#summertime_sadness

Хонджун не завидовал, нет; как лучший друг, он искренне радовался за Юнхо, которого не брал ни один недуг. Вероятно, тот доживёт лет эдак до ста, особенно с современной медициной и её практически безграничными возможностями; вот только природа начала создавать новые способы убивать людей — и Хонджуну не повезло оказаться под её безжалостной рукой: с подросткового возраста он пьёт таблетки, чтобы протянуть ещё один день, сделать ещё один вдох. Треклятые цветы; Хонджун ненавидит их. Момент, когда он, беспомощный, сипло кашлял, борясь с удушьем, а глотка выталкивала на язык гладкие мелкие лепестки, выжжен в его памяти навсегда — ханахаки уже была известна как болезнь, но лечить её не умели. Хонджуну пришлось провести больше года в больнице и дважды перенести операцию, но цветы вновь возникали и наполняли измученные лёгкие, намереваясь убить. Выписали юношу, только когда было создано новое лекарство, которое показало удовлетворительный результат на подавляющем числе пациентов: Хонджуну оно помогло, и врачи уверенно заявили, что он будет жить. Хонджун не вникал в принцип работы химических веществ, вполне хватало того, что они замедляли рост растений — но, к несчастью, не останавливали, а значит, смерть от старости ему не грозила: третью операцию его организм не выдержит. Доктора сразу сообщили ему об этом: цветы рано или поздно разрастутся и заполнят грудь. О своём диагнозе Хонджун никому не рассказывал — по многим причинам: и чтобы не относились по-особенному, и чтобы не сочувствовали, а ещё чтобы друзья не печалились — правильнее и лучше, когда чужая смерть настигает внезапно, нежели когда готовишься к ней годами. Хонджун не сетовал на выпавшую ему судьбу, не причитал, почему именно он — принял свою болезнь и научился жить с ней. На самом деле, осознание скоротечности собственной жизни, напротив, помогало ему: он не жалел, что не хватало времени на сон, и всегда старался успеть за сутки как можно больше — нередко в ущерб здоровью, которого и так у него не было. Среди товарищей он прослыл невероятно весёлым, умным и неординарным парнем: Хонджун неизменно поддерживал любые авантюры, соглашался на все предложения и никогда не боялся показаться смешным или странным — и его бесконечно любили и обожали за это. Вот только, вопреки распространённому мнению, эта любовь не способствовала его выздоровлению — лишь тормозила рост цветов и смягчала симптомы. Окончив школу, Хонджун уехал в другой город: не столько для поступления и работы, сколько ради разлуки с матерью — дать ей возможность привыкнуть к его отсутствию, смягчить удар, который непременно нанесёт его смерть. Вдохновлённый его примером, но не зная истинных причин переезда, Юнхо последовал за хёном: они вышли из аэропорта плечом к плечу, держали друг друга за руку в метро, дабы не потерять, и громко спорили, разбираясь по карте, куда им ехать. Первый год Юнхо ни на шаг не отходил от старшего, ориентируясь на него практически во всём; но со временем тоже нашёл работу благодаря пинку со стороны Хонджуна, новых друзей, а потом и парня. Сан Хонджуну нравился, очень; он в нём души не чаял и был искренне счастлив за Юнхо. Иронично то, что Сан подрабатывал в цветочном магазине: они как-то навещали его на смене, и Юнхо невероятно понравились бутоны, что целиком состояли из мелких лепестков — Хонджун ощутил резкий приступ головокружения и слабости, узнав их. Так и протекала жизнь, неумолимо приближаясь к своему скорому концу; утром — ингаляции и занятия, днём — таблетки, работа и курсы, вечером — встречи с друзьями и посещение разных мест, ночью — вновь ингаляции, домашние задания и жалкие попытки сбежать от реальности. По правде говоря, Хонджун не мог спать: из-за мыслей, сбитого графика, сотен дел, которые нужно было успеть; он изредка отключался от переутомления, дремал беспокойно три-четыре часа, а затем вновь подскакивал и бежал навстречу смерти. — Тебе нужно больше отдыхать, хён, — беспокоился Юнхо. — Это важно. — В гробу отдохну, — беззлобно отвечал Хонджун, запивая успевшие надоесть до неконтролируемой тошноты таблетки. У него нет времени на отдых. Это была затяжная война с легко предсказуемым концом: чем сильнее Хонджуна одолевал недуг, с тем большим упрямством он перечил судьбе, отказываясь прислушиваться к её советам. После первого курса, под конец коего, собственно, Юнхо и начал встречаться с Саном, болезнь прогрессировала не по месяцам, а по дням и часам, и Хонджун практически перестал спать, литрами хлестая такие вредные для здоровья энергетики и кофеином сбивая с ритма несчастное сердце. Юнхо отбирал жестяные банки, ругаясь кошмарно, покупал старшему какао, отчего тот проваливался в сон и нередко дремал во время лекций на плече друга, передавал контейнеры с едой от Сана и с тревогой в глаза заглядывал. — Мне совсем не нравится твой кашель, — напряжённо заметил Юнхо, когда Хонджун в очередной раз задыхался, подавляя приступ — чтобы ни один дрянной лепесток не вырвался наружу. — Он явно стал хуже, да и лекарств ты начал пить больше. Это вообще излечимо? Или это на всю жизнь? Хонджун судорожно отмахнулся, сипло и со свистом вдыхая; Юнхо крепче стиснул лямку его сумки, что держал в руках, дабы не мешала старшему; не зная, чем помочь, бутылку воды протянул, когда увидел, что тот справился с агонией. — Всё нормально, — прохрипел Хонджун, отпивая с радостью из предложенного источника. — Это пройдёт. «С моей смертью», — додумал он; Юнхо нахмурился, но спорить не стал, уважая чужую тайну. Он подозревал, давно, с тех пор, как прочёл надпись на упаковке таблеток, кою Хонджун вскрывал во время обеда — обычно тот убирал лекарства в специальные боксы, предпочитая не светить названия, а тут, видимо, не успел с утра; Юнхо не смог точно запомнить трудновыговариваемое слово, но, пытаясь найти в интернете хоть что-то похожее, вычитал о ханахаки и её симптомах — звучало знакомо. Он хотел спросить, очень хотел; а ещё он хотел верить Хонджуну, верить, что хён его не обманывает, что с ним правда всё в порядке, что всё это от недосыпа и перегрузок, и потому он лишь продолжал робко напоминать, чтобы тот о себе заботился, и надеялся, что однажды тот поправится и обо всём расскажет сам, когда сочтёт нужным. Сан же, в свою очередь, догадался обо всём сразу, безо всяких названий; в его взгляде Хонджун читал сочувствие: оба они понимали, что правда не решит проблему, только усугубит, и продолжали обманывать Юнхо — до поры до времени. Очередной сильный приступ накрыл совсем не вовремя: когда Хонджун, Сан и Юнхо проводили время вместе, играя в приставку, общаясь и шумя после полуночи. Сан тотчас поставил рядом стакан воды и помчался за аптечкой; Юнхо наблюдал беспомощно, за плечо придерживая, как Хонджун загибался, бледнел, силясь вдохнуть и пряча лицо; на ладонях опять кровь и — листья. Лепестки. Стоило их выхаркать — и дышать стало легче, хотя и больно безумно; Хонджун сжал кулак, стремясь скрыть цветки, но Юнхо успел разглядеть — леденея от ужаса, цепко схватил за запястье и вынудил раскрыть пальцы. Сан неслышно опустился на диван с бесполезной аптечкой; Хонджун прикусил губу, смакуя грязный металлический вкус на языке, вяло пытаясь вырваться. — Ханахаки, — севшим голосом озвучил Юнхо: как он и боялся. Пальцы стиснули хрупкое запястье сильнее. — Кто? Кто вынуждает тебя так страдать? — интонации скакали неровно. — Я не страдаю, — слабо возразил Хонджун, отказываясь смотреть в глаза; его руки кошмарно дрожали. — Это просто заболевание. Ничего особенного. Юнхо выпустил его запястье — только для того, чтобы схватить друга за плечи и встряхнуть, будто это могло выбить дурь из его светлой головы. — Ты можешь умереть, — в горле застряли слёзы. — Кто? Кто должен полюбить тебя? Скажи, кто это, мы на всё готовы, чтобы сделать вас счастливыми. Верно, Сан? — он на мгновение поднял на того взгляд, не замечая его смятения. Кашлянув ещё раз для верности, Хонджун осторожно отодвинулся. — Всё нормально, меня любят, — заверил он, вытирая с подбородка пятна крови. — Правда. Это моё решение, а не того человека. — Зачем обрекать себя на смерть? — Юнхо то ли зол, то ли разочарован — ни одна из этих эмоций не приятна Хонджуну. — Ради чего? Всё ещё поправимо, пока мы живы, всё можно исправить, — прошептал он, вновь оборачиваясь. — Сан, что это за растение? Может, мы найдём, кому оно нравится? Сан не разрывал зрительный контакт, но не произносил ни слова; в повисшей тишине противно-весело пела мелодия поставленной на паузу игры. — Почему ты молчишь? — напрягся Юнхо; Хонджун абстрагировался тем, что методично размазывал алые капли по рукаву свитера, куда те попали нечаянно. — Почему ты… На полуслове он споткнулся, краем глаза заметив горшок на подоконнике. Посмотрел пристально на бутоны, а затем — на торчащие из неплотно сжатого кулака Хонджуна лепестки. Одинаковые. — Твои... любимые? — уточнил он, чувствуя, как во рту пересыхает; Сан позволил себе кривую усмешку. — Твои любимые, — поправил он. — Я полюбил их, потому что они нравились тебе. Ты подарил мне их на нашем первом свидании, и мы вместе посадили их дома, когда решили жить вдвоём. Неловкое молчание нарушил шелест одежды — то Хонджун поднялся с пола и, скромно покашливая, самоликвидировался в ванную: умыться, очистить кровь, дать друзьям возможность смириться с жестокой реальностью. Всё получилось неправильно, не так; хотя разве для подобных новостей бывают «правильные» моменты? Он страшился выйти; прислонившись виском к косяку двери, не решаясь повернуть ручку, слушал, как парни тихо переговаривались, слышал, как дрожал у Юнхо голос — зажмурившись, Хонджун легко стукнулся лбом о кафель, без энтузиазма наказывая себя: он должен был уйти, сразу, как тот начал встречаться с Саном, должен был предать их с Юнхо дружбу, чтобы не причинять боль, не взваливать на него столь огромную вину. Юнхо не виноват ни в чём, но Хонджун знает: он будет себя винить. Стараясь издавать как можно меньше шума, он тихо покинул ванную; не включая свет в коридоре, сунул под мышку куртку, обулся наспех, повернул ключ в замке — и, аккуратно прикрыв входную дверь, поспешил скрыться на лестничной площадке, перескакивая через ступени, выбегая на пустую улицу. Темнота и таившееся в ней зло не пугали его: когда смерть дышит тебе в спину, чувство страха превращается в бесполезный атавизм. Следующий приступ настиг довольно скоро, через день, и — наконец, оказался последним. Умирать было невыносимо больно, а ощущения, сопровождавшие Хонджуна, когда он рефлекторно пытался вдохнуть и не мог, провоцировали судороги; но в остальном он оставался спокоен, ибо был уверен, что поступил правильно. Он силился улыбнуться: его короткая жизнь была счастливой, ведь ему было кого терять. Хуже всего уходить, будучи никому не нужным, хотя и легче. Юнхо плакал долго: он перестал есть, пить, с трудом засыпал, а просыпался уже в слезах и с жуткими красными кругами вокруг глаз. Сан не выпускал его из объятий, сцеловывал слёзы с его впавших щёк, периодически тоже принимаясь всхлипывать: Хонджун был — есть — дорог им обоим. Юнхо беспомощно прятал лицо у него на плече во время похорон; в одной руке Сан крепко сжимал его ладонь, а во второй — письмо, оставленное Хонджуном в последние минуты жизни. Письмо было коротким, а почерк — едва различимым: буквы, начертанные ослабшими, дрожащими пальцами, плыли, тряслись и обрывались. «Я принял решение сам, избавив тебя от выбора, который ты всё равно не смог бы сделать. Так было лучше для тебя. Спасибо. Люблю, вас обоих».