#summertime_sadness

Хонджун подходит к Бан Чану — глаза в глаза; обнимает ладонями лицо и прижимается губами ко лбу. Мгновение тонет в тишине — кажется, весь город замер, не решаясь нарушить святость момента. Стоящие кругом молодые люди не шевелятся, наблюдая; Хонджун отстраняется, отступает назад, поправляя потёртые перчатки на руках. Бан Чан смотрит, не мигая; в зрачках утопает сожаление. Хонджун кивает едва заметно: прощает. — Все готовы? — негромко, но чётко осведомляется Феликс; находящиеся в центре круга парни отзываются глухим согласием. — Тогда не буду утомлять никого повторением правил. Пребудет благословение Боэтии с вами, — Феликс склоняет голову и возвращается в круг. Никаких хлопков, вскриков, свистков — юноши не двигаются с места, но каждый присутствующий ощущает кожей, что бой начался. Решающее сражение между бездомными пиратами и уличными псами. Юнхо с напряжением следит, впиваясь пальцами в собственную руку до боли. Он представить не может, что Хонджун сейчас испытывает: они с Бан Чаном вместе выросли, вместе основали банды, коими руководили — до настоящего момента, а теперь Боэтия, их тёмная покровительница, потребовала крови, и не чьей-нибудь, а одного из ею же коронованных принцев. Хонджун долгое время отказывался подчиниться: он не боялся гнева богини, но та пригрозила уничтожить всех, кто дорог её непокорному последователю — и вот они здесь. Большинство из присутствовавших не раз выручали друг друга из передряг, знали друг друга в лицо, а порой даже лучше, ближе — но Боэтии было угодно рассорить собственных детей, посеяв семена кровавого раздора меж их племенами. Хонджун поклялся до последнего вздоха защищать своих — и Юнхо уверен, Бан Чан тоже. Хонджун бросается в атаку первым — противник легко уклоняется и совершает выпад, который незамедлительно парируют; нервы натянуты до предела, пыль взметается вверх из-под подошв стёртых кроссовок. Через считанные минуты Хонджун оказывается с разодранной рукой и разбитой губой; у Бан Чана сочится тонкая струйка крови по лбу — он стирает её запястьем, не сводя взгляда с хищного зверя перед ним, что скалится яростно, и лёгким движением достаёт нож — лезвие голодно сверкает в лучах полуденного солнца.

***

Юнхо осторожно спускается по ржавой лестнице, спрыгивая с последних ступеней и следуя за запахом медикаментов, гниения и боли. Сонхва тихо приветствует его; Хонджун не поднимает головы, продолжая изучать собственные ладони, пальцы, руки — окровавленные, стёртые, саднящие. Руки, коими он свернул шею своему лучшему другу детства. Никто не решался нарушить траур лидера — а может, банально боялись подойти к королю, в котором Боэтия разожгла пламя жестокости. Не боялся лишь Сонхва — как один из немногих, кто знал истинную сущность Хонджуна; Юнхо напротив, страшился, но чувствовал себя обязанным оказать поддержку. Он неуверенно садится рядом — Хонджун не реагирует; Юнхо решается накрыть его ладони своей, мягко огладив контуры подушечками пальцев. — Ты подарил нам победу, — сухими губами произносит он; Хонджун поднимает на него глаза. — Подарил нам благословение Богини. — Смерть всегда поражение, — пугающе спокойно отвечает Хонджун, отворачиваясь. — Что собственная, что чужая. — Тогда зачем Боэтии требовать гибели? — хмурится Юнхо. Ни для кого не было секретом, что Хонджун глубоко презирал Боэтию; но он считался с законами города и исправно следовал им. — Чтобы свергнуть меня, — терпеливо поясняет Хонджун; Сонхва возвращается с раствором и тряпкой, продолжая обрабатывать порезы и раны — с переломами он закончил уже давно. — Но я не отдам вас ей, — Хонджун шипит, сжимая руку в кулак. — Эта война не против уличных детей. Это война против зажравшейся дуры, считающей себя богиней, и я пойду до самого конца, чтобы свергнуть её. Чтобы больше никому не пришлось убивать тех, кого они любят. — Ради твоего же блага, уповаю, что она простит тебе дерзость, изречённую твоими устами, — вмешивается Сонхва. — Мне не нужно ничьё прощение, — вскидывается Хонджун, взгляд его пламенеет — Сонхва и Юнхо не сговариваются: последний затыкает лидера лёгким поцелуем в губы, прося успокоиться, а медик беспощадно льёт перекись на покрытый пылью и песком шрам.

***

Как и предсказывал Хонджун, его победа над Бан Чаном не способствует покою и благоденствию — напротив, провоцирует вражду. Дети улиц принимаются воровать добычу, ставить ловушки, устраивать засады и налёты, мстя за убитого — не колеблясь ни секунды, Хонджун приказывает дать отпор и велит убивать без промедления всех чужаков, замеченных на их территории. Всё начинается со сплетен, в которые верится с трудом, но спустя месяц Уёна и Хёнджина действительно ловят на месте; последнего Хонджун пинком спроваживает к его родной стае — пусть Феликс разбирается со своими подчинёнными, — а Уёну предоставляет возможность оправдаться. Уён смотрит хмуро; отвечает резко, что Хонджун переходит все границы, что из-за него развернулась эта война, в которой брат вынужден идти против брата, возлюбленный против любимого. Сан с болью в глазах изучает его внезапно ставшую такой хрупкой фигуру; жмурится — отбивает руку Юнхо и исчезает в недрах полуразрушенного склада. Хонджун выслушивает обвинения молча, пока у того не иссякает запас дыхания, ненависти и слов; подходит ближе — Уён напрягается, ожидая удара, — и, потрепав по спутанным волосам, целует в лоб. Ветер шелестит, взметая строительный мусор в тёмное небо, свистит в щелях, принося с собой удушье, запах дыма и выхлопов. Не говоря ничего, Хонджун разворачивается и следует обратно к себе. Наутро рассветные лучи обводят труп, подвешенный к единственной оставшейся целой стене самого высокого здания на территории пиратов; из груди Уёна торчит арматура с запёкшейся кровью, руки безвольно висят вдоль тела, шею пронзает арбалетный болт — чтобы голова не падала и была видна каждому. Больше никто не пытается строить заговоры против Хонджуна.

***

Сонхва настаивает, чтобы Хонджун поговорил с Богиней, не игнорировал её так долго — ничем хорошим это не кончится. Хонджун отмалчивается, по-детски прячется, убегает на самую границу территории, отказываясь сотрудничать с треклятой ведьмой, разрушившей его мир — его же руками, — пока Сонхва не тащит его, как котёнка, за шкирку к алтарю и не захлопывает дверь. Юнхо приходит навестить лидера, но встречает медика: тот указывает молча в сторону комнаты, предназначенной для общения с Боэтией. Юнхо остаётся ждать; рассматривает пыль у себя под ногами, слушает, как Сонхва чистит инструменты, слышит голоса, доносящиеся снаружи, чувствует биение собственной крови — живой, всё ещё. Скрип ржавых петель рассекает пространство; Юнхо оборачивается — наблюдает, как медленно ступает Хонджун по мутным осколкам и осыпавшейся штукатурке. — Ты говорил с ней? — тихо спрашивает он; Хонджун не отзывается, пока не останавливается рядом — только тогда поднимает взгляд. — Да, — его голос — такой же, осыпавшийся. — Что она сказала? — Требует новую жертву, — Хонджун принимается изучать грязные носки собственных кроссовок. Он хмурится, кусает губы — шрам, расползшийся кляксой по его брови и скуле, изгибается, подобно змее. Юнхо решает осторожно прикоснуться; подушечками пальцев разглаживает смуглую кожу. — Она сказала, кто именно ей нужен? — робко уточняет он. Хонджун закрывает глаза и наклоняет голову, позволяя ладони Юнхо согреть его щёку шершавым теплом, наслаждается лаской, не замечая ничего вокруг. Юнхо с радостью дарит больше: обнимает за шею, целует легко, ненавязчиво, опасливо, но смелеет, получая отклик. Хонджун мягко подаётся назад; в лицо Юнхо смотрит, а затем — заключает его в свои ладони, наклоняя к себе ближе, и прижимается губами ко лбу.