фразой Кацуки. Он реально так отвечал в большинстве ситуаций, когда его кто-то об этом спрашивал. Аизава тяжело вздохнул и вновь почесал затылок. Кажется, это было не тем, что он готовился услышать. — Чёрт, ну, не мастер я в таких разговорах, — больше сам про себя проговорил он, потом продолжил, уже обращаясь к Кацуки: — Попробуем по-другому, — сказал он, подняв на него внимательный взгляд. — Ты пробыл у них больше трёх дней. Тебе шестнадцать. Ты симпатичный молодой парень. Бакуго, ты понимаешь, о чём я спрашиваю? Глаза Кацуки стали шире от осознания. — Тебя... кто-нибудь из них касался? Только честно. Кацуки молчал. — Они заставляли тебя... снимать с себя одежду? — Я сам снимал, — на этот вопрос Кацуки уже мог хоть как-то ответить. — Когда нужно было. Поссать типа, все дела. Или мне нужно об этом ещё более подробно рассказывать? Типа, с какой стороны у меня находилась ширинка, и как я держал свой..? — Как проходили эти три дня? — перебил его Аизава, в тоже время чуть сбавив давление. — Где ты спал, что ты ел? Ты был всё это время связан? Почему они тогда тебя отпустили? Кроме разговоров, делали ли они с тобой что-либо ещё? — Ничего, — тихо отказал Кацуки. — Ты умышленно проигнорировал мои предыдущие вопросы и ответил на тот, на который тебе было удобнее? Кацуки еле держался, чтобы не сильно скривить губой. Аизава вдруг зажмурил глаза и сокрушенно ударился лбом о ладонь, упершейся в колено руки. — Извини. — Ум, да всё норм, — куда-то в сторону устало бросил Кацуки. В последнее время дни тянулись слишком уж долго. Невыносимо долго. — Применяли ли они психологическое давление по отношению к тебе? — уже гораздо мягче спрашивал Аизава. — Может, говорили что-то о твоей семье? Или о тебе самом? Что-то неприятное или мерзкое. Болезненное для тебя. Может, пытались продавить на какие-то действия тогда или в будущем? Запугивали или угрожали, что найдут тебя позже? Помнишь что-нибудь наподобие? — Нет, — чётко ответил Кацуки. — Ничего такого не было. — Ты говорил, что они пытались промыть тебе мозги. Тогда в чём это проявлялось? — А, да просто вечерами заставляли меня слушать всякую дичь. Я вообще даже не помню, о чём там было. Какие-то детские капризы, обиды, и что-то вроде этого. Ничего серьёзного или хотя бы логичного не было. — Бакуго, они тебя запугали? Кацуки прыснул смехом. — Меня? — неверяще переспросил он. — Тебя, — совсем не весело повторил Аизава. — Да, тебя. Поэтому ты не можешь никому рассказать? Всё в порядке, если ты скажешь. Это никогда не выйдет за пределы этой комнаты. Я лишь хочу тебе помочь. — Ничего... не произошло. Правда. Аизава выглядел измождённым. Его глаза были покрасневшими и опухшими, под ними темнели фиолетовые круги, но смотрели они на него так внимательно и обеспокоено, как никто раньше не смотрел. Он рассматривал лицо Кацуки ещё некоторое время, затем его плечи съехали вниз. — Извини, если надавил на тебя, — сказал он, потом исправился: — Что надавил на тебя. Может, я делаю только хуже своими расспросами. Просто помни, что ты не один. Если не хочешь говорить об этом со мной, найди кого-то другого, кому сможешь довериться. У тебя же вроде есть друзья? Хотя бы... один? Не держи всё в себе. — Боже, — с легким смешком выдохнул Кацуки. — Все меня так расспрашивают, что-то придумывают, будто я не три дня, а лет десять там находился. — Такое тоже могло случится. — Спасибо. Очень оптимистично. — Реалистично, — сказал Аизава, и смеяться что-то снова совсем перехотелось. — Они выходили повторно с тобой на связь? — уточнял Аизава. — Хотя, может, ещё рановато. Но высока вероятность того, что, если ты был им нужен настолько, что они тебя берегли, они попробуют вернуть тебя себе снова. — Никто никого никуда не вернёт, — с полной уверенностью заявил Кацуки. — Пошли они в жопу. Кучка конченых долбоёбов. — Бакуго, попрошу, — с нажимом выделил Аизава. — Я всё ещё твой учитель. Но... — он глянул в сторону и вновь на него. — Я хотел бы быть и твоим другом. Если тебе это подойдёт. — Без обид, но мне такие старики в друзья не годятся, — тут же отказал Кацуки. — Да, пожалуй, ты прав, — без малейшего намёка на какое-либо недовольство, согласился с ним Аизава. — Тебе было бы куда лучше и интереснее с одногодками. Повисла затяжная пауза. Выждав из неловкости ещё какое-то время, Кацуки пробормотал в сторону: — Теперь я могу, наконец, пойти к себе? — Да, — кивнул Аизава, — можешь идти. Но только Кацуки ступил шаг в сторону двери, он вдруг добавил, чем заставил его вновь прирасти к месту: — Хотя, нет, ещё кое-что. Да что ещё? Все же уже обсудили. Ну, кроме того, что обсуждению не подлежит ни при каком раскладе и лежит в сейфе под ключ в чёрном пластиковом журнальчике под подписью "Top Secret". — Ты мне доверяешь? О, а тут у нас вопрос со звёздочкой. Или с подвохом. Кацуки изобразил, что задумался. Затем ответил, — то, что он хотел бы услышать: — Да. — Ты расскажешь мне, если что-то случится? — продолжал Аизава. — Не только касательно обучения и геройства, в целом. Например, о семье. Или... о чём угодно другом. Об... отношениях? — И тебе не стыдно такое мне говорить, старик? — вкинул Кацуки. — Всё, конец разговора, — хлопнул себя по колену Аизава, подымаясь. — Дуй отсюда, — он прямо-таки указал ему на выход. — Да поживее. Ты время видел? У тебя завтра по плану уборка минимум трёх этажей, не забыл? — Отстой, — скривил губой Кацуки, покидая комнату. — Мне послышалось, или ты попросил накинуть тебе ещё пару дней? — прилетело тут же ему в спину. — Да понял я, понял, — проговорил Кацуки, махнув ему сзади рукой, и сунул руки в карманы. — Всё равно отстойно.

***

Кацуки принял душ. Наспех обработал ссадины, из них заклеив пластырем лишь самые крупные и серьёзные, — остальные завтра будут чесаться. Не включая света, он зашёл к себе в комнату и заполз на кровать, подгибая сначала сзади головы руки, затем убирая их прочь из-за того, что не ощущал себя хоть в половину так же пафосно, как выглядело это его расположение в пространстве-времени. Его всё не покидало ощущение, что Аизава хотел спросить его о чём-то ещё, но по какой-то причине не стал. Это немного беспокоило. А с другой стороны ебал он в рот ещё больше вопросов. Хотя некоторые... Некоторые ему почти что понравились. Делали ли они с тобой что-либо ещё? Типа, чего, например? Того, что три ночи подряд он делил со злодеем постель? Того, что он жаждал, как сумасшедший его прикосновений и поцелуев? Его объятий. Что из этого он должен был рассказать Аизаве? Это ведь тоже совсем не то, что тот хотел бы услышать. Совсем не то, что должен был бы говорить побывавший в плену герой. Герою нельзя сказать, что ему нравилось там, в плену, куда больше, чем в собственной обыкновенной реальности. Насколько процентов тогда он герой? Если он всё ещё смел себя им называть. Аизава, скорее всего, подразумевал этим, что всё могло обернуться гораздо худшим для него образом. Беспокоился за него, — и тогда и сейчас. Верил в него и верил ему. Но с ним ведь всё было в порядке? Насколько могло быть в порядке. Его спасли, или он спасся, — значит, всё получилось? А сейчас он узнал, что хотел у Дэку. Вернее, всего лишь подтвердил свои догадки на счёт него. Всемогущий не считал его виновным в своей отставке и состоянии, и они рассказали ему о своём секрете. Картинка, наконец-то, сложилась, хоть многое ещё предстоит узнать, но... Но. Должен ли он теперь радоваться? Наслаждаться жизнью? Что-то хреновенько у него это получалось. Радости не было вот совсем. Натоместь, откуда это гнетущее чувство внутри и почему оно никуда не девается? Почему его не прекращало преследовать не пойми когда и откуда взявшееся осознание, что в один прекрасный момент всё пошло под откос, разрушилось до основания, и с тех пор восстановлению больше не подлежит? Что больше не будет, как было раньше, а как будет дальше он был без понятия. Ему просто нужно расслабиться. И тогда он уснёт. Тебя... кто-нибудь из них касался? Только честно. Они заставляли тебя... снимать с себя одежду? Ах, блять. Для Даби он снял бы что угодно когда угодно. Хоть прямо сейчас, в общежитии, в этой комнате, — если бы он только попросил. Если бы он только... написал. Если бы дело было лишь в этом, всё было бы куда проще. Даби. Даби, да... Даби его касался. Как бы это понравилось старику, если бы он об этом ему сказал сегодняшним вечером? Он понял бы про него, как минимум, несколько довольно-таки неприглядных вещей. Его особенно странные вкусы в парнях. Сам факт того, что ему нравился парень. Факт того, что этот парень был на десяток лет его старше, и он отбитый наглухо психопат и злодей. Он бы даже рассказал, где и как, и какими горячими были его тонкие цепкие пальцы, когда он его касался. И как сильно от него пахло, веяло кутающей со всех сторон теплотой... Он рассказал бы, как они целовались. Практически прямо перед тем, как в логово Лиги ворвались герои. Совсем незадолго до этого Кацуки задыхался от нехватки воздуха в его поцелуях, стонал ему прямо в рот, прижимался к нему, вжимался в бедро ему пахом, стараясь получить больше фрикций, прогибался, подставляясь под его руки, отдавался им и ему целиком. Вот как-то так, учитель. Что скажете? И это был его первый поцелуй. Несколько первых... И что это было самое невероятное чувство из тех, что ему доводилось испытывать до сих пор. Самое невероятное ощущение... Что это впервые, когда он смог получить такую огромную дозу нежности, при чем всего-то от одного человека. Даби вполне мог бы наладить своё производство и промышлять этой нежностью. Потому что ни у кого такой больше нет. Рука Кацуки опустилась вниз, проползая под резинкой спортивных штанов, скрылась в бельё. Ладонь обхватила тёплый, очень привставший ствол, поглаживая, легонько сжимая и оттягивая вниз кожу крайней плоти. По пальцам скользила, размазываясь по длине, выделявшаяся с кончика головки совсем не липкая полупрозрачная смазка. Вот бы они целовались и в ту ночь, когда Кацуки к нему сбежал... Уже не взаперти, а по своей воле. Касаться его губ губами... Взобраться на него сверху, зажать руки и заткнуть этот болтливый самодовольный рот, чтобы не смог от него и на миллиметр отодвинуться. Кацуки прикрыл глаза, запрокинув резко назад свою голову, чуть не стукнувшись ею о быльце. Его рот открылся и сорвано задыхался. И он почувствовал чей-то вес на кровати по обе стороны от себя. Он почувствовал, как кто-то склонился ниже, зажимая его в капкан, и от него пахло так знакомо, тепло... Он шептал ему что-то над головой, где чёлка, и в губы, касаясь их своими сухими и чёрствыми, мягкими сверху. И целовал, царапал скобами краешки его губ и щеки, придавив его ещё сверху своим жарким, взаправду не таким уж тяжёлым телом... Кацуки двигал левой рукой внизу быстро, быстрее... Кровь всё приливала и приливала, и он почти подскакивал, не контролируемо толкаясь вперёд, в воздух, бёдрами. Он был почти на грани, оставалось совсем немного... Он чуть приоткрыл глаза, и увидел перед собой свою же руку. О, чёрт, — он сейчас имитировал поцелуи, целуя сам же своё запястье! Оно всё было в слюне и в легких укусах. И никто сверху него не находился. Он не должен думать сейчас ни о чём. Не о нём! Да, он хотел немного расслабиться, — но не вспоминая же этого психопата, пока мастурбировал?! Его настроение тут же и испоганилось. Теперь он сознательно двигал рукой быстрее, сжимал чуточку жёстче, стараясь скорее это закончить, но оно, как назло, — ничего не получалось. Становилось уже почти болезненно. А эта грань, на которой он так крепко держался, взлетал выше и выше, исчезла теперь без следа. Ладно. Пусть, на пару минут, — никто ведь не узнает об этом? Если это поможет ему закончить... Он пробовал гладить сам свою руку, рассматривая светлую кожу с короткими светло-золотистыми волосками, стараясь представить, что она была не его. Лучше всё же было прикрыть глаза. Кацуки обнял себя за талию, стараясь сделать свою ладонь шире, пальцы растянуть длиннее. Ухватиться за неё также цепко, как ухватилась бы его ладонь, его пальцы. Перебрался вперёд и спустился ниже, пробираясь пальцами под футболку, плавно-плавно по животу и до сосков. Огладил оба и надавил на левый, чуть растирая пальцем, ощущая, как он становился выше и плотнее, затвердевая. Даби ещё не трогал его вот так, но если бы... Ох, блять, он хотел бы этого до безумия сильно. Чтобы Даби и в самом деле сделал что-нибудь с ним. На что похожи были бы его поцелуи? По голому телу. Кацуки помнил его горяче-плавные поцелуи в шею. Помнил, как Даби лизнул его языком и засосал мочку. Помнил, как отчаянно прогибался в пояснице, обхватывал бёдрами его бёдра, ощущая вжавшееся в его пах твёрдое тепло. Ах, Даби..! Кацуки забывал дышать, его губы сохли, горло тоже давно пересушило, словно он только пробежал полумарафон. Левая рука, спрятанная внизу, в бельё, двигалась, разнося близящиеся пульсации удовольствия, заставляя его тихонько стонать, ещё и ещё... И ещё. Но это всё нереально. Этого не произойдёт. Они не окажутся вот так с ним никогда больше. Даби... Даби вряд ли когда-то захочет с ним это повторить. И зайти с ним дальше... Попробовать больше... Он должен закончить, но, блять, не мог..! Что за пиздец? Кацуки шумно совсем обречённо выдохнул, убирая со штанов назад руку. Он смотрел на свою испачканную в собственной смазке руку, и думал, как же это отвратительно. Что он так и не смог кончить, даже думая о таком. Как хренов малолетний импотент. Всё, больше он не намерен этого делать. По крайне мере, не в скором времени. Он вполне мог это контролировать, — ему просто нужно было найти какой-то другой способ снимать напряжение, да и только. То, что он думал о Даби, — ничего такого особенного в себе не несло. Он просто использовал его образ в своей голове, чтобы расслабиться, и ничего больше. Это нормально, да? Тем более ещё с похищения у него будто стоял на это какой-то блок, которого теперь почему-то больше не существовало. И пусть он, похоже, впервые использовал чей-то образ, чтобы себе подрочить... Он, блять, ненавидел себя за это! За каждую лишнюю мысль об этом уроде, не говоря уж о действиях в его сторону! Что его в нём так зацепило? И какого же хрена он вышел к нему той ночью? И почему ему снова хотелось попасть к нему? Он ведь даже ему не писал. Он ничего не делал. А мог бы... что-нибудь уже сделать. Кацуки не должен был об этом думать. Ему нужно было уснуть. Он перевернулся на бок к тёмному безлунному окну и положил сверху талии свою ладонь, представляя расходящийся от неё, обнимающий его со спины тёплый жар.

***

Конечно же, события прошлой ночи было не утаить от всеобщего обсуждения. Как будто это было и не их личное с Дэку дело вовсе. Почему-то каждый считал своим искренним долгом всунуть сюда свой нос. Особенно чёртов Двумордый: ну, нельзя же было не вставить и свои пять копеек с вопросами о том, что он собирался делать с дополнительными занятиями для получения временной лицензии, что стартовали уже с сегодняшнего дня после основных. Затем он сморозил что-то ещё, типа подкола, — с каких таких пор этот разноцветный хмырь ахуел настолько, что стал его подкалывать?! — и с очень довольным видом учесал за остальными на церемонию открытия второго семестра. Благо, вся эта канитель не затянулась надолго. Когда все, наконец, разошлись на занятия, вокруг стало приятно просторно и тихо. Остались лишь они с Дэку — одни на всё общежитие. И Дэку словно боялся на него посмотреть: только Кацуки ловил на себе его опасливые взгляды, тот тут же прятал свои глаза в пол и отходил дальше. Будь Кацуки в более бодром состоянии, он позапугивал бы его ещё, — может, чисто из привычки, — но сейчас это было даже ни чуточку не прикольно. Так что он молча продолжал пылесосить холл, пока тот сам с ним не заговорил о своей технике. И как прикажете к этому относиться? Он, типа, должен ему теперь помогать совершенствоваться? Несмотря на то, что этот урод поддался ему и проиграл во вчерашнем бою, не захотев использовать свои силы на полную? А, да пофиг уже. С него не убудет. Пусть у придурка будет хоть десять новых причуд, — Кацуки достаточно и своей одной, чтобы уделать такого, как он, показать всем и каждому, где их место. Он уже доказал себе, что сильнее. Вчера оказался немного сильнее. Жаль лишь, что ничего это не меняло на самом деле. Он практически ничего этим не решил, хоть и выпустил пар, разогнал скопившееся в теле напряжение. И всё же смысла сейчас соревноваться, сравнивать себя с Дэку особо уже и не было. Это было довольно глупо всё это время. Он всего-то пытался найти обоснование своей череде неудач во внезапном скачке развития новоприобретённой причуды Дэку, но беда была в том, что он был неудачником и слабаком полностью независимо от него. Так что теперь больше не на кого спихнуть разочарование, ненависть и обиды. Никто не виноват в этом, кроме него самого. Как ему стать сильнее? Чтобы подобной хуйни в его жизни больше не происходило? Что ему сделать? Если он будет и дальше давить на свою причуду... Но других вариантов здесь нету. В отличие от того же Дэку, никто не подскажет ему, как развить ещё больше собственную причуду, ведь никто и не знает о ней столько же, сколько он. Никто и не знает, что она делает с его телом, мозгом и сердцем... Он не имел права жаловаться на то, что ему с чем-то не повезло. Он обязан был справиться. С уборкой на этажах он управился достаточно быстро, хоть и не спешил. Затем сгрёб разбросанные по всевозможным поверхностям измятые, дурно пахнущие вещи парней и прогнал Дэку в его комнату, сам же спустился снова на первый этаж. Ему почему-то нравилось находиться в прачечной: в воздухе витал характерный запах бытовой химии; мерный шум работающих машин, стук одежды по стёклам, скрипучие звуки трения и проворачивающихся туда-сюда барабанов немного глушили поток его мыслей, погружая почти что в режим медитации. Он мог бы прийти сюда через час, чтобы вывесить стирку, но ему не хотелось уходить в свою комнату. Он чувствовал себя уставшим и истощённым, и тем не менее знал, что, если пойдёт туда, не уснёт и так и не отдохнёт. Лучше уж здесь. Запрыгнув на одну из машинок, он нащупал в кармане свободных штанов телефон. Пробежал глазами на автомате по истории сообщений, пролистывая к самому низу, к тому единственному, что так и не осмелился удалить. Зачем-то он сохранил себе этот номер, хоть понимал, что вряд ли он ещё актуален. Да и не собирался он ему писать! И звонить... тоже не собирался. Закусив губу, он водил по экрану вдоль заученных уже цифр большим пальцем, пытаясь то ли стереть или прикрыть их от себя, то ли надавить так, чтобы экран под пальцами треснул, чтобы будто случайно произошло залипание и пошёл вызов... Но он не сделает этого ни за что. Ты много о себе воображаешь, если думаешь, что я стал бы писать тебе во второй раз. Вот же гад, цыкает про себя Кацуки. Неужели он даже ему наскучил? Может, это и хорошо? Если он больше ему не напишет... Если они не встретятся больше один на один? Не окажутся у него дома, в его постели... И Кацуки больше не ощутит рядом его тепло... Конечно, это было бы лучше. Ведь так? Так ведь..? Так было бы лучше... Чем он был сейчас занят? Был ли он с остальными или один? Где-то бродит или у себя дома? Когда он один дома, он... Делал ли он с собой то, что делал Кацуки, вспоминая о нём? Вспоминал ли он тоже при этом его, или... Лишь бы не кого-то другого. Лишь бы он не был сейчас с кем-то другим. Не обнимал и не прикасался, не трогал кого-то другого так, как тогда его... Почему же ему не всё равно? У него нет и не было на него никаких прав. И между ними тоже ведь... ничего не было? Для Даби вряд ли это хоть что-то значило... Почему же тогда это так много значило для него? Отклонившись, Кацуки запрокинул голову, глядя куда-то вверх, в плывущий полупрозрачными клубами пара потолок, и, наконец, прикрывая глаза. Его грудь высоко вздымалась и опускалась, словно в нехватке воздуха. В голове всё мутнело, мутнело... Она становилась легче, склонялась, как будто падала. И вдруг он услышал где-то под собой писк и ощутил вибрацию. Достирала. Кацуки качнулся спиной обратно, открывая снова глаза, когда заметил совсем близко слева от себя чьи-то ноги в ботинках. Носки повёрнуты на него. — Чё зыришь, — Кацуки плавно поднял глаза на новоприбывшего, — Двумордый? Вали-ка отсюда по добру по здорову. Лицо его было таким же спокойным, как и обычно, только в глазах мелькал непонятный Кацуки блеск. И ещё у него будто были покрасневшие щёки и уши. Неужели из-за пара здесь? Должно быть, действительно жарко и душно. — Сегодня... — Тодороки зачем-то стал стаскивать с себя через руку пиджак, — спрашивали о тебе. На курсах. Точно. Он же был сегодня на дополнительных. Там, где должен был быть и Кацуки, — если б снова не облажался. — И? — Кацуки проследил, как Тодороки уложил свой пиджак на машинку по правую сторону от его бедра, и перевёл взгляд обратно ему на лицо. — Чё ты ответил? Небось, радуешься, что меня не было? Уже рассказал им, какой я урод? — Ты думаешь, я к тебе так отношусь? — оттягивая пальцем свой галстук, взглянул на него Тодороки. — И как же ты ко мне относишься? — без особого интереса всё же решил уточнить Кацуки. — С... — Тодороки, наконец, освободил свою злосчастную шею, перекидывая через голову галстук, как-то почти измучено сминая его в руке. — ... большим уважением. Вообще-то. — Ха? — презрительно фыркнул Кацуки. — Уважением? — ядовито выделил он. — Не смеши меня. То, что ты ко мне испытываешь, явно не уважением называется. — Явно, — повторил за ним Тодороки, расстёгивая сверху вниз по пуговице рубашку. Что-то Кацуки уже слегка перестал улавливать, о чём на самом деле шла сейчас речь. И не очень-то ему это нравилось, но влезать в подробности он желанием не горел. — Болит? — спросил его Тодороки, сначала вытянув чуть вперёд к нему руку, и тут же, будто его одёрнули, указал на свою щеку где-то у рта. — Здесь? — А ты что у нас, на пол ставки у Исцеляющей девочки? — передразнил Кацуки, спрыгивая с машинки на пол. — Тц, — сунув руки в карманы, он обогнул Тодороки, надвигаясь к выходу с прачечной. — Бакуго? — окликнул в спину его Тодороки. — Погоди. — Чего ещё? — рыкнул Кацуки, оборачиваясь, и заставая Тодороки возле машинки уже без рубашки с одним из самых идиотских выражений на его лице. — Не поможешь..? — состроил он жалостливый щенячий взгляд, тыкая не впопад кнопки в попытке выставить режим стирки. — Я не совсем понимаю, как этим пользоваться... Ты же сегодня ответственный по этим делам? — Бля, ты нарываешься? Свали нахрен, — отпихнул его от машинки Кацуки. Утрамбовал плотнее вещи и захлопнул дверцу, быстро тыкая по сенсорному экрану. — Как ты жить-то вообще собираешься дальше? Ничего же ведь не умеешь... — Я не собираюсь жить один, — с полной уверенностью заявил ему Тодороки, ныряя в найденную где-то неподалёку светло-оливковую футболку. — Со мной будет жить... кто-то. Кто умеет обращаться с такими вещами. Готовить собу. Думаю. — Даже представить себе не могу, чтобы кто-то захотел жить с таким бесполезным безруким куском дерьма, как ты на одной территории. Почему они вообще об этом заговорили? О каком-то будущем Тодороки. С кем он будет там жить, — его это ничуть не колышет. — Ещё сегодня кое-что говорили о стажировке... — Кацуки оторвал взгляд от заполнявшегося водой за стеклом барабана машинки. — Я не должен был при тебе об этом упоминать, но всё равно для нас с тобой это невозможно, пока мы не получим свои временные лицензии. Нас не допустят к участию в официальных миссиях вне академии. Кацуки стиснул зубы, возвратившись взглядом к скрипящему стеклу. — Поэтому возвращайся в строй, — пафосно подытожил свою речь Тодороки. — Нам нужно скорее догнать их. — И без тебя бы как-нибудь разобрался, умник. Оттолкнувшись руками от колен, Кацуки вновь распрямился и вышел за дверь. Он уже стал подыматься по лестнице, когда услышал следующего ему по пятам Тодороки. — Какого хрена ты меня преследуешь?! Отвали, — рыкнул он, не оборачиваясь. — Мне на пятый этаж, — отозвались позади. — Я живу над тобой, ты забыл? — Сгинь, — выплюнул Кацуки. — Ещё одно лишнее слово вылетит из твоего поганого рта, и ночевать ты будешь на минном поле, а не в постели. — Звучит интригующе. — Аа?! — А! Это ты, бро? — завидев ступившего на родной этаж Кацуки, махал ему рукой Киришиима. — Уже и забыл, как ты выглядишь, — оставив свою дверь, он подошёл ближе к ним на лестничную площадку. — К слову, так себе выглядишь, — нахмурился он, осматривая его лицо и видимые участки тела, затем обратился уже к его соседу. — Хай! Виделись, Тодороки! — Х-хай, — неловко махнул на его манер Тодороки. — Хоть ты-то меня не беси, — просипел Кацуки, по-кошачьи протиснувшись мимо них обоих, следуя дальше по коридору. — Я вообще сейчас не в настроении. — Это обычное для тебя состояние, — прокомментировал в спину ему Киришима, и тут же нагнал его с просьбами: — Помоги мне с английским, плиз. — Нет, — отрезал Кацуки. — Иди в жопу. — Бро, ну, не будь ты мудилой! — не давал проходу ему Киришима. — Мик сегодня свирепствовал из-за этой дурацкой грамматики. Кому она вообще надо? Живут же люди... Слышал, сами американцы её не знают, а нам-то тогда на что..? Проводив их затылки долгим внимательным взглядом, Тодороки шагнул в темноту под лестницей, чуть опустил голову.

***

— Ты дебил, — сообщил Кацуки, хлопнув толстым жёстким журналом Киришиму по голове. — Смотришь вообще хоть что пишешь? Не видишь, что здесь ошибка? — Где? — в искреннем недоумении моргал над тетрадью огромными блюдцами Киришима. — Здесь же ни одного японского слова! Как мне понять?! — Глаза разуй. Написано, для тупых: Present Perfect Continuous, — в такт своему произношению Кацуки агрессивно тыкал по этим словам в его тетради. — Добавляешь в начале have/has been. Берёшь эту ебучую приставку -ing и подставляешь её в конец глагола. — Но я саму логику не понимаю! — разводил в отчаянии руками Киришима. — Как прошлое может продолжаться в будущем? Оно же было в прошлом. — Да запросто! — парировал Кацуки. — Вся самая злоебучая хуета в жизни оттуда как раз и тянется. Прошлое не заканчивается у тебя в детстве, в школе или неделю назад, оно продолжается в настоящем. — Ааа, у меня взрывается голова! — Киришима ухватился за волосы, ещё больше их разлохмачивая. — Это слишком сложно! — Значит, перечитай ещё раз. Что, если в итоге от него откажутся все? Она, они, он, и... он. Если узнают то, что он думает, то, что он чувствует, — узнают его настоящего. Чем ему их тогда удержать? Если он бесполезен и слаб... Что ещё в нём осталось, и хватит ли для них этого? Он боялся снова остаться один, оказаться вновь запертым в своей комнате с мыслями, от которых не убежать. Ему было тошно. Ему было грустно. Страшно. Было обидно за будущего себя, который снова вынужден будет испытывать боль и страдать. Его не спасти, ведь он обречён. Его не спасти, ведь он не нуждался в спасении. — В этих вопросах... уже есть большая часть ответов. Тебе просто нужно написать их в другом порядке. — Бакуго, что-то случилось..? — А? С чего ты взял? — Кацуки поднял голову: Киришима был повёрнут на стуле к нему лицом, он перекатывал между пальцами ручку. — Ты уже в пятый раз проверяешь свой телефон. Ты никогда до этого не брал его в руки так часто. И Кацуки словил себя на том, что вновь пролистывал сообщения, искал что-нибудь в телефоне. Он умышленно погасил экран, подвинул кусок пластика и металла от себя на кровати дальше. Подогнул под себя ноги в напоминающей позу лотоса позе и откинул корпус и руки назад. — Кири, — позвал он, при этом глядя от него в сторону. — Ты, типа... мой друг? Хотя бы... один? — Что ты такое спрашиваешь? Вообще на тебя не похоже. Да. Глупо было думать иначе. — Ну, конечно же, я твой друг, братан! — будто в подтверждение своим словам с силой качнулся на стуле Киришима, тем самым заставив Кацуки вновь на него взглянуть. — Хочешь, я буду тебе даже мамой и папой? Тётей и дядей? — Всё, заканчивай это, — обрубил, прикрывая глаза Кацуки. — И дедушкой с бабушкой. И прадедушкой... — Хватит. Уже мерзко слушать. — Только сестрой меня быть не проси, ок? — Угомонись. Киришима тяжко вздохнул, откинувшись на кресле, подкладывая под голову руки. — И ты ещё в этом сомневаешься? — он будто пытался прочесть ответ на этот вопрос на потолке. — После всего, что было? Братан, это очень меня обижает. Не сомневайся во мне. Никогда. Слышишь? Никогда. Да он и не в нём сомневался-то. Никогда он не сомневался в нём. Он думал о словах Аизавы, — на счёт того, чтобы поделиться своим состоянием с близким ему человеком. Вот только... Типа, а что он ему скажет? Как вообще начать такой разговор? И зачем..? У него и своих проблем-то хватало, — зачем ему ещё знать что-то о том, с какими мыслями Кацуки просыпался и засыпал изо дня в день? Что он нарочно старался ранить, причинить себе больше боли при каждой возможности. Что хотел убежать, сбежать к..? Хотел, чтобы всё это прекратилось, чтобы он прекратился. Это что ли он должен ему рассказать? Не надо оно ему. Никому это не надо. А ведь Киришима ещё из тех, кто станет чувствовать на себе вину за это его состояние, будет пытаться помочь ему, исправить что-то, постарается сделать так, чтобы ему стало легче... Но, пожалуйста, пусть просто он остаётся таким, каким он его знал. Кацуки не хотел видеть его лицо грустным и обеспокоенным, — он с ним очень уж по-идиотски смотрелся. Пусть они будут говорить только о каких-нибудь глупостях и учёбе, об общих целях. Не надо ему это портить, пачкать своей темнотой и топтаться по их дружбе грязью: он хотел сохранить хоть что-нибудь в чистоте. — Брат, — позвал его Киришима. — Ты можешь поговорить со мной. На любую тему. — Например, на какую? — хмыкнул в попытке выдавить из себя подобие улыбки Кацуки. — Ну, не знаю, там... — лицо Киришимы приняло по-детски насупленный вид. — Если бы ты захотел поговорить о парнях..? — ...Парнях? — изумлённо повторил за ним Кацуки. — А что о них говорить? Или я чего-то не понимаю, м? Кого или что ты имеешь ввиду, конкретно? — Аа, прости! — схлопнув ладони в извинительном жесте, зажмурил глаз Киришима. — Прости, пожалуйста. Всё эти слухи, и я... Просто уже запутался, — затараторил он. — Я думал, тебя это беспокоит. Ты выглядишь так, будто... Ты довольно рассеянный и задумчивый, по-странному немногословный и тихий. Непривычно видеть тебя таким. И потом я узнаю об этой ночной драке с Мидорией... Что у вас происходит? Если ты можешь мне рассказать... Я хотел бы помочь. Слухи, да? Хуёво. Очень прямо хуёво. Если это когда-нибудь доползёт до неё. Что с этим делать? Найти себе девушку? Повстречаться с ней хоть пару дней для виду. Пиздец, это цирк. — ...Мидория или... Тодороки? — Что? — возвратился вновь к разговору Кацуки. — Кто? — старательно беспристрастно спрашивал Киришима, но покрывшаяся красными пятнами шея, лицо снизу и уши выдавали его с потрохами. Кацуки усмехнулся. Вся эта ситуация... Было очень забавно. И ещё его поражала фантазия Киришимы. — А сам-то? — подпрыгнули вверх его светлые брови. — Рассказывай. — Мне рассказывать? — удивился вслух Киришима. — Но у меня ничего подобного и не..? — Говори, — настоял Кацуки. — Братан, нет, — скрестил через грудь руки Киришима, будто от него отпираясь. — Ты меня не заставишь. Я скажу тебе всё, что угодно, кроме этого, ладно? Кроме этого, окэй? Договор? — Договор, — посмеялся Кацуки. Похоже, там действительно было, что рассказать. — Я и так пойму по тебе, тупица. — Ну, вот видишь, — пожал плечами Киришима. — Что ещё за "вот видишь"?! — передразнил Кацуки, одновременно прикрывая ладонью рот в глубоком зевке. — Доделал английский? — он вытащил из под себя ноги, становясь ими на пол. Киришима легонько кивнул. — Тогда иди, блять, уже мойся! Второй час ночи. От тебя несёт хуже, чем от гориллы! — Ты вообще-то в моей комнате, а не я в твоей, — возмутился было Киришима, также спрыгивая за ним со стула. — Ах, вот так мы заговорили? — в шутку распалял Кацуки, направляясь к двери. — Ну, и типа "пошёл я на хуй", да? Друг. Пошёл ты в жопу, друг. — Спокойной ночи, друг, — ответил с мягкой улыбкой ему Киришима, останавливаясь у него за спиной. — Я люблю тебя. И почему это..? — уже тише со слышимой в голосе обидой стал обнюхивать свои подмышки. — Я не пахну так, как горилла. Не наговаривай. — А? — обернулся Кацуки на него. — Что? — Ты мне... сейчас в любви признался, или что? — Чего? — оторвался от своей футболки Киришима, недоуменно захлопав глазами. — Нет, конечно. У нас в семье так принято. На ночь желать "спокойной ночи" и, ну, в целом напоминать о своей любви. Ещё у нас есть правило: "никогда не ложиться спать с обидой друг на друга". Ты... Для меня ты почти что как часть семьи, я думаю. Хоть это и в первый раз, когда ты назвал меня своим другом. Со смесью смущения и какой-то грусти Киришима созерцал угол шкафчика, почёсывая затылок. — А, ясно, — на одном дыхании выдал Кацуки, вновь разворачиваясь на дверь, её открывая. — И это всё, что ты можешь сказать? — разочарованию в голосе позади не было предела. Кацуки прямо визуализировал, как тот сейчас разводил в стороны руки. — После всех моих слов? Братан? — Да. Пиздуй мыться и спать, — сухо ответил Кацуки. — И свет в комнате не забудь выключить, а то вечно горит у тебя до утра, пока я не приду и за тебя не выключу. Всё надо самому делать, какие же все безрукие... — бормотал он, удаляясь в соседнюю комнату. — Какой же ты всё-таки брюзга, братан, — покачал головой Киришима, его провожая. — Давай, до завтра. До завтра, да? До завтра надо ещё как-то дожить. Хотя сейчас, после пары часов рядом с Киришимой, жизнь становилась уже чуточку сноснее.

***

И вот, — ни Киришимы, ни даже Дэку на горизонте. С утра все до необычного быстро разошлись на занятия. В режиме электровеника Дэку расправился со своей частью уборки и тут же уполз к себе в комнату, где и торчал оставшуюся часть дня, что-то зубрил. Киришима так вообще, как вернулся, будто бы испарился в воздух, каким-то магическим образом даже не попадаясь особо ему на глаза. А что до него, то он вынес мусор и, перемыв со скуки окна на всех пяти этажах, протерев всевозможные стеллажи и отмыв замызганную общую кухню, плюхнулся на диван в холле, наблюдая за тем, как мучительно долго ползла стрелка часов. Казалось, она даже не шевелилась. А солнце, пробираясь сквозь тонированное снаружи каленое стекло, танцевало на его волосах, лице и одежде широкими рыжими лучами, совершенно не грея, всё ещё не желая задвинуться за край неба. Он подбрасывал изредка в руке телефон. Одноклассники проходили мимо, не обращаясь к нему и не замечая, словно его и не было. Может, его и не было. Он не выносил находиться в подвешенном состоянии. Ожидание и чувство собственной бесполезности, неспособность на что-либо повлиять или изменить добивали его, натурально высасывали с него все силы. Вот всё, чем он мог сейчас заниматься, сводилось к предполагаемому досугу на сегодняшних занятиях и тренировках, к мыслям о стажировке, которую все втихаря обсуждали у него за спиной, и о дополнительных курсах, на которые он вчера даже не удосужился попасть, что само по себе значительно уменьшало шансы на успешное прохождение повторного теста. Зато у него также было предостаточно времени, чтобы предаться анализу последних нескольких лет своей жизни, и во всех красках разрисовать у себя в голове когда и как и почему он проживал свои лучшие дни в качестве полнейшего лузера и аутиста. Ещё был вполне себе ощутимый плюс в том, что по его внешнему виду и выражению на лице никто не мог догадаться, о чём он в данный момент про себя рассуждал. И кого вспоминал. Чей-то светлый низ живота, что он мельком увидел однажды утром. И аккуратный пупок чуть выше. Чуть ниже... тоненькую резинку от конечно же чёрного, как и вся его остальная одежда, белья и убегающую под неё серебряную дорожку волос... Вместо этого солнца повсюду он бы лучше ослеп от серебра. Он бы лучше стоял сейчас на коленях, целуясь с его этой светлой кожей. И прикрывал глаза, будто бы поклоняясь. Гладил бы, слушая и стараясь оглохнуть от звуков плавного трения собственных пальцев о его кожу. Вжимался бы в неё щекой и обнимал за спрятанные под ней переплетения крепких мышц. Втягивал глубже в ноздри запах крови, огня и дыма, словно создание, что у него в руках было не с планеты Земля совсем, — с Марса. Оттуда, где сухая пыль разносилась колючим и быстрым ветром. Без воздуха, ведь Марс лишился практически всей своей атмосферы в далёком прошлом. В окружении бесконечных красных песков, глубоких впадин и кратеров с двумя замёрзшими спутниками над головой. Потому что только в таких условиях мог бы появиться на свете он. И его жизнь словно так и пролетала: в два раза быстрее, чем на Земле. В сотни раз ярче и жарче, ведь он — чистое пламя. Свихнувшаяся антиприродная аномалия. Насколько горячим мог быть его огонь? Если бы он не сдерживался? Это же ебануться. Кацуки мог бы представить его даже героем, — пусть нелюдимым, немножко страшным, опасным, — но вот обычным прохожим парнем на улице представить никак не мог. Будь он героем, он бы явно подвинул Старателя. И был бы сейчас в топе героев, на первом месте. Не напрягаясь. Но почему-то казалось, что плевал бы он на все титулы, точно также. Делал бы, что считал нужным, и всё. Что у него на уме? Что он делал? Зачем он это делал? Кацуки знал, что пытаться понять злодея, — самая пустая трата времени в мире, но... Он ведь никуда сейчас и не спешил? Почему он не мог об этом немного подумать? Тем более Даби был совсем не обычный злодей в привычном их понимании. Его мотивация. Что им движет. Кацуки был с ним не то чтобы долго, но определённое время, и так и не смог выстроить даже предположений. Это пугало и настораживало. Вызывало в нём неподдельный интерес и азарт. Вот же урод. Сидит, небось, где-то да улыбается. Думает, Кацуки не хуй чем здесь заняться, как не прокручивать в голове его образ, слова и воспоминания их прошлых встреч. Потому что это не так. Кацуки и не думал о нём всё время. Пожалуй, только время от времени. Совсем изредка и почти что случайно. Это была банальная безопасность, и он лишь проводил анализ, собирал данные, вот и всё. Он определённо не представлял его последних миллион раз в своей постели, в душе, на кухне, и даже на этом диване в холле. И не имитировал воображаемые поцелуи с ним, вспоминая тепло его тела и рук, и его эти до невозможности голубые глаза... Он определённо не... пытался придумать способ вновь с ним увидеться. Пытался найти причину увидеться. Но не находил. Увидеть его, хоть ненадолго. Услышать рядом с собой его мягкий голос, — это ведь не причина? Пусть хоть он сожжёт его на том месте, — перед этим ему хотелось бы вновь увидеть его глаза. Было бы куда легче, если бы Даби ему написывал. Тогда Кацуки бы не думал, актуален ли его телефон. Тогда бы он, может... Что-нибудь ему написал? Сам. Ага, чёрта б с два он так сделал! Не в этой жизни. Тогда что бы это ему дало? Лишь понимание, что он всё ещё был ему хоть как-нибудь интересен? Что он вспоминал о нём тоже? Что ему было на него не так откровенно и очевидно плевать. Да что ещё за хуйня?! И что ему с этим делать? Типа, просто смириться и ждать, пока это пройдёт? Сродни какому-то заболеванию. Вместе с тем Кацуки совсем не хотел его излечить, ведь только оно его и спасало, как не парадоксально. Он ощущал в своей ладони вибрации, — одну за другой, одну за другой... Пока не распахнул глаза, опуская взгляд и пробегаясь им по экрану. Несколько сообщений. Не его сообщений. Эти были от Мицуки. Он прочёл их, — обрывками, сколько могло быть показано на экране, чтобы не открывать. Вновь пролистал выше-ниже на всякий случай, и погасил экран, отложив лицом вниз телефон от себя на столик. Даже если бы не смотрел совсем, — и без того понял бы, о чём речь. Заваленный им экзамен, позавчерашняя драка с Дэку, домашний арест. Благо, она не могла узнать об этой близящейся стажировке вне академии, на которой его не будет. Может, ещё что о похищении, — он поражался, как у неё всё ещё находились слова на сей счёт, — о забытом давно всеми, кроме неё фестивале, после которого о нём и стала гулять вся эта дурная слава. И снова и снова, и снова о Всемогущем. И снова и снова... И снова о том, что он был виноват во всём. И если день был недостаточно тошен, паршив до сих пор, то теперь его официально можно было пометить в календаре провальным. Он мечтал завести собаку. Ещё давно, с детства. Большую и белоснежную, очень пушистую. Мечтал гулять с ней лесами и речками, подымался бы с нею в горы. А дома вытирал бы ей лапы после прогулки и вычёсывал вездесущую шерсть. Прятал бы от неё, умоляя не издавать ни звука. Всегда молча ждать его дома и не бедокурить, ведь она ненавидит собак. Ненавидит собак и... Она говорила, что он безответственный. Что он не будет следить за ней и ухаживать, что ей придётся делать это самой, но... Как можно было понять,— как она это понимала, — что он плохо бы к ней относился, не дав и шанса с ней быть? Говорить, что он безответственный, исключив любые возможности, где бы он мог себя в этом ключе проявить. Но она поступила ещё хитрее: сказала, что у него будет собака. Да, она будет. Как только он сдаст экзамены, уберёт во всём доме и даже на чердаке, прекратит задирать всех приходящих в дом к ним гостей и, наконец, подружится с Изуку, ведь его мама очень его просила... и ещё очень длинный список других вещей. И список никогда не заканчивался, никогда Кацуки и не приблизился к этой точке, когда уже было "можно". И он это понял. Понял и притащил собаку без спросу сам. Та ничуть не была похожа на собаку его мечты — она была со сбитыми крупными клочьями грязи, чёрная и худая, да и пахло от неё дурно. А когда её гладишь, ладони становились такими же чёрными, грязными, как и она сама, будто в саже. И когда её обнимаешь, слышишь, как быстро-быстро стучалось в груди её сердце, правда потом вся одежда, волосы, его тело пропитывалось таким же резким и сильным запахом, — зато Кацуки знал, что когда придёт домой, она всё ещё будет с ним. У неё была узкая длинная морда, как у лисицы, и не стояло правое ухо. Не очень красивый щенок какой-нибудь беспородной суки. Но Кацуки приходил к ней несколько дней. Затем приходил всю неделю, почти до выходных, — покупал на карманные, воровал с дома еду, чтобы её подкармливать. И в итоге принёс домой... А, да к чему это было сейчас вспоминать? Какая ему собака в общаге? Да и в будущем тоже: как только он станет героем, о собаках и прочей хрени можно будет забыть. Наверное, она это понимала. Поэтому и не давала ему привыкнуть. Чтобы он сразу готов был к тому, что проведёт свой остаток дней в одиночестве. Да, вот так потом и начинается это их "он был таким добрым мальчиком, никто и подумать не мог, что он...". Вам всем просто очень дохуя повезло, что он никогда не стремился становиться злодеем и им не станет. Но не расслабляйтесь: обиженные мальчики, которым не дали в детстве завести собаку, ой как на многое способны, ведь это самые мстительные создания в мире, сразу после влюбленных девочек, коим жестоко разбили сердце. Она... часто ему повторяла, что с ним никто никогда не уживётся. Так часто, что он стал в это верить, и это стало его религией и философией. Она вырастила его таким, чтобы с ним никто не ужился, сделала своим худшим подобием в мужской версии, и это было смешно, ведь даже у неё был рядом Масару. А у него... У него не будет никого. Если с ним нет-нет, да и станет кто-то встречаться, это не сможет продлиться долго. Потому что тот человек совсем скоро узнает, поймёт, что он такое, испытает в нём разочарование и не просто оставит, — сотрёт любую возможность их будущего контакта, забежит от него и спрячется в недоступном для него месте, словно он ужасное чудище. Потому что так всегда происходит. Потому-то обычно хватало всего пары встреч, да даже пары часов, чтобы он навсегда отпугнул, отвернул от себя симпатичного ему человека. На нём будто было проклятие или светилось для всех невидимое ему самому клеймо. И все о нём знали, и все его считывали с него. Не успевал он и рта открыть, когда его уже ненавидели и перешёптывались в его сторону. Ууу, сколько ещё ты будешь продолжать ныть, Кацуки? Будешь плакать и плакать, пока в тебе совсем не останется слёз, да? Бедный. Бедный малыш. А что потом? Ревёшь и ноешь, как слабая маленькая девочка. Плакса. И потом ещё удивляешься, что люди догадываются, считывают прямиком с твоего идиотского лица мысли, которые ты самонадеянно думаешь, что хорошо скрываешь? Как думаешь, из-за кого Всемогущего больше нет?! Будь ты сильнее, и не попадись тогда в руки злодеев, ничего бы из этого не случилось. Ты понимаешь, что теперь делать? Знаешь, что тебе остаётся сделать..? Дэку получил временную лицензию, а ты её просрал! Удивляешься, как это произошло? Хочешь понять, что в нём такого? Что-то такое, чего нет в тебе. Всё потому, что ты слаб. Твои слёзы, твоё вечное недовольство, — они ничего не стоят. Они ничего не изменят. Ты останешься навсегда таким же никчёмным дерьмом. — Это твои слова? — А? — Похоже, ты даже не отстреливаешь. Кто это с ним говорил? Когда. Когда это, чёрт возьми, было?! Этого не было. Он не помнил, чтобы такое... Когда-нибудь? Пожалуйста, пусть этого никогда не было. Пусть, он не произносил ни при ком вслух таких слов. Если кто-то узнает. Если они узнают, — это будет его концом. — Чего сейчас сказанул?! — рычало глухое в горле. ...пытаешься повесить на меня свои проблемы? Заткнись! Заткнись! — Ууу, — тело сжималось, скручивалось, будто от боли, в клубок, становясь меньше и меньше, стремясь превратиться в маленькую-малюсенькую точку на покрывале и раствориться. Исчезнуть, убраться отсюда, как можно дальше, запрыгнуть в соседнее измерение. Я ненавижу тебя! Я ненавижу..! — Уууу, — выдавало хрипло сдавленное задушенное комом тошноты горло. Он что, скулил? Он скулил..? На хуй всё это! К чёрту всё! К чёрту вас всех! И к чёрту его самого! Он никого не хотел больше ни видеть ни слышать. Все от него только что-то хотели, выкручивали ему мозги, как им вздумается. Ему это надоело. Его это заебало. Он был уже сыт по горло этим долбоебизмом! Я буду рядом, пока ты... Ты. Ты сказал, будешь рядом. Так почему тогда ты не здесь? Почему тогда ты позволяешь моему рту судорожно хвататься сейчас за воздух? Сердцу колотиться так, что пульсировало, закладывало в ушах, перед глазами плыло тёмно-бурыми и слепыми пятнами, а плечам сжиматься, не контролируемо дрожать? Зубам стучать, пока я пытаюсь стискивать их как можно сильнее, чтобы больше не слышать этот противный и хриплый скулящий голос? Это даже не был мой голос. Давить на области вокруг глаз дрожащими искривлёнными, словно нелепыми корявыми ветками, пальцами, стараясь выдавить, заблокировать эту воду, что лилась и лилась, катилась с уголков моих глаз... В ладонях хлопали, хлопали мелкие взрывы. Его рука поднялась выше, почти на уровень подбородка, и ладонь сжалась, схватилась крепко за его горло, взрывая и разрывая тонкую кожную ткань...

***

Никогда до этого он ещё не наносил себе умышленного ущерба своей причудой. Он не мог вспомнить, как вообще до этого дошло. Не мог восстановить ход событий, ведь не отслеживал собственных перемещений, движений в пространстве. Не мог понять, как у него появились мысли о том, чтобы это сделать? У него вообще были мысли? Потому что в голове сейчас было пусто, молочно-светло и мутно, словно это застлавший все изредка прорезавшиеся мелкие мысли окутавший весь его мозг плотный туман. Он рассматривал в зеркало свою шею, и аккуратно, — одними только подушечками, — к ней прикасался, ощупывал остывшими уже до температуры комнаты пекуче-прохладными по повреждённой ярко-розовой коже пальцами. Вот дерьмо, а? Ему же через два дня на занятия. Благо, ещё не совсем сошли следы с их с Дэку драки, и он мог это как-то туда приплести, если кто спросит, запрятать. Под воротник, под свой геройский костюм и спортивную форму, хотя бы частично. Также, как и обычно, когда это делал с собой не он. Он не помнил, как перебрался из холла в комнату, но был благодарен себе, что это сделал, что никто не увидел его таким. Он не хотел бы, чтоб кто-то видел его таким. Таким его видел только один единственный человек, и он, блять, искренне от всей души ненавидел его за это. Но кого это волновало на самом деле? Правильно, — всем было глубоко поебать, и особенно самому Даби. Так что он вовсе не должен был об этом как-либо беспокоиться и переживать. Ему нужно было лишь натянуть поверх немного влажной теперь в районе груди футболки толстовку и свободного кроя джинсы. Он не способен был дальше лежать в кровати. Больше не в эти сутки.

***

Свежий прохладный воздух щекотал в ноздрях рецепторы. Вдыхать его полной грудью, — вовсе не то же самое, что открывать настежь вечером окна и дышать в своей комнате, и совсем не то, что выходить с утра или днём за здание с мешками мусора, оставлять их в контейнере, убегая глазами за горизонт. Улицы пустовали, — не так, как в прошлый раз, или не там. Или он не замечал тогда, какими они являлись, преследуя чужую спину. Ночь была тёмная, без луны. Звёзды висели высоко, далеко в синеве, — мелкие, тусклые. Будто не хотели брать на себя внимание. Хотели дать ему выдохнуть и расслабиться, не спешить и не прятаться, — лишь идти по широкой пустой дороге, слушая звуки своих шагов. И всё же, зря он не запомнил путь к его дому. Если, конечно, было корректным называть место, где укрывался всеми разыскиваемый злодей, домом. Да и не мог он сразу пойти туда, надеясь его застать. Ведь вдруг он будет там... не один? С... с кем-нибудь из Лиги или знакомым? Не обязательно же, что он будет там, на этой большой кровати... Нет, они ни за что туда не пойдёт! А куда? Если б на карте в навигаторе его мобильного были обозначены крестиками места скоплений злодеев в это время суток, за последние пару часов, было бы, конечно, чуть попроще. Вот бы технологии были уже на том уровне, и герои бы выходили на смену, мониторили и выбирали, куда им двигаться их ловить в зависимости от настроения и общего состояния или плана. Сродни какой-то он-лайн игре в кошки-мышки. Хотя в случае с Даби, — вовсе не факт, что он был бы в гуще событий, да и вообще, находился поблизости с другими злодеями. На него нужно было цеплять какой-то отдельный маячок и беспрестанно следить. Эта мышка была не по зубам среднестатистическим кошкам. Попробовать ближайшие к его дому бары? Места в тех окрестностях, — район-то Кацуки в принципе помнил. Хотя Даби не глуп, чтобы тусоваться с такой примечательной внешностью возле своего временного пристанища. Может, ему стоило остановиться? Сейчас. Вернуться назад, в общагу..? Типа, что он вообще собирался делать при встрече с ним? Боже, это было так по-идиотски... Он не должен был даже выходить. Ему пора возвращаться. Ха, да кого он обманывал? Он проведёт здесь всю ночь, пока его не найдёт. Если его найдёт. Он правда давно перестал понимать, зачем. Так и не смог придумать причину, чтобы увидеться. Но он нуждался в этом, — вот и всё, что он знал. Как только увидит его... станет ли ему легче? Да и в целом, он был без понятия, — зачем Даби привёл его тогда к себе? Ведь Кацуки мог запросто выдать его месторасположение полиции или героям, сохранить точку геолокации или, пока он спал, содрать с одного или нескольких его телефонов IMEI и позже прослушивать разговоры, отслеживать перемещения. Был ли он всё же тупым? И недальновидным? Кацуки на его месте себе бы не доверился. Может, он лишь надумал, что Даби весь из себя такой умный, загадочный, — типа, как подобает истинному злодею, — а это могли быть всего-то его догадки, предположения и извращённое восприятие? Может, ему лишь хотелось, чтоб Даби был таким, каким он его себе представлял? А Даби и рад был подыгрывать. Или же всё куда прозаичнее: ему было попросту наплевать. Потому что не повезти могло только тем, кто бы к нему подобрался. Если это не была бы коллективная атака нескольких героев из Топа. Хотя даже на счёт причуды... Не слишком ли высоко он его оценивал? Ну, впечатлил он его, этого не отнять, но Даби ведь толком ничего и не показал. Ничего серьёзного. Так, припугнул, да и всё. Что, если у него есть ограничения? Краем уха Кацуки слышал, что его в одиночку вынес Сотриголова. Вернее, его копию, но не суть. Как это вообще могло быть? Кто-то ещё говорил, что у него, вроде как, слабое тело... Выходит, не такой-то он и крутой. Пусть Кацуки завораживало его яркое синее пламя. Когда оно отражалось в его бирюзовых глазах... Ему нравился звук, с которым оно вспыхивало. Что-то такое "Фшуух", — как из манги. Мягкий и тихий звук, что запоминается сразу же. Будто кто-то выбросил горящую спичку и она летела куда-то вниз, в темноту. Он представлял его, это пламя, — множество раз. Вспоминал себя в окружении высоких столбов голубого огня. Даби был в центре, его руки разведены врозь, пальцы раскинуты, чуть подогнуты, словно он собирался сыграть ими на фоно. Ты подходишь к нему и даже не осознаёшь температуру вокруг, температуру внутри его пламени. Как будто это что-то далёкое и тебя не касается, пусть на одежду и волосы летят, падают искры, а от него валит клубами дым... Ему нравилось, как он двигался, — словно танцуя. И выглядел при этом, как спятивший кот. Так что пусть причуда его не окажется самой сильной в итоге, но она, — он вместе с ней, — красивейшее, что он когда-либо видел вживую. Ему нужно было его найти.

***

Кацуки побывал уже в двух-трёх самых отбитых барах и ещё в нескольких клубах, — осматривал весь скопившийся вокруг здания контингент, заглядывал внутрь, подходил к бару, делая вид, что обдумывал, что ему взять, в это время просматривал столики и углы в темноте, затем выходил. И с каждым разом он продвигался всё дальше и дальше от места, где был, и даже от мест, где они тогда проходили в пределах его района. Но, типа, где он ещё должен был бы его искать? Не в супермаркете же? Время шло. Уже два часа ночи, а Даби нигде и не видно. Ещё буквально час-полтора, и ему понемногу можно было выдвигаться в обратную сторону. Вдруг Даби вообще где-то спит или даже не в городе? Кацуки совсем не вовремя вспомнил, что его и не должно было быть просто найти, — по роду деятельности, как минимум. То, что он вышел тогда с ним на связь и указал, куда подойти, ведь было чисто его инициативой, а не случайностью. А если он попробует мыслить, как Даби? Типа, что бы он тогда делал и где сейчас был? Что-то между "бродил бы по улицам, поджигая вокруг всё со скуки" и "смотрел дома телик, поедая лапшу быстрого приготовления". Может, всё же стоит проверить номер? Или вернуться, найти тот дом, и... Нет! Нет уж точно! Если он пришлёт ему сообщение или, что ещё хуже, самолично явится прямо к нему под дверь, это нельзя будет больше списать на случайную встречу, не говоря уж о том, что он будет обречён на его подколы до конца дней! Должен быть другой способ. Он должен придумать способ. Типа, ебануть на полу пентаграмму и зачитать гримуар? Как ещё он мог его найти? По запаху, что ли? — Малой? — окликнули его возле бара. — Что-то ищешь здесь? Потерял свою мамочку? — Ты сейчас зубы свои потеряешь, гандон. Кацуки был уставшим, и у него уже ехала крыша. Ещё пять минут, и ему хотелось домой. — Хаа, а тебе палец в рот не клади, — сказал уже кто-то другой со стороны вывески. — Иди-ка сюда, есть разговорчик. Кого ты хочешь найти? Кацуки глянул на телефон: три, мать твою, тридцать три! Что он вообще, на хуй, забыл в этой дыре?! — Я всех здесь знаю, — очутился уже вблизи него говоривший. — Мож, смогу подсказать чего, — он поджёг сигарету и затянулся. — Как зовут? Какие приметы или причуда? Ты же явно здесь не за тем, чтоб купить себе и своим пацанам алкоголь, так? И в ноздри ударил запах. Рядом что-то горело. Кацуки крутанул головой, — его взгляд зацепился за подымавшийся из-за зданий дым, — и рванул туда.

***

Это было через дорогу. Самый низ невысокого здания, — там, где, по-видимому, располагался очередной бар, — был объят огнём. Много людей выбежало наружу, непонятно, был ли кто-то ещё внутри. Воздух пропитан бензином и пылью. Плечи Кацуки съехали вниз, взгляд уплыл, наблюдая вяло за метушней. Он должен взять чей-нибудь телефон и вызвать полицию. — Так вот чем... — хватило лишь одних этих слов, чтоб глаза Кацуки широко распахнулись. — ...занимаются по ночам малолетние герои, что завалили экзамен на временную лицензию, — мягкий голос говорил ему в спину, буквально в шаге позади от него. — Пытаешься наверстать упущенное в ночную смену? Кацуки обернулся, и... Даби. Даби. Стоял близ соседней стены, болтая в руке высоким широким стаканом, стукая по стеклу кубиками закрашенного в янтарный льда. — ...вообще не твоего ума дело! — больше на автомате выкрикнул Кацуки, не заметив, как его рот проглотил первую часть фразы. — Упс, — виновато пожал плечами Даби. — Не хотел задеть твоё тонкое самолюбие, пупсик. Как дела в школе? — со словами он оттолкнулся от стены ногой, и одним шагом прошёл мимо него вперёд. — Я не обязан тебе рассказывать, — пробормотал Кацуки, провожая его спину взглядом. — Да. Конечно, ты не обязан, — Даби сделал глоток со своего стакана и, больше не допивая, швырнул его в пламя, и то коротко вспыхнуло ярче. — Я просто пытаюсь найти тему для разговора. Пытаюсь быть милым, знаешь? Это довольно трудно. — Мне не нужно, чтоб ты был милым, — Кацуки наблюдал за тем, как он возвращался. — Скажешь, я нравлюсь тебе таким, как есть? — враскачку склонил набок голову Даби. — Отвали от меня, и иди убейся, — прорычал Кацуки. — Ах, — нарочито грустно вздохнул перед ним Даби. — Похоже, ты ждал здесь кого-то другого. Я мог бы составить тебе компанию, раз уж так вышло, что мы с тобой встретились, но, по всей видимости, ты не очень этому рад, так что я пойду. Доброй ночи, котёнок, — он вновь оттолкнулся с места, махнул ему за спиной рукой. Нет. Пожалуйста. Не уходи. Не уходи сейчас. Он ведь только нашёл. Наконец-то нашёл. Почему, ну, почему он вёл себя с ним, как какой-то неандерталец? Он не мог контролировать свою грубость, — слова вылетали, будто сами собой прежде, чем он даже успевал думать. Даби ведь не сказал и не спросил у него ничего дурного. Кацуки искал его, — всю эту чёртову ночь искал! И не мог теперь дать уйти. Нужно что-то придумать. Срочно что-то придумать. Что-то сказать. Что сказать..? — Н-не... — с чего-то стал запинаться Кацуки. Сжал кулаки, и сказал уже чётче и громче: — Не был я в школе. Уже два дня. Он услышал? Вроде услышал. Остановился. — Ты же у нас отличник, — негромко заговорил Даби. — Вроде бы. С чего вдруг прогуливаешь? Мамочка будет сердиться, если узнает. Ни слова. О. Моей. Чёртовой..! Успокойся. Нужно успокоиться. Даби ляпает, что не попадя. Спокойно ответить, как можно мягче. — Я под домашним арестом, придурок. — А, то-то оно и видно, — чуть посмеялся Даби, и вновь к нему обернулся. — Под домашним арестом сбегаешь и ищешь пол ночи меня. — Я не искал тебя! — не сдержавшись, выкрикнул Кацуки. — Я..! Даби смеялся, и... он был такой красивый, когда это делал. Глаза с чёрными точками–зрачками сощурены, как у лисицы. Тонкие брови приподняты, скобы натянули вниз вокруг рта и ниже глаз кожу. Кацуки сглотнул. Кажется, он слишком сильно на него палил. — Ну, допустим, — отсмеявшись, Даби подошёл ближе, становясь прямиком перед ним. — Тогда что ты здесь делаешь? В такое время. Кацуки проглотил язык. Не выдержав дольше внимательный взгляд, он позорно увёл глаза в сторону. — Выдался плохой день? — продолжил Даби. — Снова. Ты ведь приходишь ко мне только в плохие дни. Кацуки заскрипел зубами. — Ладно, расслабься, — заново стал мягче Даби. — Мне нет никакой нужды тебя донимать, котик, — не пойми когда только успел, он обошёл его и легко хлопнул ему по лопаткам, подталкивая. — Пошли.

***

— А что с глазом? — Даби шёл рядом, косясь на его лицо. — С щекой и... вот это, у рта? — он кивнул на его потемневшие ссадины и царапины, что уже были без пластырей. — Драка была два дня назад, так? — Ага, — едва заметно кивнул ему Кацуки. Глупо было это уже скрывать, если он проговорился. — Что теперь? — М, — взгляд Даби долго задержался на его шее. Кацуки рефлекторно опустил подбородок ниже. — Да ничего. Скоро они добрались к очередному, на удивление опрятному с виду бару. Даби вошёл внутрь первым, проходя сквозь небольшой затемненный зал направленно к стойке. Пробираясь за ним, Кацуки наспех оглядывался, — была парочка подозрительных, но никого из новостей. Нагнал его уже вскочившего на деревянный стул у стойки, и заполз на соседний. — Что будешь? — подтянув к себе, изучал тонкий буклет Даби, и почти тут же его и отложил. — Я угощаю. — Я не пью алкоголь, — отказал Кацуки. — Можно сделать без алкоголя, — Даби теперь поднял голову вверх, рассматривая заставленные бутылками до самого потолка полки. — Здесь есть вкусные напитки с содержанием кофе. — Не люблю кофе. — Лимонады? — Ты хочешь мне что-то подсыпать? — А? — перевёл на него взгляд Даби. — "Подсыпать"? — он коротко рассмеялся, затем объясняя: — Я заинтересован в том, чтобы ты оставался как можно дольше в сознании с обострённым восприятием и концентрацией. Нужно, чтобы ты хорошо и быстро соображал, и всё помнил. Вдобавок, — его рука утонула куда-то в карман плаща, — я могу сделать с тобой всё, что мне вздумается, даже без алкоголя или наркотиков. Так что, поверь, мне не нужны эти дешёвые трюки. Не против, если я дуну? Даби вынул с кармана и разложил на столе перед собой полупрозрачный бумажный свёрток и нарезанные наперёд серые узкие полоски. — Сатива? — скосился Кацуки на содержимое свёртка. — Отличаешь? — удивился, поправляя пальцами сухую тёмно-зеленую иссушенную траву, Даби. — Вижу, богатый опыт был, да? — Не было никакого опыта, — объяснял Кацуки, наблюдая за его сосредоточенными манипуляциями. — Изучал эту тему в школе. — Ааа, "изучал" говоришь... — отделив необходимое ему количество от основной массы, Даби развернул одну полоску бумаги, начиная укладывать. — Можешь не верить, мне всё равно. Даби только весело хмыкнул, уже запечатывая. Лизнул языком, прижимая готовый косяк пальцами. — Мне сделаешь? Кацуки не мог объяснить сам себе, откуда возникло это желание, но и в самом деле хотел попробовать. Возможно, это было назло Даби. — Ого, — приподнялись брови Даби, когда он на него скосился. — Разве тебя не отругают за это родители? Да и в школе могут задать вопросы. — Мои вещи и так и так ей пропахнут, — Кацуки наблюдал, как Даби слишком уж органично принялся за второй косяк. — Так что без разницы. Закончив, Даби пододвинул один косяк ближе к нему. — Объяснить, как это делается? — предложил Даби. — Разберусь, — сказал Кацуки, обхватывая косяк пальцами, направляяя к своими губам. — Ты уже пробовал курить? — на пальце Даби вспыхнул и заплясал синий огонёк. Кацуки потянулся к нему, наклоняясь ниже. — Это немного отличается, — Кацуки поджёг край бумаги об его огонь, задерживаясь, чтобы он распространился выше. — Нужно вдыхать сильнее и держать... Кацуки сделал, как он сказал, попытавшись создать впечатление, будто так и планировал. Вдохнул сильно, — так, что почти спёрло грудь, — втянул носом воздух и задержал так надолго, насколько смог, почти на грани того, чтоб закашляться. Во рту появился гадковатый привкус использованных носков или долго лежавших вещей. — Откуда ты... — имитируя тривиальность всей ситуации, сходу заговорил Кацуки. — ... узнал об экзамене? На временную лицензию. Оттуда не велась трансляция. Он должен контролировать и продумывать, что ему говорит. Не давать ему никакой информации о себе или других героях. Взвешивать каждое слово. А так, конечно, — они вполне могли разговаривать и проводить время вместе, почему бы и да. По крайней мере, сегодня ночью. Но нельзя было также пренебрегать шансом что-то узнать о нём, о их передвижениях, планах. Вроде бы эта гадкая хрень пока ничего в нём не изменила. Он мыслил ясно и четко, разве что музыка вроде как стала чуть громче. — Да так, — с каким-то изучающе-одобрительным выражением на лице смотрел на него Даби. — Птичка начирикала. — Ага, ещё бы ты мне сказал, — повторно затягиваясь, Кацуки нарочно избегал на него смотреть. — Ха-ха, котик, здесь нет ничего военного, — посмеялся Даби, уже отворачиваясь от него перед собой. Подцепил пальцами тонкую плотно свёрнутую им бумагу, поджёг краешек, и, подержав недолго, затянулся. Выдул задержанный воздух, формируя впереди серое дымное облако. — Я гулял там неподалёку, вот и заглянул. — "Заглянул"? — повторил за ним Кацуки. — Там же было несколько геройских школ? С учителями, топ-героями и комиссией? И ты говоришь: "заглянул"? — Ну, мне было интересно, — пожал плечами Даби, будто это что-то совсем очевидное. Кацуки сморщился. — Как ты вообще это сделал? Как тебя не поймали? — продолжил он. — Да никто никого не ловил, — повторно затягиваясь, расслабленно отвечал Даби. — Вы же все занимались своими делами. Кому я там сдался? Как он умудрялся оставаться незамеченным с такой внешностью? Там же повсюду камеры и охрана. — Хочешь сказать, ты там просто торчал весь экзамен? — Кацуки всматривался в освещенное неярким янтарным светом лампами из под столешницы спокойное мягкое лицо. Веки с короткими пушистыми ресницами были полузакрыты, глаза будто смотрели не куда-то за стол, а далеко-далеко отсюда. — Ну, не весь, — отказал Даби. — У меня не так много свободного времени, как ты думаешь. Понаблюдал немного за подрастающим поколением, узнал результаты, да ушёл восвояси. — Ебануться, — затянувшись вновь, выдохнул Кацуки, и отвёл от него взгляд. — Теперь ты, — спустя короткое время закинул Даби. — Что "я"? — нахмурился Кацуки. — Расскажи мне... — Даби всё же махнул рукой бармену, подзывая. Скоро тот подошёл, чуть склонился к нему, чтобы Даби проговорил ему свой заказ. Чёрт. О чём он спросит его взамен? Кацуки был неосторожен, когда вот так, в лоб, спросил его об экзамене, а Даби, вместо того, чтобы уклониться, ему ответил. И он тоже словно не мог теперь уклониться. Он и не понял, что сам же затеял эту игру, хоть, скорее всего, и без его помощи бы к тому пришло. Что хотел от него узнать Даби? Для чего он затеял драку и с кем? Или... откуда на его шее взялись совсем свежие пятна ожогов и почему глаза у него опухшие и покрасневшие с белками блестящими, словно он весь вечер ревел. Он по-любому будет его давить. Нужно было хорошенько к этому подготовиться. — Так и чё те рассказывать? — уже в нетерпении спросил Кацуки, когда обнаружили Даби листающего что-то в своём телефоне. — Ах да, — приподняв брови, будто спохватился Даби, и отложил обратно в карман свой телефон. — Когда это ты пробовал курить? Сколько тебе было, как это было? Мне жуть, как хочется узнать. Всего лишь это? Такое он мог без опаски ему рассказать и так, — до определённой степени. На что оно ему вообще надо? Наверное, спрашивает от нечего делать, или же пробует втереться в доверие. — В младшей школе, пробовали с пацанами, — стал отвечать Кацуки. — Батя тогда ещё курил, так что в доме, в его заначке за шкафом, всегда можно было найти сигареты, — он долго затянулся, выдувая перед собой дым. — Сам-то я никогда и не хотел пробовать, мне хватало и того тошнотворного запаха, что был вечно на бате, но пацаны без конца просили меня принести, ведь у старшаков это считалось крутым, а я, ну... У меня была определённая репутация в школе, и я не мог её портить. Даби только молчал, улыбаясь и щуря глаза, внимательно его слушая. Кацуки смутился со взгляда, с его этого чуть не мечтательного выражения на лице. Быстро сглотнул, и продолжил дальше: — Зажигалку батя носил с собой, но я подумал, что она мне и не нужна, чтобы где-то пытаться её достать. У меня ж есть моя причуда, пусть не такая удобная, как у тебя. И вот, я стащил сиги из дому и притащил в школу. Мы отошли за двор и стали пробовать их зажечь. Тогда у меня получались только большие взрывы, я почти не мог контролировать маленькие. Поэтому, пробуя сделать их меньше, направить и удержать хоть секунду, я испоганил пол пачки, когда всё-таки удалось поджечь одну. Я сразу же затянулся, чтобы не дать погаснуть огню, чтобы он разошёлся дальше, и, в общем, не рассчитал, — закашлялся. Ни хрена это было не круто. Мне хотелось вырыгать свои гланды от этой горечи, и пока я откашливался, передавая другим сигарету, нас запалил Дэку. Кацуки затянулся в последний раз, докуривая и откладывая на столе остатки перегоревшей травы и бумаги. — Не знаю, он ли тогда напиздел об этом моим родакам, или же кто другой, но пизды от меня получал он. Потому что я его ненавидел и меня бесила эта его тупая рожа, когда он самодовольно мне говорил "герой бы не стал так делать". Потому что пизды получил из-за него я, когда она заперла нас на кухне... Тц, молчать. Что-то его уже занесло. Нужно скорее сменить тему. — А ты, небось, давно куришь? — спрыгнул Кацуки. — Лет с двенадцати? Даби не торопился ему отвечать. Громко надпил со своего стакана, что уже какое-то время назад ему принесли, изучая его лицо. Кацуки подтянул к себе что-то с виду похожее на лимонад, что Даби, видимо, взял ему. — Да вот, — всё же заговорил Даби. — Только недавно начал, и то травку, под настроение, — он хмыкнул, будто его что-то насмешило. — Раньше ведь я был паинькой. Мальчиком-зайчиком, понимаешь? Я хорошо учился и занимался, и слушался папочку с мамочкой. Нигде даже не гулял, кроме двора в доме. У меня совсем не было друзей, только брат, который не хотел меня слушать и всякий раз, когда я пытался с ним поговорить, отворачивался. У него есть брат? И семья. Во всяком случае они были. Или он попросту ему врал. — Мог бы придумать что-то и поправдоподобнее, — поправив трубочку в стакане, Кацуки обхватил её губами, всасывая в себя грушевый напиток. — Разве я не выгляжу, как послушный и преданный сын? — склонил набок голову Даби. В его бирюзовых глазах за пеленой притворной мягкости вовсю плескались волны не веселья даже, — безумия. — Только если ты сын Сатаны. — Ха-ха, — Даби резко откинулся головой и телом назад, ударяясь о спинку стула. — Ха-ха-ха! А ты чертовски хорош! Чертовски хорошо мыслишь..! Он смотрел куда-то вверх, в потолок. Завис, словно рассматривал что-то там только ему видное и понятное. — А тебя, кажись, уже пробрало, — поделился своим наблюдением Кацуки. — Пока ты курил одну, я уже выкурил три, если ты не заметил, котик, — скосился на него Даби.

***

— ... не разрешила мне даже отнести её к ветеринару, залечить переломанную ею же лапу. Она вынесла её на дорогу, подальше от дома, и там и оставила... Когда я пришёл искать её утром, её уже нигде не было, только на том месте, где она долго лежала, засохла кровь. — Это была собака? — голос Даби заставил его очнуться посреди разговора. У него словно вылетел кусок памяти. Как надолго это случилось? Он вроде был в том же положении, что и раньше, пил лимонад. Даби также сидел с ним рядом, вокруг были те же люди. Что ещё он успел ему рассказать? Или это были лишь мысли в его голове, что ненароком подслушал Даби? — Собака, — тихо подтвердил Кацуки. — Маленькая собака. У неё была чёрная... Чёрная шерсть. На чёрной шерсти было не так видно кровь, как на белой. Кацуки помнил, как она избивала при нём эту маленькую собаку. Ему врезались в память её жалобные визги, что становились всё реже, всё тише... И так он навсегда запомнил, что ему нельзя было приносить в дом любовь. Она уничтожит, растопчет его любовь. Он вынужден будет смотреть, как она в агонии корчится и умирает. — Теперь у тебя действительно есть повод, — сказал Даби, протягивая ему новую самокрутку, словно сопровождая этим его растворявшиеся остатки мыслей. Кацуки взял с его рук самокрутку, поднёс к губам и склонился к его огню. — Быть грустным сегодня, — Даби наблюдал сверху за тем, как он поджёг краешек и глубоко затягивался. — Some shit happen to me as well. И всё же мне не хотелось бы оставлять тебя так надолго. Это должно помочь... Разве это не сатива? Почему тогда ему было грустно..? Даби говорил, ему грустно, но он просто рассказывал то, о чём думал в последнее время. До этого было весело. С Даби... весело. Кацуки обожал, что мог разговаривать с ним вот так. Даже не сразу понял, как Даби перешёл на английский. Сказал, у него тоже что-то случилось. Его произношение было настолько свободным, будто он всегда на нём говорил, а может, учился в английской школе или занимался долгое время с репетитором. Причём здесь английский? Английский... Они не виделись с Киришимой уже больше суток. — Он спрашивал у меня такие глупости, — сразу решил поделиться Кацуки. — Типа, "Дэку или Двумордый"? Вот это фантазия. А всему виной эти дурацкие слухи... — Двумордый? — переспросил Даби. — Да этот еблан, Тодороки. Я его так называю, — объяснил Кацуки. — Мы с ним теперь оба на дополнительных, хоть он и в школе не отцепится от меня никак. Заебал до икоты. Пусть вон лучше с Лысиком отжигает: тот явно к нему не ровно дышит. — Так о чём слухи? — напомнил Даби. — О вас двоих? — Чё?! Да ни в жизнь! — возмутился Кацуки, потом всё же давая ответ: — О том, что мне якобы не нравятся девушки. — А тебе нравятся девушки? — сходу уточнил Даби. — Я не о том! — рыкнул Кацуки. — Они думают, я... по парням. — Звучит так, будто для тебя это проблема, — не разрывая с ним зрительного контакта, Даби надпил со своего стакана. — Мне вообще на них фиолетово, — фыркнул Кацуки, делая новую затяжку и выдыхая. — Пока это всего лишь слухи, мне поебать: я привык к этому гамну ещё со Спортивного фестиваля. Но, когда это дойдёт до неё... — Что тогда будет? Мозг Кацуки словно вытолкнул этот вопрос из своей системы. — Ааа, да забей, — махнул он рукой. — Забей на это... — И всё же нам стоит подумать... — Даби выхватил у него из пальцев уже потемневший до черна окурок. — ...что с этим делать. Нужно найти тебе девушку, чтоб от тебя отстали. — "Нам"? — повторил Кацуки, прослеживая, как Даби сжигал на столе окурки. — Ну, тебе и мне, — сказал Даби, в его глазах отражались вспыхивающие и угасающие огоньки. — По одной. Так что "нам". Кацуки совершенно не нравилось направление, в котором двигался разговор.

***

— Глянь, — развернувшись на барном стуле, кивнул, указывая своим коктейлем на двух стройных девушек, что прошли позади них, Даби. — Тёмная... или светленькая? Выбирай. Нет. Нет-нет-нет-нет-нет. Нет. Только не это. Он не хотел принимать в этом участия. Ещё больше он не хотел смотреть. — Сегодня, кстати, неплохой день, — нараспев проговорил Даби, надпивая снова коктейль, — ... для потери девственности. Чьей? Чьей ещё девственности, а? Никто ничего терять здесь не собирался! — Долго думаешь. Они уйдут, — быстро глянув на него, всматривался им вслед Даби. Кацуки недовольно насупился, не отвечая. — Тогда выберу я. Он не хотел смотреть... как Даби поставил со стуком стакан на стол. Спрыгнул, направившись к тем самым девушкам, что, взяв себе по коктейлю, уже подходили к одному из дальних столиков. Кацуки только успел моргнуть, и в следующую секунду Даби уже возник перед одной из девушек, — той, что была более миниатюрная, плоская, с длинными тёмно-лиловыми волосами, острыми алыми глазами и маленькими алыми же губами на узком и бледном личике. Склонил набок голову, нахально осматривая ту снизу вверх, и со всех сторон. Раскачкой перенёс голову на другой бок, и заключительно хмыкнул. — Фу, боже, — рассмотрев в темноте его лучше, скривила губами девушка. — Даже не приближайся ко мне с этим лицом. — Моё лицо не должно тебя беспокоить, — заговорил Даби. — Когда ты будешь стоять ко мне этой маленькой узкой задницей, раздвигая пальцами ягодицы, и просить войти в тебя глубже, милая. И вот так у девушки натурально отвисла челюсть. — Ха?! Ах..! — задохнулась она. — Да ты... ахренел?! В этот момент Даби чуть запрокинул голову, встречаясь с Кацуки сощуренным взглядом, обмениваясь с ним своей самодовольной улыбкой. Потом что-то сказал им обеим, и отошёл, сунув руки обратно в карманы брюк, возвратился к нему на место. — Да отстань ты от меня! Я не пойду! — скрестив руки на груди, возмущалась на свою подругу позади них девушка. — За этим уродом, — она прожигала своим взглядом спину Даби, не подозревая, как его это забавляло. — И я говорю сейчас не только о его внешности. В итоге всё, конечно же, завершилось тем, что они подошли. Девушка, с которой говорил Даби, стояла по левую сторону от него всё также со скрещенными на груди руками, пилила его гневным взглядом и скрипела зубами. Другая же нырнула между ними, уперевшись поясницей в столешницу, поближе к Кацуки. — Сделай лицо попроще. У тебя видны морщины, — дразнил девушку Даби, потягивая коктейль. — Тебя не спросила, где у меня там что видно! — выплюнула в ответ та. — Видно, что ты без лифчика, хотя он тебе и не нужен с такими-то плоскими сиськами. Трусики хоть надела? Под тихий смех своей подруги, девушка отбивалась от этого и всех последующих вбросов Даби, коих становилось пропорционально больше каждой её попытке это остановить. Это было забавно, но почему-то от наблюдения за их взаимодействием у Кацуки портилось настроение. Словно бы эта девушка переняла на себя всё внимание Даби, вместо него, и он чувствовал себя внезапно забытым и лишним. — А тебе вообще сколько лет, крошка? — вывела его с размышлений вторая девушка, та, что светленькая. По-хозяйски поправила ему челку, на что он фыркнул, отводя от неё голову, и чёлка тут уже упала обратно. — На вид тебе даже нет восемнадцати. На вид тут вроде бы третий размер груди. — Ого, а ты весь в своего старшего братика, да? — она улыбнулась. — Мне уже нравится. А, блять, кажется, он сказал это вслух. — Я не его старший братик, милая, — вклинился в их разговор Даби. — Ах, кто же тогда ты ему? — удивлялась девушка. — Его лучший друг? — Что-то вроде живого воплощения его тайных желаний и помешательства. — Ууу, — заныла девушка, запрокинув устало свою пышную золотистую шевелюру. — Как-то слишком заумно для этого времени суток и того количества алкоголя, что у меня в крови. Не объяснишь чуть попроще? — Проще говоря, можешь присесть вот сюда, — Даби указал подбородком на стол перед Кацуки, — и раздвинуть для него пошире свои прелестные ножки. Девушка издала какой-то невнятный высокий звук, закусив губу, и повернулась вновь к Кацуки. — Ей ты, значит, способен сказать про прелестные ножки, — вмешалась со стороны тёмненькая. — И язык не отсох? — Не отсох, — развернулся к ней Даби. — Потому что к тебе это не относится. Девушка зарычала, начала что-то ему говорить, когда он снова сполз на пол со стула и, не реагируя на её слова, проследовал куда-то вглубь зала. Она сразу же, как по команде, подтянулась за ним. Она была в чёрном коротком платье с открытой спиной, по которой Даби её и гладил. Подымался по острым светлым лопаткам выше, ныряя рукой за её шею, под волосы, где у неё был туго переплетенный верёвкой чокер с чёрной раскрывшейся розой–бантом на боку. Хоть с виду она была более строгой и недоступной, Кацуки словно ножом кололо от того, как она подолгу заглядывала ему в глаза, и словно этим самым ножом в нём ковырялись, когда замечал, как Даби смотрел на неё в ответ. Даби склонялся ниже, что-то ей говорил, от чего та рделась, и её грудь высоко вздымалась, будто ей становилось резко трудно дышать. И потом он склонялся снова, чуть не касаясь губами уха, и Кацуки прямо читал по его губам "Так что насчёт трусиков..?", пока его большая ладонь плавно ползла по её бедру вверх, скрываясь в конечном итоге под коротким подолом платья. Кацуки не дышал, не позволяя себе даже моргнуть, боясь лишь одного, — пропустить, как они уйдут вместе. — Бедный-бедный малыш, — напомнила о себе оставшаяся с ним девушка. Обхватила тёплой ладонью его щеку, повернув на себя. — Он же тебе нравится, да? Кирика его не отпустит, если ты не вмешаешься. — Да мне всё равно, — уклонился Кацуки от её ладони. — Ладно, — согласилась она, одновременно с тем вскакивая рядом с ним на столешницу. — Тогда давай попробуем сделать так, чтобы приревновал он. Спорим, что он подойдёт сюда снова? Если он такой, как я думаю, он не разрешит тебе даже поцеловать меня в щёчку. И, в последний раз проводив взглядом двоих в темноте, Кацуки перевёл глаза на неё. Она передвинулась на столешнице ближе и одним лёгким движением перекинула через его плечи ногу, оказываясь прямиком перед ним, — почти что под ним. Протянула обе руки, обнимая его за шею, и будто в шутку на нём повисла. На ней была тёмно-зелёного цвета укороченная, слишком плотно сидящая на её пышной груди майка и с высокой посадкой свободные на ней короткие голубые шорты с широким коричневым поясом. Над шортами блестел аметистовый пирсинг пупка. Она была подкачанная, чуть загорелая, с волнистыми светлыми волосами и вычурно уложенной объемной чёлкой. С мягкими розовыми губами и ярко зелёными с длинными пушистыми ресницами большими глазами. — Ты красивая, — вслух признался ей Кацуки. Она смущённо прикрыла глаза, улыбаясь. Потом сказала: — Ты очень милый. И сильный, да? — она прощупала его плечо через толстовку. Погладила по груди, и вновь глянула ему в лицо. — Можешь тоже меня потрогать. Погладить... И Кацуки дважды просить не нужно, — он положил ладони выше её колен и плавно прогладил вверх по голым бёдрам, оставаясь почти у её видных под шортами ягодиц. Ему не была видна её промежность лишь благодаря узкой полоске джинсовой ткани, он даже не понимал, было ли на ней бельё. Ему определённо нравились девушки. Их кожа приятна на ощупь, а запах цветочный или немного ягодный, персиковый. Волосы мягкие, будто шёлк, блестящие. Нежная улыбка и добрые глаза, от которых где-то внутри немного светлело, теплело. Кацуки гладил её по волосам. Обхватил ладонью щеку, и она на него смотрела так преданно, искренне. Прикрывала глаза и поддавалась его рукам, словно... собака. Словно хотела получить от него ласку. Хотела, чтобы он её защитил. — Как тя зовут? — спросил Кацуки. — Инаи, — ответила та. — Даже имя собачье, — фыркнул Кацуки, отведя от неё в сторону взгляд. — Ты шутишь? — возмутилась с улыбкой Инаи. — Это в честь богини Инари. — Она — собака. — Лисица, — исправила Инаи, клацнув его по носу. Почему-то он позволял ей это, не мог быть с ней грубым. Даже прикрикнуть не мог. Если бы у него и была когда-нибудь девушка, то... — Как погляжу, вы тут уже нашли... — воплотился вблизи возле них Даби, косясь на его руки покоившиеся на бёдрах девушки перед ним. — ...общий язык. Хорошо. Может, переберёмся все дружно на этаж выше? Я мог бы организовать нам комнату. — Мне пора, — резко, словно обжёгшись, убрал свои руки от девушки Кацуки, и вскочил на пол. — Счастливо оставаться. — А? — откинулся к нему спиной Даби. — Куда это ты? Мы же только начали..? Кацуки не хотел ему отвечать, не хотел его слушать. Он был зол и взбешён. Он мечтал просто побыть с ним наедине, — какого чёрта Даби потащил его в этот проклятый клуб, да ещё и пол ночи они были с этими приставучими девушками?! Было бы куда лучше без них. Или без этой дурацкой идеи Даби. — Эй, котик?! — нагнал почти у самого выхода его Даби, положил на плечо ему руку, останавливая. — Погодь. Я всего лишь хотел помочь. К тому же, тебе вроде бы приглянулась та девушка. Вы вместе неплохо могли... — Заткнись! — перебил Кацуки, скидывая с себя его руку, и разворачиваясь. — Я не просил тебя "помогать"! Мне это на хуй не всралось! — Тебя это разозлило? — изогнулась тонкая чёрная бровь. Кацуки не отвечал. — Мы можем целоваться друг с другом, пока трахаем их лицами в стену. Не находишь это романтичным? — Нет. Не нахожу. — Что тогда тебе нужно? Кацуки смотрел на него, и у него в мыслях крутилось всего одно слово, но он ни за что бы его не произнёс. Он отвёл глаза в сторону. — У нас ещё есть пару часов поспать, — сказал Даби, для подтверждения глянув в свой телефон, укладывая его обратно в карман плаща. — Хочешь? Зайдём ко мне, поваляемся. Пойти к нему... Было бы здорово. Не покажись он от этого жалким. — Не хочу, — отказал Кацуки. — Возвращаемся, — кивнул он на заскучавших у барной стойки двух девушек. Даби прикрыл глаза, хмыкнув, и они вернулись. Но как только они подошли, Даби перебросил через его плечо руку, повиснув на нём всем телом, чуть пригибаясь. — Звиняйте, девочки, — обратился он к стоявшим перед ними девушкам. — Малыш не хочет мною ни с кем делиться. Так что мы вас покидаем. Бай-бай, — вместе со словами он на детский манер помахал им рукой. — А? Как же так? — состроила невинное раздосадованное личико Инаи. — Вы же только вернулись, мы ждали. — Как-то так, — пожал плечами Даби, отпуская Кацуки. — Он очень зол, видите? — Даби ткнул ему в морщину между бровей. Кацуки сразу же отмахнулся, глухо на него рыча. — Похоже, вы ему не понравились. — Малыш, мы в самом деле тебя раздражаем? — с щенячьим взглядом спросила уже его Инаи. — Та не, — глядя на то, как посмеивался с его реакций на свои тычки Даби, ответил Кацуки. — Вот и отлично! — восторженно хлопнула в ладоши Инаи. — Значит, мы все ещё можем вместе потусоваться! И с теми словами она ухватила его за рукав и потащила через дверь в другой зал, где громко играла танцевальная музыка.

***

Внутри всё было залито красным, в дыму от сигарет и стоящих где-то по углам помещения дым-машин. Облезлые кирпичные стены подымались высоко вверх к неразличимому в этом засвеченном поворотными световыми головами плотном дыму потолку. У двери, где они заходили, возвышалась на второй этаж круговая стальная лестница обитая металлической сеткой с широкими просветами между прутьями, напоминая собою клетку. Полуголые девушки с ярким и специфическим, — можно сказать, тематическим, — макияжем, с тонной цепей на себе и пирсинга подымались и опускались по этой лестнице, или стояли где-нибудь рядом в сопровождении таких же разукрашенных, часто раздетых выше пояса фриков – парней. И тут Кацуки понял, что даже с весьма неординарной внешностью Даби они не больно-то выделялись из подобной толпы. Выделялся скорее только сам Кацуки, — своей обычностью. А ещё фиолетового цвета толстовкой, ведь тут всё было лишь в чёрных и тёмно-серых тонах. Запах духоты, алкоголя и чего-то тошнотворно-сладкого заставлял Кацуки морщиться, но, спустя уже каких-то пару минут, он полностью внюхался, и думать о том забыл. От давящей своими низами музыки, наконец, перестало закладывать уши, и он хорошо расслышал слова Инаи: — Танцуй! — говорила она, вытягивая его прямиком в центр зала. — Потанцуй со мной! Кацуки, хоть и поддался ей, всё также выискивал позади глазами силуэт Даби. Не мог расслабиться, а если быть совсем честным, — с каждой секундой в нём всё возрастало нервное напряжение. Вокруг танцевали люди; его задевали локтями, плечами, но он не двигался — он застыл. Поднял голову вверх и прикрыл глаза, чувствуя, как по лицу скакали световые лучи, вслушивался в и без того глухо ударявшую в голову музыку, и старался вот совсем-совсем ни о чём не думать, выпасть с реальности. Но не получалось. — Даби? — негромко позвал Кацуки, почувствовав, как на его талию опустились чьи-то ладони. Он легонько подался спиной назад и руки обняли его под живот, несильно его прижимая. Он устал. Он уже очень устал находиться здесь без него. — Не угадал, это всё ещё я, — рассмеялась с него Инаи, выныривая у него из-за спины. Ага, а где тогда Даби? Неужели он ушёл с ней..? Ну, не надо об этом думать. Прошу тебя, мозг: не думай. Не дай мне это понять или узнать. И вскоре всё-таки показался Даби, — почему-то уже без верхней одежды, в одной белой очень свободной на нём футболке. За ним, конечно, тащилась та сучка, Кирика, но, когда они подошли, Кацуки не уловил от них чего-то такого, что выдало бы их тесный контакт, если бы тот накануне произошёл. И Кацуки стало дышаться чуточку легче. — Скучал по мне, котик? — криво улыбнулся ему Даби. Конечно, скучал. Зачем спрашивать, зная ответ заранее. — Поделим? Кацуки поднял глаза на него, — язык Даби был слегка высунут, на нём красовалась светло-розовая таблетка в форме сердечка. Сглотнул, чуть не решаясь к нему потянуться, потому что это бы значило... поцелуй? Но Даби проглотил её сам. Улыбнулся и запустил пятерню ему в волосы, их разлохмачивая, затем скрылся чуть поодаль от них в толпу танцевать. Он танцевал с этой девушкой, Кирикой, заставляя Кацуки жалеть о том, что он сейчас не был на её месте. О том, что он совсем не такой милый и привлекательный, как эти девушки, и у него не было таких же изящных форм и груди. На самом деле он понимал, что даже в шутку не мог нравиться Даби. Это он ему нравился, а не наоборот. Ведь за всё это время и даже под веществами Даби и не попробовал к нему прикоснуться. На что он вообще рассчитывал? Что Даби вдруг прислониться к нему и поцелует? Не будет танцевать с той девушкой, а будет гладить, ласкать его? Наверное, ему лучше уйти. Было бы лучше уйти, чем видеть, как он касался кого-то другого... И Кацуки словил на себе внимательный долгий взгляд бирюзовых глаз. Подхватил его, всматриваясь в ответ, пока Кирика не обхватила ладонями лицо Даби, разворачивая обратно к себе. Тогда в глазах Даби отразилось что-то страшное, злое настолько, что пробрало до костяшек, и на секунду Кацуки испугался за девушку, хоть Даби позволил ей это сделать и даже ласково улыбнулся. Всё же он мог вести себя адекватно и сдержанно с другими людьми даже когда те переходили его границы. Стало громче, не слышно собственных мыслей. От ярких вспышек света, пробивающих нарочную полную темноту, рябило в глазах, заставляя жмуриться, но Кацуки видел — видел чуть в стороне от себя танцевавшего Даби. Видел, как он, опустив низко-низко голову, мотал ею в такт музыке, и его лохматые чёрные вихры разлетались в стороны, а бирюзовых глаз за падающей на них то и дело чёлкой было не уловить. Танцор из него, по правде, был никакой, но сам он, похоже, об этом и не догадывался. Либо же ему было всё равно, как это выглядело со стороны. Кацуки было всё равно, — он смотрел на него и забывался, погружаясь, ныряя глубоко в однотипную музыку, растворяясь в ней, становясь ей самой... Пока вновь не столкнулся с его глазами. Все звуки словно притихли, пропали. Время замедлилось, он стал слышать собственное дыхание. То ли он надышался здесь уже всякой хрени, то ли что с ним вообще происходит? Потому что это не мог быть он, кто подался вперёд, перешагивая в момент, пока всё замедлилось, разделявшее их расстояние. Не мог быть он, кто, остановившись уже перед Даби, потянул его к себе за широкий с рядами крупных отверстий пояс, вызвав у него на лице ту самую мягкую из возможных улыбку. Даби опустил голову, прислоняясь к нему своим лбом, спутывая их волосы, — смоляной чёрный с пшеничным, — будто пряча их ото всех в отдельную темноту, смешивая дыхание их обоих. Он тёрся о его щёку, волосы непривычно холодным носом, губами. Втягивал с его кожи и волос запах, прикрывая глаза. И у Кацуки всё плыло, мутнело перед глазами. Лицо пылало, а его руки, ладони уже обхватили Даби бока, греясь о них, приближаясь с их помощью ещё ближе, чтобы прижаться к его груди собственной целиком. Даби завернул в объятия его в ответ. Запустил руку, массируя его затылок. Кацуки слышал с его открытых бледных ключиц, бугристой и грубой, тёмной за шрамами шеи самый знакомый и крышесносящий запах. Светлая ткань где-то под его пальцами тихо трещала, а от неё к верху подымался узенькой сизой змейкой дым. Он не помнил, чтобы отходил дальше этого расстояния между ними, вплоть до утра. Язык странно мешался во рту, фразы сыпались, но он хорошо запомнил, как о чём-то с ним говорил, а Даби что-то ему отвечал, вот только он, не сводя глаз с его губ, ничегошеньки не услышал. И, кажется, Даби об этом знал. Потому что, когда они вышли из клуба и распрощались с девушками, он провожал его всё также, почти в обнимку или сталкиваясь плечами, чуть на него не заваливаясь, в тишине до самых стен общежития. И только тогда, когда он снова с ним заговорил, Кацуки вспомнил о том, сколько им было выкурено, выпито и проглочено этой ночью. — Вещи не забудь постирать, а то... пахнееет, — Даби широко потёрся о него, внюхиваясь за его ухом в волосы. Завалился чуть больше нужного, едва на него не падая, прыснул и тихо частыми мелкими выдохами рассмеялся.

— За собой бы хоть уследил, придурь, — сказал Кацуки, ничуть от него не отклоняясь, а даже прижимаясь к нему виском. — Как дойдёшь-то назад? — Переживаешь? Ты переживаешшшь, — мурлыкал Даби, толкаясь в его лицо, шею своей чугунной башкой. — Напиши мне. Пиши мне. Хочу знать, как у тебя дела. О, и слушай, — он вдруг отклонился, хватая его за плечи, с восторгом заглядывая в глаза, — присылай мне свои отметки! — Это ещё зачем? — уточнил Кацуки лишь за тем, чтоб появилась причина смотреть на него в упор, не моргая. — Хочу почувствовать себя молодым родителем, — улыбнулся ему Даби, весело щурясь. — Отвратительно, — скривил лицо Кацуки, уводя от него глаза. — Да что такого? — склонялся из стороны в сторону, стараясь вновь заглянуть в лицо ему Даби. — Я ведь уже в том возрасте, когда начинают задумываться о детях. Хочу потренироваться, — Кацуки ощутил на своей пояснице охватившие её горячие руки, что совершенно бестактно направили его ближе, а на ухо словил мягкое шелестящее: — Хочу делать с тобой детей... Вспомнит ли это Даби, когда в следующий раз проснётся? Весь этот бред, что сейчас нёс и делал, как себя вёл. Лишь бы не вспомнил. Ведь Кацуки, будучи в ясном уме и при памяти, поддавался его рукам. Открывал ему свою шею, подставлялся под его бессознательно неуклюжие ласки, желая получить их как можно больше, запомнить, как можно лучше, и ощущать, ощущать... Пусть это совсем не взаправду. Он хотел, чтобы Даби вот также засасывал, чуть не съедал его шею, хоть испытывал боль от каждого прикосновения его губ к своей всё ещё слишком чувствительной коже в местах ожогов. Он мечтал сейчас, чтоб там остались следы его поцелуев, хотя бы какое-нибудь маленькое пятно, на которое он сможет смотреть, пока оно не сойдёт, глядя в зеркало, и к нему прикасаться. Ах, блять! Придурок лапал его за задницу! Сжал его ягодицы сильными цепкими пальцами, легонько приподымая, натягивая на себя. И Кацуки чувствовал, как в его бедро упирается... Ох, чёрт. Чеееерт. Пожалуйста, пусть это продолжается. Пусть возьмёт его прямо здесь, — неглубоко в лесу, почти что у стен ЮЭЙ, — Кацуки было настолько на это плевать. Он хотел, он хотел его. Его прямо трусило, пах уже чуть не болезненно ныл, и он, прикрыв глаза, с открытым ртом задыхался где-то за шеей Даби. Не помнил, как обнял его за плечи, хватался пальцами за футболку, и тянул, тянул его на себя... В ушах громко шумело сердце, и он вроде как что-то несвязно ему бормотал, — какие-то матерные слова, или то, как хотел, чтобы он продолжил, и где хотел, чтоб он прикасался, лизал и гладил. Даби пробрался пальцами под толстовку, и тогда тело Кацуки стало бесконтрольно дрожать, соски сжались и затвердели, а сам он прогнулся под его пальцами, когда резко в его кармане не зазвонил телефон. Ебучий будильник, что он поставил, чтоб дать себе время добраться до общежития и собраться. И хоть он старательно делал вид, что не слышал, Даби издал какой-то протяжный глухой недовольный звук и плавно пустил его. — Ох, извини, котёночек, — с чего-то устало проговорил он, склоняя набок голову. — Кажись, я увлёкся. А, да ничего, продолжай. — Сколько времени? — Даби стал хлопать себя по бёдрам и по карманам. — Тебе ведь нужно идти на занятия, да? А, бля, забыл пальто. — Ты бы и голову свою забыл, — смирившись с вновь разделявшим их расстоянием, чуть отвёл в сторону подбородок Кацуки. И Даби тут же закинул на него через плечо вокруг шеи руку, придавливая своим весом, нарочно склоняя их обоих вниз. — Напишешь? — взглянул на него из под чёлки Даби. — У тебя ведь сохранился мой номер? — Я его удалил, — соврал ему Кацуки, и Даби вновь тихо рассмеялся. И Кацуки настолько хорошо ото всех этих ощущений, его смеха сейчас и ласковых игривых глаз. Вот бы он оставался таким всегда. А не этим типом — проницательным и опасным, с не пойми чем вообще на уме. Ему нравилось, каким он был сейчас неуклюжим и мягким, забавным. До безумия нежным и милым, и страстным, чуть не прилипчивым. Нравилось, как он мурчал слова ему в шею: — Я буду очень ждать. Очень ждать... Я не буду больше расстраивать тебя, как сегодня. Буду хорошо себя вести, ладно? Только не сердись, не сердись на меня, малыш, ладно..? — Я не сержусь, — ответил Кацуки, застревая в его глазах. Он не хотел от него уходить, не хотел отпускать. Ведь его голос мягкий, и здесь так тепло, хорошо... — Правда? — Даби плавно моргал, словно стараясь изобразить невинность. Затем коротко усмехнулся, и долго чмокнул его в щеку. — Учись хорошо. И пиши мне. — Вали отсыпаться, — бросил Кацуки, постаравшись, чтоб это прозвучало, как можно грубее. Ведь понимал, что если не сделает этого сам, — не отправит его от себя подальше, — будет пытаться остаться с ним дольше и дольше, молясь, чтоб время двигало стрелки медленно или остановило движение совсем. Даби снова тихо смеялся. Щурился и целовал мелко и часто-часто в щёки и в волосы, раскачивая себя и немного его, пока плотно держал его за бока. Когда он, наконец, от него отлип и, бормоча себе что-то невнятное, отошёл вперёд, Кацуки обнаружил вид сзади его некогда чисто белой футболки, — она вся была в россыпях маленьких чёрных дырочек, будто кто-то натыкал в него раскалённой иглой, в местах, где он долго его держал. Незаметно для него самого, на губах у него проявилась улыбка.

***

Кацуки нравилось в общежитии в шесть утра. Никто из его одноклассников ещё не проснулся или они все сидели по своим комнатам. Было тихо. Бледный утренний свет проникал с огромных окон в коридоры и холлы, расползаясь дальше по всем поверхностям, доставая до самых дальних углов и их освещая. Конечно, он понимал, что вся эта тишина, любование высокими ровными стенами и покрытыми лёгким тонким слоем пыли поверхностями у него скоро с ушей и из глаз полезет, ведь ему предстояло провести, — проторчать здесь безвылазно, — ещё два дня, включая сегодняшний. Хоть никто теперь не мешал ему пробираться развеяться во внешний мир по ночам. Он не спал, но чувствовал себя бодрым. Да и настроение немного улучшилось. Чего нельзя было сказать о состоянии его кожи, — она была совсем бледной с заметно припухшими темнеющими под глазами кругами, покрытыми корками царапинами, белки глаз были сероватыми с тонкой сеткой воспалившихся капилляров. Если б не светлые волосы, он выглядел бы точь-в-точь, как Аизава после его миссий в городе. Лучше стараться не попадаться ему сейчас на глаза. Он осматривал в зеркало свою шею, — жаль, вместо ярких розовых пятнышек от поцелуев, были лишь потемневшие бурые пятна ожогов с просветами в центре жёлтого, водянистого. Они были плоскими и почти что больше не ощущались, но ему определённо нужно было их как-то прикрыть. А он будет ходить здесь в футболке. И додумался же сделать это на таком видном месте, что и не спрячешь?! Оставалось только замазать стойким водонепроницаемым тональным кремом, что не покидал его косметичку уже больше десятка лет. Расправившись со своей точечной маскировкой, он спустился снова на низ. Нехотя, с каким-то старческим протяжным кряхтением стянул с себя свою фиолетовую толстовку, и застыл с нею над стиральной машинкой, словно не желая забрасывать её в барабан. Но она пахла, чересчур сильно пахла, — травой, чужим алкоголем и сигаретами. А ещё Даби. Он обнимал его за эту толстовку. Его пальцы, — крепкие, цепкие пальцы, — большие шершавые ладони касались его под ней, и там гладили. И подымались выше от его поясницы по предательски дрожащим бокам, по спине вверх. А он выгибался под его пальцами. Тихо постанывал, пока Даби с силой тёр большими пальцами ему по рёбрам и что-то шептал или просто дышал на ухо. А потом подымался выше, к его груди, укладывая её в ладонь и сжимая, надавливая вновь большим пальцем ему на сосок, и... Прочь это из головы! На хрен оттуда! Ведь что ему делать, если кто-то увидит его здесь с этой толстовкой в руках и со стояком? После сегодняшней ночи ему будет весьма и весьма непросто сконцентрироваться на чём-то другом. Но нужно остыть. У него будет ещё полно времени днём, когда все уйдут, пусть щеки его пекли, губы стали сухими, будто он температурил. Он вкинул толстовку и прикрыл барабан, но рука так и повисла внизу, желая подняться к паху. Он закусил губу, опустив ещё ниже голову. Глубоко вдохнул и тяжело долго выдохнул, ускользая глазами куда-то подальше в пол. И всё же вытолкнул себя выше. Выставил режим стирки и побрёл заваривать себе чай. Он обосновался на диванчике в холле. Надпил с самого края горячий зелёный чай и вынул с кармана удобных домашних брюк телефон, по привычке пролистывая свежую почту и сообщения. Выходит, тот номер действителен... И пускай, — он и так и так не собирался ему писать! Но отчего-то само это знание его радовало. И он нарочно зарылся в новостные каналы, углубляясь в статьи. Старатель, Старатель, Старатель... По одной его роже на фотках было понятно, как у него с этого подгорало. Ну, оно и понятно: кто бы на его месте радовался, получи он титул, к которому шёл годами, десятилетиями, вот так? В лучшее время, когда всё разваливается и рассыпается. И его теперь все ещё сравнивали со Всемогущим, — конечно же, не в его пользу. Его и до этого то не жаловали. Так что всё это, должно быть, немного давило, но мужик хорош тем, что продолжал работать, причём делал это ещё усерднее и агрессивнее. Вот только этого было мало, — недостаточно, чтобы запугать и сдержать тех и то, что рвалось на свободу с отставки даже не героя "Всесильного" и не Тошинори Яги, а "символа мира". На поле той битвы в Камино теперь поставили ему памятник, в полный рост. Хоть этой битвы и не произошло бы, не будь там Кацуки... Он пролистывал ниже статьи: вчерашние грабежи, угоны машин, торговля запрещёнными препаратами и костюмами, техникой. Он читал о поджогах правительственных центров, комиссий, отделений полиции, о каких-то разборках между злодеями, — а о Лиге злодеев совсем ничего. Как в воду канули. Скучно. Или они попросту ни на что не способны без своего тёмного босса, что сейчас в Тартаре? Ого, а это что, уже есть утренняя статья? Снова, небось, кого-то стукнули по башке дубинкой и отняли шмотки..? "Близко 5 утра в восточной части района Рэйку города Мусутафу был найден сожженным бар, что расположен в здании бывшей ткацкой фабрики "Киошима Скетчерс". Погибли все находившийся на тот момент внутри здания люди. Среди погибших старший офицер полиции Кирика Тетис и герой-лайка Тонма Инаи. Других пострадавших, как и свидетелей произошедшего не обнаружено. Несмотря на то, что высота чистого пламени, судя по уровню копоти под потолками, достигала свыше пятнадцати метров, а огонь был и какое-то время держался на отметке не меньше 2000 градусов по Цельсию, здание уцелело, частично расплавилась кованая круговая лестница. Несколько дней назад в пригороде префектуры Канагава было совершено подобное преступление, пострадавшие были мелкими дебоширами и преступниками. Найденные останки их тел не подлежат опознанию. Полиция утверждает, их было четверо... "