#summertime_sadness

Шум ветра в ушах и лиричные песни про любовь; песок вперемешку с пылью в кроссовках и карманах и закатное солнце в спутанных волосах. Юнхо не боится вести машину на высокой скорости, хотя Хонджун до сих пор помнит испуганные глаза младшего и как держал его за руку в качестве немой поддержки, когда тот впервые на перепроданной развалюхе выехал в город — с тех пор минула целая жизнь, так же легко и стремительно, как мелькают вдоль обочины кашляющие выхлопами деревья. Лучи небесного светила вяло ползут по капоту и лобовому стеклу, играют бликами и вынуждают щуриться; Хонджун ничего не видит в телефоне и отбрасывает тот на заднее сиденье — возьмёт в руки через вечность, когда сядет аккумулятор, а Сонхва оставит пяток непринятых. С того момента, как Хонджун встретил Юнхо, телефон ему не нужен — лишь изредка глянуть карту или сфотографировать ночное небо, что всё равно на снимке получится отвратительно, но главное, что сохранится воспоминание. Юнхо выглядит довольным, разве что язык не высунул, как пёс; он всё ещё сильно сжимает руль, но не нервно и не напряжённо, а взор устремлён настолько далеко вперёд, что Хонджун и не пытается узнать, что парень там такое видит. Он закрывает глаза, сливаясь с ощущениями вокруг: с бешеным вращением колёс, с шершавой поверхностью асфальта, что может стереть кожу в кровь, а кости — в порошок; с колючими ветвями деревьев, что не успевают махнуть на прощание, с облаками, пастельными разводами, затягивающими полотно над головой. Лесополоса редеет и резко обрывается, забывая вдохнуть; земля ничком падает вниз, простираясь грязным жёлтым на несколько метров вдаль и завершаясь ртутной водой. Хонджун распахивает глаза: солнце захлёбывается, утопая за горизонтом, подгорелой яичницей растекаясь по ребристой глади. Он хочет туда. О чём и даёт знать младшему, хлопая по плечу; тот понимает без слов: сбавляет ход, перестраивается к краю и, замечая лазейку, резко сворачивает на обочину. Машина прыгает и скачет на неровной дороге; твёрдые стебли отросшей за лето травы возмущённо стучат по металлу цвета пролитого вина. Десять минут — и Хонджун стоит босиком на песке, наблюдая, как холодная, жидкая ртуть набегает на берег и лижет его ноги. Он устремляет взгляд к горизонту. Где-то там — его прошлое, его друзья, семья, страхи и надежды, так и не реализовавшиеся. Плавают мусором на задворках памяти. Сейчас тоже страшно: до дрожи в конечностях, до непроизвольных слёз, до приступов паники; но любопытство и интерес сильнее, а светлая любовь к улыбке Юнхо — бесконечна. Хонджун возвращается к машине; Юнхо задумчиво изучает карту: смартфон подсвечивает его черты неоновым синим, а последние потуги солнца — рыжим. Они не знают, куда едут и где находятся: слепо ориентируются по огромным знакам и ночным звёздам, но Хонджун не жалеет ни секунды, что глубокой ночью почти неделю назад собрал жалкие пожитки в рюкзак и пристегнулся на пассажирском сидении, целуя губы Юнхо под масляным светом фонаря. Юнхо — натура страстная, и желания у него спонтанные; к счастью, Хонджуну терять нечего, а потому он соглашается на всё, стараясь лишь, чтобы бесстрашие младшего не превращалось в глупость. Он садится на багажник и прижимается щекой к плечу Юнхо; тот наощупь находит его руку и переплетает пальцы, выключает экран, убирая прекрасно-бесполезный телефон в карман, и оборачивается, влюблённо острые черты лица изучая — так же, как он всегда делает во время их откровенных ночей, будто налюбоваться не может, не верит, что Хонджун существует. Но Хонджун вполне реальный и стонет слышимо-громко, кусает больно и смеётся на ухо щекотно — и Юнхо ничего больше не остаётся, кроме как целовать, целовать, целовать его, увозить всё дальше, к солнцу, теплу, своему сердцу.