#summertime_sadness

На похороны Хонджун пришёл во всём белом — скорее всего, то был бунт против смерти, проявление отрицания; Чонхо не силён в философии. Он единственный не боялся подойти к Хонджуну: остальные гости предпочитали держаться в отдалении и лить слёзы молча и одиноко. Хонджун не плакал. Он был хмур, задумчив, но не печален — будто планировал прокатиться на велосипеде к озеру, а начался внезапно дождь с грозой. Он подошёл к гробу последним. Все присутствовавшие замерли: в испуге, растерянности, не зная, чего ожидать. Хонджун положил ладонь на мягкую холодную щёку; не постеснялся прижаться к побледневшим губам в долгом поцелуе — не прощальном. «Ты сегодня невероятно прекрасен», — с лёгкой улыбкой произнёс он, заботливо поправив чёлку усопшему; словно это день их свадьбы, а не похороны. Никто не подошёл к Хонджуну выразить соболезнования: друзья и знакомые вполголоса обсуждали скоропостижную гибель солнечного юноши и косились недоверчиво в сторону его избранника. «Ему все говорили, его любовь его же и погубит, — доносилось до Чонхо, что стоял возле плеча учителя. — И взбрело Юнхо в голову связаться с чёрным магом... Что он в нём нашёл?» Вопрос хороший. Хонджуна терпеть сложно: учитель он отнюдь не ласковый, Чонхо многое успел услышать в свой адрес, но желание овладеть тёмной магией пересиливало обиду и раздражение, и потому он оставался. Что же привлекало в Хонджуне Юнхо — из разряда сложнейших загадок мира; на магию ему было наплевать, его не интересовали ни мрачные ритуалы, ни дурно пахнущие зелья, ни вызванные с того света духи, ни затерянные в тёмном лесу алтари. Кажется, он любил Хонджуна всем своим смелым и бескорыстным сердцем, его самого, а не силу, коей были бы не прочь овладеть многие волшебники совершенно разного толка. Чонхо усмехнулся коротко, вспомнив странное свидание влюблённых, что проходило на кладбище: вопреки ожиданиям, Хонджун умудрился создать даже романтичную атмосферу, а Юнхо ничуть не смущали печальные надгробия и тяжёлые каменные плиты. Нет, Чонхо не подглядывал — искал ингредиенты поблизости и нечаянно обратил внимание. Хонджун без остатка отдавал себя любимому делу — и любимому человеку тоже. Последние несколько лет он посвятил изучению вопроса бессмертия, с вполне понятной целью. Насколько было известно Чонхо, молодому магу удалось существенно продвинуться в его исследовании — и это объясняло невозмутимость Хонджуна во время похорон. По этой причине он совершенно не удивился, когда через день Хонджун выдал ему поздней ночью вторую лопату и повёл к прекрасно знакомой свежей могиле. Чонхо чувствовал себя странно, в тишине выворачивая влажную землю, а стук железа о крышку гроба заставил его содрогнуться. Нести окоченевшее тело до покосившейся хижины было тяжело, да и запах стоял не самый приятный, хоть Хонджун приложил немало сил, когда готовил тело к погребению. Чонхо подозревал, дело не обошлось одной лишь процедурой бальзамирования — наверняка имели место быть и многочисленные заклинания, и магические растворы. Вокруг стола, в специально оборудованной комнате валялись книги, свитки, трактаты — о возрождении умерших, о возвращении к жизни, о призыве демонов, что могли бы наполнить опустевший сосуд. На полу расчерчены рисунки: хаотичные, симметричные, рунические. Неизвестного происхождения кровь, сушёные травы, огромные паутины для ловли душ, измельчённые кристаллы — всё было подготовлено заранее. Хонджун не терял ни мгновения. Спустя шесть ночей Юнхо открыл глаза. Взгляд его был пустой, бессмысленный; улыбка, кою он обратил к склонившемуся над ним магу, скорее машинальной, нежели искренней. «Добро пожаловать домой», — приветствовал тот, оставляя ласковый поцелуй на холодном лбу. Чонхо не мог побороть в себе ужас при виде данного зрелища. Хонджун вёл себя так, словно всё нормально, как раньше, но Чонхо знал, что это — не тот Юнхо, который гонял по дому несчастных пауков, играл в прятки с духами и танцевал с Хонджуном под заунывную музыку из пыльного патефона в отблесках огня, зажжённого в осыпающемся от старости камине. Этот Юнхо не ел — ибо пищеварительную систему из него извлекли первой, дабы не допустить скорое разложение; этот Юнхо двигался деревянно — ибо мышцы его утратили способность сокращаться и работали лишь благодаря железной воле заклинания; этот Юнхо не уставал, не спал и, пожалуй, самое страшное — не смеялся. От прежнего Юнхо в нём осталась лишь внешность, и та не идеальная: кожа с оттенком синевы, следы гематом и отёков, болезненная худоба. Он обнимал Хонджуна, целовал в ответ или улыбался вяло-вымученно — потому что всё это помнило его тело: мозг его умер первым, а сердце Хонджун вырезал себе на память и хранил отныне в изголовье постели, в кою не страшился ложиться вместе с трупом. Чонхо не выдержал: бежал. В каждом гении есть капля безумия, но в случае его учителя безумие, счёл он, существенно перевесило. Рука умершего Юнхо безразлично обвивала талию Хонджуна в тот момент, когда Чонхо объявил о своём намерении уйти. Хонджун пожал плечами. «Волшебство — это всегда иллюзия, — сказал он, прижимаясь к трупу теснее, и оскалил зубы. — Я дал тебе достаточно знаний, чтобы ты мог воплощать свои желания, а платой станет твоё тело. Беги, пока можешь, — рассмеялся он вслед своему ученику, — но когда конечности твои окаменеют, а кровь остынет, я приду за тобой и закончу эксперимент». То были последние слова, что Чонхо — при жизни — услышал от него.