#summertime_sadness

Юнхо никогда не видел своё отражение. Свою внешность он знал по фотографиям, и, пока все вокруг с помощью зеркал подбирали себе одежду, наносили косметику или просто изучали себя, Юнхо видел какие-то иные миры. Там, за гранью, тоже сновали люди, высились здания или кто-то пристально разглядывал себя — не видя Юнхо и ту реальность, в которой жил он. Со временем юноша смирился с этим чрезвычайно интересным, но совершенно бесполезным даром — воспринимать зеркала как порталы; он не мог пройти через них, не слышал звуков и не чувствовал температуру — мог только смотреть, наблюдать. И он наблюдал. В том мире разворачивалась альтернативная история: технологии существенно отставали, зато процветали механизмы невообразимых форм и размеров и всевозможного назначения; газеты, вывески и объявления были на устаревшей форме корейского, отчего прочесть удавалось далеко не всё; люди одевались по моде прошлого столетия, порой части их тел заменяли протезы удивительной красоты, а улицы были кошмарно грязными, узкими и кривыми; а ещё Юнхо замечал мужчин в металлических масках с пугающими лицами на них и знаками отличия на одежде — представители то ли власти, то ли религии, то ли всего вместе. Среди ровесников он прослыл мечтателем, не от мира сего (что в некотором роде было правдой), а особенно злые языки крутили пальцем у виска, считая его сумасшедшим, ибо не могли объяснить иначе, почему юноша порой так долго и пристально изучал зеркала. Юнхо расстраивался, обижался, пытался доказать что-либо — но с возрастом бросил попытки и смирился. Переломный момент настал после переезда: событие само по себе яркое, тяжёлое, но дело заключалось не только в смене обстановки. В новой спальне располагалось огромное, во весь рост зеркало; в нём Юнхо видел чью-то жилую комнату с невзрачными шкафами, тусклыми обоями, продавленной кроватью и наполовину сгнившим полом. Положив сумки и чемодан рядом, он подошёл к элементу интерьера, дабы изучить получше открывшееся ему, как за стеклом промелькнул силуэт — Юнхо отпрянул от неожиданности, впрочем, не испугавшись. Он принялся рассматривать фигуру, комнату, стёршийся с обоев рисунок, и неизвестно, сколько времени он провёл за данным занятием, пока не понял вдруг, что парень за стеклом смотрит пристально. На него. На Юнхо. Кровь в жилах обратилась в лёд, конечности онемели, а в грудь словно влили свинец. Юнхо с ужасом, страхом, трепетом — смотрел в глаза, внимательно изучавшие его в ответ. Юноша медленно выпрямился, сделал шаг ближе; Юнхо нервно сглотнул и поднял неуверенно руку в знаке приветствия. В голове роились сотни вопросов, перебивая и сменяя друг друга; парень по ту сторону зеркала вздрогнул, обернулся — видимо, услышал что-то, — подхватил куртку и, бросив на Юнхо нечитаемый взгляд, ретировался из поля зрения. Они вновь встретились поздней ночью: в том мире небо затянули тучи, а здесь через окно светила растущая луна. Юнхо заранее прихватил блокнот и ручку и поставил рядом с собой ночник в форме динозаврика — подарок от Минги на переезд.

«Ты видишь меня?»

Юноша с трудом прочёл надпись — то ли из-за того, что текст выглядел задом-наперёд для него, то ли из-за реформ языка, — и кивнул. Жестом попросил подождать, чтобы вернуться через несколько минут с рваными клочками бумаги и едва пишущим пером.

«Как твоё имя? Я Юнхо».

Парня звали Хонджуном, и он тоже никогда не видел собственное отражение; он тайком боролся против политической системы и скрывался от инквизиции, что захватила всю власть на полуострове; его семью обвинили в предательстве и сослали в шахты, ему удалось бежать, но он поддерживал связь с родными и делал всё, чтобы отвоевать им свободу. Он оказался очень интересным собеседником; несмотря на выпавшие на его долю испытания, он продолжал улыбаться и шутить — на его фоне Юнхо почувствовал себя... хуже. Он не совершал ничего особенного, ни с кем не боролся и никого не спасал; он смущённо признался в этом, отвечая на вопрос Хонджуна; молчаливый собеседник нахмурился строго и принялся торопливо, неровно строчить.

«У тебя есть дом, семья и друзья. Ты — счастливый человек, и нет нужды винить себя за это».

Они общались до рассвета; Юнхо так и заснул рядом с зеркалом, пока Хонджун писал ему ответ на очередной вопрос, а утром увидел положенную на полу в том мире записку с пожеланием удачи и рисунком улыбающегося солнышка. В следующий раз Хонджун приволок больше бумаги и чернил; он охотно рассказывал о себе и своей родине и с искренним интересом узнавал больше о мире Юнхо, о нём самом. Он признавался, что завидует его спокойному, размеренному быту, а Юнхо в свою очередь начал смотреть на собственную жизнь под иным углом. Он понятия не имел, чем мог поддержать Хонджуна, но, казалось, тому вполне хватало их тихих ночных посиделок.

«Благодаря тебе, я знаю, что не один».

Они пытались прикоснуться друг к другу через стекло или передать что-нибудь, но всё тщетно: зеркало оставалось непроницаемым, разделяя парней сильнее, чем возлюбленных порой разделяет расстояние. Юнхо помнил только слабое, едва ощутимое тепло, что почувствовал, когда они прислонили ладони к одному и тому же месту; Хонджун тогда рассмеялся разнице размеров их рук — Юнхо понял это по его движениям.

«Я хочу услышать твой голос. Хочу прикоснуться к тебе, обнять».

Хонджун улыбался мягко и грустно; обещал найти способ, ведь если они способны видеть друг друга, должно быть что-то ещё, должна быть возможность — и наверняка нашёл бы, но не успел. Ранним вечером Юнхо беспомощно наблюдал, как инквизиторы со страшными масками на лицах врывались в комнату, разбивали зеркало — в поле зрения образовались чёрные пятна; Хонджун сопротивлялся до последнего, нападал, швырял вещи и хлипкую мебель — пока его не схватили, не разбили ему голову и не уволокли оставшееся без сознания тело прочь. Юнхо снова остался наедине с самим собой. Он поднял чернильницу, что купил пару месяцев назад — Хонджун учил его писать пером, — и метнул в зеркальную поверхность; осколки посыпались в ноги, захрустели под ступнями, вонзились в плоть, а некоторые остались висеть, показывая пятнами вмиг опустевшую, унылую каморку Хонджуна. Юнхо поднял один из самых крупных осколков; сжал крепче в руке — горячая кровь обожгла кожу.

«Я найду тебя. Обещаю».

Юнхо никогда не видел своё отражение, но он уверен, что сейчас его взгляд полон безграничной решимости.