Без тебя. Прости меня

— Ну не-ее-еее-е-т. — еле разлепив глаза, заканючила Женя. Обстановка не внушала радости от того, что она проснулась, хотя и номер, судя по всему, гостиничный, был приличным. Уютным даже. Хотя, могла и не проснуться уже, набравшись так вчера. На зло ему. А он, на зло ей, сегодня был в её утре. Неважно, что уже после обеда. Она знала: он где-то здесь. Утро начиналось для него нервно, томно. Как будто ты отпил терпкого виски, и тебе стало хреново. Даня знал, что такое «хреново», что такое хреновый виски, и потому с недавних пор не сосредотачивал себя на алкоголе, за что сегодня был себе благодарен. Потому что его вчерашний перебор явно не был бы к его вкусу. Но перебрал не он. К большому сожалению. Даня поднялся с подушки, не находя себе места в одиноком без её улыбки и её живой активности номере. Он не спал полночи, а то — и всю ночь. Как проснулся — сразу караулил её, чем и до этого занимался, подскакивая с кровати каждые добрых полчаса. Почистил зубы, проклял себя, снова проклял себя, заглянув к ней, совсем ослабшей и по-прежнему спящей, прочесал волосы сквозь пальцы и опёрся о дверной косяк, опуская голову в безнадёжном размышлении. Прокашлявшись, Женя поднялась через силу с пригревшей её подушки. Даня заглянул в комнату осторожно, не тревожа её своим присутствием. Знали бы вы, как Женю истерзали вовсе немиловидные сплетни. Всеобщие обсуждения (будто все помешались!) их личной жизни. Его равнодушие. Лицемерие. Она плохо помнила вчерашний вечер. Точнее, сегодняшнюю ночь. Но ей дико хотелось врезать ему. Просто подойти и врезать. Но тело ломило — будь здоров. Здоровье было бы сейчас как раз кстати. Очень вовремя пришёлся бы элементарный стакан воды на её бедную душу. Что ж, придётся обеспечить себя самой. Перевернувшись на сырой, озябшей постели от зимних сквозивших холодов (она ещё не знает, что это Даня открыл окно, чтобы развеять похмельные следы из воздуха комнаты), Женя беспомощно потёрла лоб, вздохнула, опрокидывая голову вперёд и опирая её на ладони, сожалея обо всём вчерашнем, вскинула её обратно, потрепав и перебрав волосы, и снова вздохнула. М-да, времяпрепровождение явно выдалось не лучшим. А теперь время оглядеться. Номер люкс. По всей видимости, тут есть вторая комната: куда-то вела деревянная дверь, но не на выход, потому что была распахнута. Ещё не хватало, чтобы здесь кто-то был. Хотя, кому тут ещё быть, конечно же. Привстав с кровати, что ей не шибко удалось, учитывая её покачивающееся из стороны в сторону создание, она схватилась рукой за голову и звонко упала на кровать, обхватывая голову обеими руками. В этот самый момент, когда она так тяжело приземлилась, и появился Даня. — Что, что, хорошая моя? — тут же испуганно пролепетал он. Смотреть на то, как этот провинившийся кот латает раны своим кошачьим пристрастием было то ещё удовольствие. Но не ей. Всё, что было в её мечтах — вернуться к привычной жизни. Трезвой, как вы поняли. Подлетев к ней, роняя в сторону своё опустошение, которое в очередной раз настигло его утром, он приподнял её так, чтобы она смогла без потерь присесть на кровати, и пристроился рядышком. Чему она была, следует догадаться, не очень довольна. — Что ты здесь делаешь? — недовольно зыркнула она на него глазами. Её голос с хрипотцой, как будто она приболела, был не столько агрессивен, сколько беспомощен. Сглотнув, она чуть размяла шею, покрутив ей из стороны в сторону, и отвернулась от него, подбирая на себя одеяло, что валялось сзади неё. Она сидела при нём в одной ночной рубашке, которая именуется комбинация, чёрного цвета и с кружевным обрамлением верхней части. Тонкая лямочка изумляюще спала с женского плечика, и Даня покосился на это место, в который раз отмечая, насколько необъяснимо и неисправимо прекрасна её девичья красота. Пальцы моментально сжались в жёсткий кулак, чтобы ненароком не допустить себе поправить — или только больше спустить — несчастную лямку. Девушка повернулась, оценивая его невнятным взглядом. Резко потянув на себя лямку, она поняла, что только глупо ведёт себя. Остановившись непонятно для себя на середине плеча и не отпуская лямочку из заплетавшихся пальцев, она остановила взгляд на Дане. Время замедлилось. — Вот только не трогай меня, пожалуйста. — внезапно попросила она, начиная понимать, что сейчас вполне может последовать логичный разговор о пройденном в клубе. — Принеси воды. Тотчас в её руке оказалась бутылка Бонаквы (BonAqua). Она залпом выпила половину, через пару секунд дотянула остальное. Она не хотела. Не хотела вспоминать. Пока ей было достаточно воспоминаний того, как он, схватив её на руки, тащил по клубу, как в машину посадил. То, что она что-то болтала ему (толком не связное) в пьяном угаре, тоже не было для неё забытым. Но что — так ли важно это знать? Лучшим будет, если они РАЗ И НАВСЕГДА распрощаются (она так решила, это безоговорочно), и она предастся волнам памяти и лечению алкоголизма, неожиданно положившего неутешительное начало, у себя дома: в безопасности от него. От его голубо-зелёных глаз, в которых плескался океан и струилось небо; которые вселяли веру в то, чего не будет. И здесь он уже не был виноват. — Я не хотел, прости, прости, что всё так получилось. — Ты про то, что ты столько времени не интересовался мной? Наплевал на меня. Да, это ты виноват. — не стала спорить она, сразу режа без ножа его горло. — Да. — и он не искал оправданий. Их не было и не будет. Взрывая пальцами растормошенную причёску в пух и прах, он где-то внутри себя завыл. — Дань. Зачем ты со мной возишься? Вопрос был действительно хороший. Зачем? Ему же уже давно как плевать на неё, как она поняла. А тут даже месяцы воздержания не повлияли на то, чтобы воспользоваться ею вчера. Поразительно. Нет, она не была о нём такого мнения. Просто даже она вчера этого хотела. А он что? Али не пил? Молчание. Отрадное молчание. Как «зачем»? Она — в его руках. Была. Он точно видел и знал. Теперь, конечно, он может проваливать. — Я не хотел, прости. — только повторил он. — Мы зря туда пошли. Но и ты зря так напилась. Я не заслуживаю. — сбитым голосом, похоже, что дрожащим, отвечал он. — Да уж, не заслуживаешь... — скрепляя руки между собой и исходя на срыв, к которому всё шло, тихо произнесла Женя. — Не слушай меня. Я всё ещё пьяная. — уже громче продолжила она. — Но я тебя простила, мне кажется. — снова в полутоне. Как так? Неужели из-за того, что поняла: её жизнь была вверена ему, и он с этим справился? — Ты простила меня? — крайне заинтересованно спросил он, перехватывая и пережимая её руку, прижимая к простыне. Зрительный контакт. Боль от прошлого, кричащие незажившие раны, прощение и смирение, которое он, на зло себе, увидел, тут же сомневаясь в этом зрелище, сочувствие и сострадание: даже к тому, кто причинил тебе столько нежеланного горя. Всё это плескалось в её глазах и с трудом перемежалось с отвагой сказать. Да просто отпустить. Не готова она была ещё. — Простила. — честно сказала она голосом, полным слёз, что не вылечишь. И вырвалась из-под его руки, вскочив с кровати. — Ты врёшь. — балансируя скользко между глубочайшим отчаянием и возможностью удержать её здесь, рядом с собой, своей готовностью к разговору, что нужен им был, как та вода Жене по поднятию с кровати, он понимал, что едва не срывается на крик. Она — едва не отдаётся потоку слёз. Что не так и с каких пор стало в их жизни? Слишком глупо разошлись. Слишком глупо посчитали. Распорядились на свою голову. Теперь огребают и выгребают. Но вытянут ли этот воз? — Нет, бл*ть, я не вру! — Медведева психанула. Вот это да. Так психанула, что до мата снизошла. Такое от неё не часто услышишь. Жмыхнуло девочку не по-детски. — Я... — Успокойся. — взял её за руки блондин, притягивая к себе, надеясь, по правде говоря, усадить ту на колени. Она не послушалась. И руки отпустила. Он остался смотреть на неё снизу вверх, сидя на постели, и уже не боясь разгоревшегося пожара. Ей надо высказать. Только так что-то сдвинется с мёртвой точки и будет хорошо. Пусть и в этот момент кажется, что плохо. — Я... я... Я не простила. Или да. Ты... ты... Ты не представляешь, что ты сделал. — смерила его лицом с полом, опустив на землю (на которой он и так уже прилично долго валялся по своей милости), Женя отдала ему на раздумье правду. — Ты — скотина. И я не хочу больше иметь с тобой ничего общего, вот и всё. Разговоры с Евгений Медведевой всегда были короткими. Она не выясняла и не занималась разбирательством долгие часы. Она просто брала вещи со стула, на котором они, на что она сейчас обратила внимание, были идеально развешаны, начинала одеваться и была готова отправиться в путь. В новую счастливую жизнь. Столько она мечтала поставить какую-то точку. Столько она мечтала ему что-нибудь этакое сказать. Признать, признаться не только себе, но и вслух, что наступил безоговорочный конец. Жирная точка в их отношениях. Только Даня не устраивал её фантазии, в которых она уже пару раз примерила этот разговор. Оттого, что он вёл себя, мягко скажем, не так, как она себе представляла, ощущение на душе осталось скомканным, смятым, неполноценным. Захотелось заставить его кричать, бушевать, как он делал это в её мыслях, иначе зачем все эти рассуждения. Выходит, она не расстаться с ним хотела, а вывести его из себя? Чтобы он почувствовал, как ей плохо, чтобы было так же плохо ему, да? Ну браво, девчонка. Он невозмутим. Или просто слишком ранен. И, похоже, давно. — Ничего не скажешь, если я уйду? — протягивая руки в обтягивающие рукава платья и поправляя на себе само платье, опуская его вниз, задевая под ним комбинацию, равняя и её, она встряхнула головой. Не помешала бы расчёска. Соображая, что в комнате есть зеркало, и оно — позади неё, она разделила волосы пальцами на более чёткий пробор и повернулась. — Даня, ты серьёзно? — её непонимание достигло крайней точки. — Ну наори на меня, скажи, что я сама виновата, что не звонила тебе, что запустила тебя, что ревновала, противная такая! — она от растерянности всплеснула руками, под конец снова снисходя на лёгкую хрипотцу. Бурная ночка ещё давала о себе знать. — Ты меня знаешь: я к тебе больше не полезу. Я что-то очень прямо осознал. Вчера, буквально вчера. — говорил он, не поднимая взгляд выше пола, всё больше настораживая её. — Что я тебя почти совсем потерял. Когда я смотрел в твои глаза в гостинице, полные... ничего, — нашёл он подходящее слово, — Я страшно боялся. Я раскачивал тебя, когда мне казалось, что из тебя просто вся жизнь уходит. Я не уснул рядом только потому, что боялся твоей реакции на утро. — он переминал пальцы, отвлекаясь на маникюр — защитная реакция. — Но я, веришь или нет, всю ночь глаз не сомкнул в соседней комнате. Мне нужно было это чёртово время, что я себе, наверное... да, не прощу. — грустно подытожил он, тихо кивнув головой и всё ещё не подняв на неё взгляда. — Нужно было, чтобы понять. Очень важное. Дальше слова угасли, потеряли свою значимость, иссохлись. Даня, наконец, позволил себе встретиться глазами с её. В её глазах уже застыла захлестнувшая её ледяная лужа: море, океан. Слёзы, которые через несколько секунд полились горько и с досадой. Так плачет только человек, который повидал на своём веку, что такое терять всё. Не зная, как он — хотя его речь была только тем, что давало понять: он отпускает, чтобы не мучить, а не потому, что отныне разочарован и потерян, — а она уже очень хотела. Буквально упала на его колени и уткнулась носом в плечо, испуская дожди, дорожки из слёз на его рубашку. Он прижал к себе несмело, не полноправно, не зная, не включаясь, что это — уже их Вселенная, их момент, их близость, о которой позабыл. Но прижал, не разжимая объятий, что пока не претендовали на ступень отношений тех или иных. А пока просто согревали и отогревали. Она вцепилась, сжала ручками, что было мочи, его насупленные плечи, рыдая навзрыд. — Дань... Я прошу тебя. — она посмотрела на него с самой большой мольбой, которую только когда-либо излучала, в его драгоценные сердцу изумруды, отрываясь от груди парня, к которой прислонилась, утешая себя и его. И ей больше ничего не стоило говорить. Хоть и время забрало у них очень много, этого ещё не было достаточно, чтобы рушить, ломать, крушить и убивать целую жизнь. Обе жизни. Даня протянул руку, обвивая ею её шею, второй проделав то же самое, и слился с ней в крепком, упоительном поцелуе. Вся несправедливость жизни и их неблагоразумие оттаяло, превращаясь в половодье, хотя и до весны ещё было значительно много. Роняя парня на мягкую кровать позади них, не отрываясь от поцелуя, Женя стащила с него мятую рубашку и расшевелила рукой его волосы. Он откинул часть её вольно лежащих прядей назад, играя с ними таким образом. Она позволила себе отстраниться на мгновение и снять платье. Оставаясь в божественной сорочке, она волновала его всё сильнее и сильнее. Запуская руку к джинсам, отстёгивая непослушный ремень, она опять прильнула к его губам с изнемождённой жадностью. Он так и не сказал важного, ёлки-иголки! Вчера, за вечер, он извинился перед ней за то, что отвёз её туда. Но в самом главном не покаялся: что предал её. Нет, слишком громко. Бросил, что ли. О, святые Боги. Как пахли её волосы, когда он прижимал её к себе, слыша тесные рыдания сквозь девичью грудь. Зарывался носом в этот запах, в котором не было даже намёка на знойную примесь перегара. Если бы волосы его девушки так пахли, он бы, о Боги, зарывался в них часами. — Женя... — тяжело дыша, пытался произнести он, но она буквально не давала. Этот ураган страстей, что обрушивался на него, эта знойная обольстительница, самая громадная его любовь, так безотрывно и так терпко ласкающая его, так долгожданно обвивая его шею, лёжа сверху, так прижимая его к потолку его же тайными желаниями — она не уступала. Вспылив, он разорвал поцелуй со вкусом горького мёда и сладкой плитки шоколада и хотел уже было надрывным тоном спросить, — как кристально блестящие глаза девушки выдали всё, и даже больше того, что он хотел. И он не испортил ничего своим неуместным вопросом, который всё равно не даст ничего, что дадут бесценные заботы рядом друг с другом и неповторение прошлого сценария. А построение нового. У них было всё: любовь, содейство, трепыхание перед совершением злостной и коварной ошибки, одна космическая связь на двоих и жизнь впереди. Жизнь, которую они уже спасли друг другу. На одном дыхании. Он по-настоящему понял. Потерять — не оправдать. Не выжить. Сдаться.