Без тебя. Прости меня

      now... Толпа народа, и все заявились сюда с лакомой целью: упиться в хлам. У всех этих людей была, так или иначе, своя мрачноватая жизнь, свои потрёпанные устои, проигранные баттлы и предавшие их люди, за которых они по-прежнему цеплялись, увековечивая на долгие сроки и возвышая в немыслимые масштабы свою никчёмность, приходя на подобные мероприятия, а не приходя, допустим, на каток. Чтобы освежить голову и провести время с пользой. Даня же пришёл сюда... да, наверное, тоже с этой целью. С одной стороны, бухать он не собирался: раньше, ещё незадолго до упомянутых событий, он в принципе это не приветствовал. Он посчитал, что, исходя из воззрений здравого смысла, это должен быть первый за плачевные сроки его трезвый, как никогда, вечер, хоть и мало что этому способствовало. Возможно и очень даже вероятно, что вечер будет не на сто процентов трезвым. Но он точно уверен: он не за этим сюда пришёл. Зачем — он пока не знает. Можно было бы и переложить ответственность на алкоголь, так же было удобно делать. Но перед решающим шагом в пропасть, перед окончательным попаданием в кабалу, непростительно было бы действительно что-нибудь здоровое не попробовать. А потом всё вернётся на круги своя. Но этот парень, однако, столь легко не сдаётся. Выпутавшись в своей жизни из наркотической зависимости, он больше не признавал подобные виды быстродействующего кайфа. И ненавязчиво убеждал в этом своё окружение. Но Женя и его личная слабость вскоре неутешительно всё изменила. Но, полно, хватит винить во всём женщину. Виновата только его слабость, так-то. Но своим приходом в ночной клуб, где люди в принципе не могли ратовать за ЗОЖ, ибо жаждали прихода сюда и своего долгожданного, снимающего паралич утопленнических мыслей, опьянения, он априори не мог проповедовать подобную здравую позицию, и пришёл сюда, не будем скрывать, хоть и не за дозой спиртного, но за тем, что остальные получали из этого скопища нетрезвенников: забытие. За разговорами, которые не стоили морали, за привязанностью к атмосфере, которая угнетала, несмотря на вполне весёлое движение отдыхающих за бодрящей музыкой и бодрящей стопкой. Всё было как-то слишком просто здесь, и это, не будем кривить душой, очень притягивало: прицелы камер, которые на его долю (собственноручно выбранную долю!) не были открытием; каверзные вопросы, самое время ответить (или промолчать) на которые в этой компании, где вряд ли кто-то досконально сумеет добраться глубже, чем до стирки грязного белья — в компании, которая не умеет копать: умеет только нездорово интересоваться, но они не вытащат того, что могли бы, если бы были грамотными психологам. А значит, всё безопасно. И потом: ежели сюда ему суждено было привалить и здесь очутиться, то, быть может, только здесь он выдаст правильные, потому что неожиданные и раскованные ответы, которые до этого не мог созидать, погружаясь в слишком натянутую среду общения с самим собой. Себе было страшно говорить: тебе ещё с собой жить. Чужим людям — да. Даня даже не учитывал, что шоу выйдет в интернет. Его глубоко затмили его мучения. Он готов соглашаться на такое дно, на такую «непотребщину». Вот только зачем он втянул за собой Женю, было вообще не понятно. *** Женя была вымотана и загружена. Нервы исходили на предел. Она работала, работала, ещё раз работала. Тянула на себе себя, но и это не было самым страшным. Она влюбилась. Причём, не самым здоровым для себя образом. Обычно её отношения начинались с осмысления, с расставления приоритетов, с оценки собственных возможностей в потенциальном союзе и только потом — с разговора с возлюбленным человеком. Схема была прозрачная, но опасная. Глубина созерцаемых мыслей могла пересилить Марианскую впадину и стать настоящим углублением в мир, который не существует, но в котором она преуспешно оказалась, примеряя на себя предполагаемого партнёра и рассуждая, сможет ли она с ним построить жизнь. Да что там жизнь. Хоть пару месяцев натянутых (почему-то использовала это слово она) отношений. Таким образом, в большинстве своём неутешительные выводы оборачивались неутешительной депрессией, а любовь, на минуточку, никуда не уходила. Женя умела ревновать. Да, это чувство в ней было велико и достаточно мощно, чтобы убить намерения и искренние помыслы человека своим неистовым контролем. Сама она не умела вызывать ревновать по заказу, да и само собой это почти не происходило. Она не умела играть на чувствах, но в этот раз что-то опредёленно пошло по-другому. Месяцы напряжённых, выжимающих все силы и требующих бо́льших и бо́льших усилий тренировок. Нервы натянуты как прочные канаты, но вдруг решают порваться. Вечеринка — так вечеринка. Не умерла же за десятки других вечеринок, которые преследовали её на этом этапе жизни. То подружки, слава тебе, Господи, и спасибо им, тянули за пазуху, дабы развлечь и прогнать страдания, что пятьдесят на пятьдесят получалось; то рабочие корпоративы, записи, связанные с Новым годом, да и не только. Только Даня здесь был снова ни к чему. Глядя на него, пить хотелось только больше. Но она же выдержит. Если бы не его рассылка, она бы вообще не узнала про это место и это шоу для знаменитостей. По крайней мере, из знаменитостей там будут она, Милохин. И Антуанчик. Даня знал, кто куда идёт, почти следил за этим Антуаном в его дворе с тех пор, как тот (снимая кальку Даниных паршивых мыслей) «облапал его девушку». Бывшую или потенциальную. Хотя, будем реалистами. Ничего им уже не светит. Даня кривил рожу, именно рожу, что была ужасающе безобразна, при упоминании этого имени около него и его Евгении. Вообще в контексте Земли, планеты. Поэтому, пусть опередить все свои знакомства и предотвратить появление на своего рода мероприятии мерзопакостного типа, что провожает (провожал пару раз) его Евгению Медведеву домой, дарит ей какие-то «пошлые веники» и «позволяет рукам бродить по телу, что никак не в его собственности», — не получилось, он хотел сделать так, чтобы не шла Женя. Но сообщение уже было скинуто с легкомысленной фразочкой вдобавок «Хочешь повеселиться?», которая имела равнодушную интонацию в его голове и в её при прочтении подпунктом указывающей ссылки. Их общение свелось к мессенджеру. И это была первая массивная попытка обронить пару слов в адрес своей каменной леди-обиды. Не сказать, что он преуменьшал свою вину, нет, вы же видели в тексте выше. Но раз в пару недель, да даже в неделю, подобное скидывание своих проблем на невиновного было тоже отрадой. Хочет-хочет. Ты довёл её, парень, поплатись. Была бы бабушка Жени жива, она бы ему накостыляла, не дав внучку в обиду. Мама тоже не осталась бы равнодушной. Если бы не отсутствие её в городе и внушающие позитив SMS-ки Жени, в которые очень верилось. Жизнь — жестокая, странная, дикая и несправедливая штука. Но приближавшийся Новый год хотя бы на четверть повышал концентрацию чего-то классно-наивного в воздухе. Женя часто жалела, что ей уже было не пять лет, и этот праздник утратил всю свою былую значимость. И грустная мина, удручённое страданием тело, трясущиеся руки превращали его в пытку праздничным окружением, в которое вообще не верилось. *** Даня ввалился в клуб развязной, даже агрессивной походкой, сразу определяя в своей голове два противоречащих друг другу желания: найти одну девушку в толпе и оставить эти попытки преследования, которые, наверняка, со стороны так и выглядели. Пожав руку всем, кому нужно было пожать, в частности — одному дружбану, которого крайне был рад здесь видеть и которого днями раньше позвал на эту вечеринку с собой, дабы было не так одиноко (тот, в свою очередь, остался здесь дожидаться свидания с приглашённой по удачному стечению обстоятельств девушкой за одним из столиков), Даня продвинулся в центр событий и уже было начал шуршать глазами по сторонам, дабы найти организаторов, операторов, ведущего и прочую нечисть YouTube'а, — как они сами попали на него. Вернее сказать, встретили. Провели в вип-ложу, посадили, рассказали правила, познакомили с остальными участниками команды (как выяснилось, их было две: вторая размещалась на первом этаже, Даню провели на второй), пока камеры настраивали на самую что ни на есть серьёзную работу. Даня очень нервничал, что Женя была не в его круге, а где-то балконом ниже, да и Антуан, похоже, с ней. Неприятно, но терпимо. В конце концов, он не болтать сюда пришёл. Нет, он планировал, но не с ней. Хочется надеяться (хоть и надеется с трудом) на следующее: Антуан так или иначе ненароком подсмотрит за Женей. Он доверял только себе, да и то — с горем пополам, а этому чудищу и вовсе доверять было неприемлемо. Бухая вечеринка началась. Людям задавали такие вопросы, отвечать на которые правильно практически не удавалось, но в этом и была уловка: чем больше ты даёшь неправильных ответов (то есть, с каждым неправильным ответом) — тем больше ты пьёшь. Рюмка за рюмкой того, что ты заказал (не на свои деньги, за счёт этих личностей, разумеется), смирение со своим положением, нетрезвость на лицо. С людьми в твоей команде совершенно не хотелось находить общий язык, даже соприкасаться в каких-то темах мимоходом. Что самое удивительное, Даня не был в числе набуханных. Отвечать на вопросы ему удавалось безупречно, и он ещё не отпил ни глотка. Только чуть жадно и ревностно смотрел на рюмки, которые сей же час опрокидывали в рот его так называемые партнёры по дурдому. В остальном же был горд и вполне удовлетворён, что даже странно, всем, что происходит и царит вокруг, но главное — что царит в нём. А в нём возникало какое-то неукоснительное спокойствие. Его забавляли пьяные люди вокруг, дебильные вопросы ведущего, которые он щёлкал, как семечки, и расслабление, которое он получил, не прибегая к алкоголю. Что ознаменовалось важным открытием для него, для того, кто теперь при любом поводе (а повод был всегда, по большому счёту) тянулся к бутылке. Вопросы были рассчитаны не на правильные ответы, которые узаконены где-либо, подобно вопросам в любых викторинах, а на честные ответы самому себе. Просекая фишку с популярностью нашумевшего детектора, креативные продюсеры, не сподобившиеся придумать ничего своего креативного, просто взяли понравившийся зрителям формат, когда кого-то пытают его же мыслями, в которых нужно правильно разобраться, чтобы не солгать детектору — иначе человек выпивает манящую на столе кислую бледную жидкость: ви́ски, дамы и господа. Но кто-то пил и шампанское, и вино: кого от чего меньше «штырило» — тот то и пил. Звучит просто. Но диваны уже ходили ходуном. Кто-то совсем сошёл с ума от выпитого; кто-то звал на помощь бывшего, и неважно, что его тут не было, да и вы, в общем-то, расстались; кто-то курил, отчего вип-ложа наполнялась тухлым скопищем перегара разного: того, коим веяло от спиртного, и того, что выползал дымом из сигаретки. Даня вздохнул и решил прогуляться на первый этаж. Пока люди, создавшие эту дичь, проводили оценку отснятого материала и что-то меняли, подготавливали. Спустившись вниз по извилистой лестнице, он не сразу нашёл вторую группу, ибо они располагались в самом незаметном углу клуба; остальные простые смертные, которые просто пришли, душой не внимая, какое шоу тут снимают, окружали танцпол, где трудился на благо общества диджей, так же пили у бара и просто валились на Даню мощной гурьбой. Привычная атмосфера, однако. Даня был первый раз в этом месте. Но что-то ему нетипично подсказывало о чём-то нехорошем, дарило ноющее предчувствие, что засело в грудной клетке. — Привет. — почесал он голову, заходя в вип-ложу на первом этаже и обращаясь к сидящей к краю Евгении. *** Всё, наконец-то, заканчивалось. Даня решил попробовать один коктейль, который мельком разглядел в меню бара, когда пристроился с кем-то рядом, наблюдая за фееричным жонглированием бокалами от бармена. Женя не захотела его видеть, что и понятно. Она, в отличие от него, была заметно лихая, из чего следовал вывод, что она прикладывалась к винишку, и не раз за все четыре (с лишним) часа. Плюнув на всё, он, забирая свой коктейль и уже жалея, что сделал заказ, потому как в горло ничего не лезет, идёт в зону отдыха для наших звёзд YouTube'а. Что бы между ними ни было, он знает, что его сегодня, вплоть до сейчас и прямо в эту минуту, что-то насмерть мучает. Он знает, что как бы она ни была против, он проследит за её состоянием и самочувствием. Ещё лучше — увезёт домой, хоть она и будет однозначно отпираться, он возьмёт своё. — Жень, ты чё, бухая? — спросил неприятный парень тоном, который был чем-то между насмешкой, сочувствием и уважением. Набухаться на их передаче и было главной целью, скорее, критерием, по которому меряли, удалось мероприятие или нет. Поэтому удивления в его продавшейся хайпу (то есть, этому шоу) душонке можно было не искать, но при виде на грани коматозного и уже абсолютно невменяемого состояния Евгении, которая до этого себе не позволяла выпить больше двух бокалов по жизни, стало реально и интересно, и смешно, и горделиво. Но переживать он и не думал. Даня, который уже всем сердцем пожалел, что именно сюда судьба не отговорила его идти, да ещё и так злосчастно притянула за собой Женю, практически потерял способности дальше контактировать со Вселенной и дар речи, когда, бросив взгляд на Женю, возвращался в приват-зону (кабинки за ширмой, оборудованные как столики с диванчиками для комфортного времяпрепровождения гостей). — Ты чё, ты чё, ты чё... — в порыве нахлынувшей паники затормозил и врубил одну и ту же пластинку не на шутку встревоженный Даня, практически выбрасывая коктейль, с которым вернулся, на стол. И, дотягиваясь руками до Женечки, максимально осторожно, но слегка нервно (оно и понятно) похлопал несчастную девушку по щекам, заглядывая в её глаза, ища там здравый смысл и неприкосновенность этого мира к её ангельскому стану. Но уже поздно, Даня. — Она чё, она реально набуханная? Без тени стёба и коварной усмешки, без тени отстранённости, которую на контрасте проявлял Антуан, он смотрел напуганными глазами, отзеркаливающими всю гадость мира, на парня, выуживая из него информацию. Он был зол и растерян. Женя посапывала на подушке, которая заботливо лежала на диване цвета чёрной ночи и, насколько хватало её сил, приобнимала её, шепча или бормоча что-то себе под нос. Видимо, то, что всё это время вертелось у неё в голове, и, более того — так окончательно заколебало её, и то, что заставило её напиться. Вернее, так «нахлестаться», — что было более приближенно к реальности. — Б**, ты труп, сволочь! — не стесняясь выражений, что он и не привык делать, и своей антипатии к этому существу наподобие человека, на Антуана, который своими руками проворачивает грязный контент на том, чтобы напоить людей, Даня, слегка растормошив пьяную Медведеву и погладив её для чего-то по голове и поправив волосы за ушком, не слушая её бормотания среди громкой музыки клуба, без всякого более сомнения подхватил её на руки и увёл из сборища придурков и имбицилов. Ну, как увёл... Увести куда-то её сейчас было не в состоянии, поэтому утащил. Просачиваясь сквозь толпы отчуждённых музыкой и алкоголем тусящих людей, что дрыгались и «колбасились», отстреливая в ту или иную часть Дани, когда он нёс девушку через это мракобесие, он искал нужную фигуру. На счастье, искать не пришлось: товарищ сидел там же, где его оставили в начале вечера. Непонятно, дождался он здесь свидания с девушкой или нет, или всё так же коротал время в не таком уж и удручённом, судя по его приободрённому виду, одиночестве. — Чувак! — заорал Даня, перекрикивая хит Моргенштерна и отрывающуюся под него не благодарную публику. Что, безусловно, было сделать нелегко. — Ты трезвый, это охер*нно! — он выпустил пар изо рта. Женя на его руках была не особо растормошенная, но, казалось, приходила в себя, уже не просто вяло существуя с чуть приоткрытыми глазами, а более живо реагируя на происходящее кругом. — А... — не успел спросить друг, глядя на спутницу Милохина не менее взволнованно. — Чувак, такси! — оборвал тот. — И вещи наши, умоляю! Я не погребу через эту тучу людей с... — его взгляд снова пристально задержался на Женечке. Она была уже не безнадёжно слаба, как ему виделось пару минут назад. Да, алкоголь не щадил, время перевалило за полночь давно: девушка просто была, что не удивительно, обессиленна этой ночью. Но всё равно это не прибавляло Дане так много спокойствия, которого он сейчас и не хотел. Он хотел другого. — Не вопрос. — не испытывая терпение друга, черноволосый рванул, попутно открывая приложение в телефоне с вызовом такси, за гардеробом обоих ребят. Женя была ничтожно слаба, слаба перед самой собой. Она так хотела напиться, напоить саму себя, чтоб её напоили, в конце концов... Что переборщила до отвращения к самой себе. На глазах застывали слёзы, которым не суждено быть выплаканными. Язык заплетается на словах, ради которых она затеяла этот непотребный дебош. Разногласия с самой собой порождали негодование, ненависть, ночи без сна... Его парфюм порождал несносное желание, даже сейчас, когда мозг был очень близок к отключке, а руки едва слушались, чтобы обхватить его шею и смиренно лежать в его руках. Её глаза изучали его бегающие туда-сюда искорки в неспокойных зрачках. Она смотрела на них с грустью и сожалением: она отлично понимала, что натворила. Но ещё не до конца понимала, что заставила его так дико волноваться. Скорее, ей было совестно, что она поставила его в такое неудобное положение, вынудила возиться с собой, ибо знала, что ему «придётся», как настоящему джентльмену, заставила бежать с корабля, когда тут только начиналось всё веселье и все были в нём заинтересованы. Жене ещё предстояло на утро подумать о том, какую же вакханалию они отсняли, и что теперь будет попадаться людям сначала в услужливых рекомендациях, а потом — в общем потоке видео с ней, на страницах её биографии. Она решила молчать. Просто молчать, раз уж такая скотина. Причёска наверняка вовсе не эстетично растрепалась, макияж слегка смазался оттого, что она лежала на одной стороне лица там, на диване, борясь с остатками разума. Сейчас она прокручивала эти мысли в голове, как возникающие одномоментно вспышки, что рассеивались так же быстро. Больше всего её интересовали напряжённые, как никогда суровые скулы Дани, его руки, которые её обхватывали. Она могла едва, насколько это было возможно её дрожащим сознанием и сквозь вибрации зовущей музыки и агрессивные толчки танцующих ребят, ощутить, как дрожат руки Даньки, в которых он сейчас созерцал весь свой мир. Отойдя к стенке, где народу было максимально мало, по сравнению с общим положением дел, парень остановился ждать товарища и его сообщения о том, что такси подъехало. Становилось, понятное дело, тяжеловато держать Женю. Но Даня делал вид, что не замечает этого. Боясь нарушить тревожный покой этой куколки, он с болью и смятением смотрел в её глаза. Она, замечая сквозь пелену опьянения, что он собирается с трудом, ища пристанища своему взору, охватить её более продолжительным взглядом, закрыла глаза, чтобы почувствовать блаженство. Так ей чуть-чуть удавалось ощутить, что она впала в сладкий сон, хоть и для полноты не хватало ещё находиться вне этого дурдома, ну а Данины руки с превеликим наслаждением заменяли ей самую пуховую перину. Блондин наградил её обволакивающей негой своего нежного, до краёв наполненного любовью и страхом, но ощутимым только ему страхом, взглядом фигуру Жени. Её голова чуть откинута назад, плечи в этом состоянии напряжены, она манит своей беззащитностью и красотой. Манит к тому, чтобы сделать её самой счастливой. Даня видит, как его окликают размашистым движением руки ко входу. И уходит из полученной на мгновенье странной сказки. Своя ноша не тянула. Вот и эта невесомая девочка на его руках, его ангелочек, делалась таковой, ничего не делая для этого, но лучше всего остального останавливая время. Зима прокапывала редкими, на счастье, дождевыми каплями вместо нормального снега. Подсветка клуба и гирлянды по внутреннюю сторону окон светились, в такой поздний час сообщая всем, что здесь за место. Поганое место. Даня запомнил этот адрес и больше не будет сюда приезжать, и пиар организует далеко не положительный. Одеваться с Женечкой на руках было неудобно, а оставлять её не в кондиции за каким попало столиком, пока он бы впопыхах напяливал куртейку, было глупым решением. Никого здесь нельзя было назвать уже трезвым и адекватным, кроме, разве что, организаторов, хотя и те прикоснулись к святому, то есть приложились, и кроме его черноволосого товарища и него самого, естественно. Он выпил только грамм шампанского со дна бокала за Женей, когда навестил её в середине вечера, и то — в качестве прикола. Мол, «дай посмотрю, женщина моя, что ты пьёшь» — он так и сказал: «Дай, дай! Попробую, что ты пьёшь», пока компания смеялась над ним. «М-мм, элитная ху***» — м-да, похоже, всё придётся блюрить. Ну что поделать, вы знаете Даню. Я тоже. Итак, вернёмся. Даня, отрывая её от сердца в прямом и в переносном смысле слова, доверил свою статуэточку приятелю. Покоиться на его руках было ей уже не так приятно, хотелось обратно: к молочному парфюму, который напоминал ей какао с пенкой или светлый шоколад. Накидывая на себя в рекордные секунды куртку, без которой теоретически мог бы обойтись, ибо такси уже стояло у дверей клуба, Даня одевал фигуристку, пока черноволосый, что только что держал её, поддерживал неустойчивую девушку рядом с собой, помогая парню просовывать руки Жени в объёмные рукава дутого пуховика. Спрятав копну волос девушки в просторном капюшоне, Даня, поддерживая на ходу дамскую сумку, которая всё это время была с ним, у него на шее (благодаря удобной длинной цепочке), скорейше благодарил друга и уматывал в терпимый, весьма снисходительный к гражданам, декабрьский мороз. Ну как мороз. В +5 градусов. Переступая через ступеньки непрезентабельного, потёртого крылечка, Даня зашустрил к ярко-жёлтой машине, которая припарковалась для них. На выдохе раскрывая дверь и аккуратно погружая (сажая) внутрь Женечку, он, оббежав машину спереди и помахав водителю, приземлился рядом с ней, на заднее сиденье. Руки замёрзли — не от холода, в который он попал на считанные секунды, а от волнения; голова гудела и кипела от страсти прямо сейчас врезать кому-нибудь, прежде всего — себе; а шапка съехала набекрень, приоткрывая одно ухо и белокурые прядки. — Твою мать. — чуть более спокойно, чем всё, что было сказано им до этого, процитировал он, сначала даже не поздоровавшись с таксистом. Просто сейчас вся ситуация была охарактеризована этим выражением: «Твою мать!». — Едем куда? — скорее равнодушно, чем возмущённо, уточнил водитель. — Едем, едем, да... — опять «погнал» парень. — Сейчас поедем. Гостиница тут есть, рядышком... Вот туда едем. Он посмотрел на Женю, которая, не в состоянии быть далеко, упала тот час же ему на плечо. А он ни в коем случае не противился, а только с трепетом погладил её по голове. И поцеловал в затылочек. Нет времени скрывать свои чувства. Нет больше шанса потерять и не допустить к себе. — Пупс, уже не поедем по домам. Щас поедем, тут близко. Ей было плохо. Она была так одурманена его ароматом, что, чем чёрт не шутит, скорее всего, ради этой близости она наполнила свои внутренности алкоголем: чтобы прекратить бояться, это было выше её сил. Она невнятно слышала, как он обратился к ней, хотя понимала, что он говорит скорее с собой, ибо догадывается, что она не станет давать ему ответы; что он назвал её «пупс». И опять стало дико холодно, дико туманно перед глазами, дико скованно, что не пошевелиться. Она ощутила заметное облегчение с минуту, когда её отпустили и погрузили, как какую-то обуздавшую ношу, на кресло автомобиля. И, пока она сама опять не потянулась к нему, на его плечо, от недостатка сил контролировать своё тело самой, ей было хорошо. Не хорошо, но отрадно. Сейчас она была более счастлива, находя своё место на Земле бок о бок с этим дорогим её сердцу мальчуганом. Но снова хотелось плакать. *** Женя поплотнее зажалась в тёплый пуховик, корчась от неудобства нахождения в своём теле, которое было так пренебрежительно отвергнуто желанием «ужраться». Даня обнимал её за плечо, греясь об неё и грея её. Они отдавали и получали тепло взаимно. — Зачем ты так, девочка... — прошептал паренёк, едва ли не чувствуя, как его предательская слеза заполнила своей солёной пеленой оболчку глаза. Она ничего не могла сказать. По-прежнему не могла. Да и зачем. — Куда мы едем, Дань? — её вялый и подхриповатый голосок проронил это с особенной трагичностью. Это действительно должно было волновать. Всё остальное было слишком... лично, чтобы выяснять. Да и не на такое состояние. — Девочка, ты очнулась. — на выдохе констатировал Даня, сжимая в своей ладони её, будто кукольную, ладошку. Она висела в его руке в полном бездействии и не излучала никаких импульсов. — Как ты, можешь сказать? — Плохо мне. — честно процедила та. — Дань, прости меня. И отвези домой. — её глаза смотрели ровно перед собой и не сдвигались. Не были зрелищными ни пейзажи талой зимы в окнах машины, ни его забота, ни его всклокоченное, хрупкое существо. Была просто бездна, которую она с удовольствием представляла, не дрогая ни краешком губ. — Прости меня, пупс, прости. — в ответ затараторил он. — Ну мы доедем щас, домой далеко... Было крайне странно говорить, когда молчание описывало всё. — Я хочу домой. — не переставала она. — А я хочу, чтоб ты... — он не знал, чем закончить. — Чтоб всё было хорошо. — вырвался он из плена своего страха. — Всё будет хорошо, пупс. Мы приедем сейчас. Мы приедем? — обратился он к водителю. Тот многозначительно кивнул. — Дай руку. — она уже вырвалась, как он снова смял её ладошку в своей, жадно перебирая пальцы девушки с изящным маникюром и просачивающимися жилками. — Я так хочу тебя больше не отпускать. — он зарылся второй рукой в её волосы, целуя нахмуренный затылочек. Свободно, как никогда. Не закрывая глаза дольше, чем на десять секунд, чтобы не выпускать её из виду. Сжавшуюся, как комочек, хрупкую и бесценную. Он закусывал нижнюю губу до крови, с беспокойством и каким-то необъяснимым чувством родства охватывая беглыми зрачками данную машину, данную обстановку, данный аромат — её и обкуренного не так отчётливо, как это бывает, водителя, — стремился к тому, чтобы этот запах и этот вайб въелся ему под кожу, а картинка вставала при воспоминании перед глазами как можно чётче. Он был в плену у этой ночи и у этой девушки. И всё более и более бесцеремонно, избавляясь с каждым поцелуем в макушку от зажатости полёта искренних чувств, со смелостью и уверенностью, которая теперь сделала бы всё для неё (сегодня и всегда), вжимался в её плечо утихомиривающими собственную дрожь бледными пальцами. Всё больше признавал ценность моментов и всё больше тосковал по тому, что ещё не получил, но, был уверен он, чуть недобросовестно не потерял.