Художник против тьмы

Клаус опаздывал. Пятый нетерпеливо посмотрел на часы и раздражённо замычал себе под нос. До начала вернисажа ещё было время, но у него замёрз кончик носа и уши, а это никак не помогало хорошему расположению духа. Пятый потоптался на месте и шмыгнул носом. Привстал на цыпочки, пытаясь высмотреть кудрявую макушку на выходе из метро, и не прогадал. Клаус не торопился. На ходу застегнул пальто с лотосами и нахлобучил на голову уродливую шапку-бини. — А ты не спешил, — Пятый сделал ему шаг навстречу. — Прости, что опоздал, — Клаус похлопал себя по бокам. — Не хотел приходить. — Если ты думаешь, что меня это ранит — ты ошибаешься, — фыркнул в ответ Пятый. — Но ходить на чужие выставки, вообще-то, очень полезно. — Я хожу, — раздражённо протянул Клаус. — Что ты доебался до меня? — Пытаюсь навести смуты в твою незамутнённость. Идём, — Пятый сунул руку за пазуху и вытащил своё приглашение на перформанс Вани Поповой. Как и на выставке Клауса Адорно, в зале толпились люди. Большинство, правда, не имели никакого отношения к миру художественной критики — среди посетителей можно было заметить самых разных людей, начиная со студентов и заканчивая пожилой бабушкой с тростью. Клаус удивлённо глазел по сторонам, осматривал голые стены и публику. Пятый перехватил его за рукав и потянул в очередь к витрине. — Столько людей, — Клаус стянул шапку и сунул её в карман. — Так душно. — Её перформансы всегда вызывают ажиотаж у широкой публики. Поэтому я тебя сюда и привёл. — Посмотреть на людей? — Посмотреть на неё. В очереди к витрине они простояли долгие тридцать минут. Клаус изнывал от духоты и растерял остатки и без того почти отсутствующего энтузиазма. Пятый крепко держал его за локоть и не позволял отойти ни на шаг. Не нужно было быть большим знатоком людей, чтобы понимать — если Клауса отпустить, он сбежит. — Не фотографировать. По стеклу не стучать, — устало протянула работница музея, снимая с петли бархатную ленту и пропуская Пятого с Клаусом к витрине. Раздвинулись шторы, и за стеклом вырисовались стены с мягкими шипами звукоизоляции. В центре свернулась Ваня Попова. Художница подтянула к себе ноги и прижала к лицу руку. Её лицо, и без того искажённое гримасой, казалось ещё страшнее из-за игры света. Плечи мелко тряслись. Ваня Попова рыдала навзрыд. — Она… — Клаус подался вперёд, но вовремя замер, так и не коснувшись стекла руками. — Плачет, — Пятый наконец-то выпустил локоть художника и спрятал руки в карманы. — Что ты чувствуешь, когда смотришь на её лицо? Клаус отпрянул. С трудом отвёл взгляд от Вани и посмотрел на Пятого. — Будто она… знает меня, — он нахмурил густые брови и прикусил губу. — Никто не слышит её рыданий, и она совершенно одна. — Проходите дальше, — бросила им работница. Пятый обернулся и кивнул, толкнул Клауса к выходу, а потом схватил за руку и вытащил из толпы в музейную кофейню. Клаус был растерянным. Они не провели у витрины Вани и пяти минут, но его руки дрожали, а взгляд метался. Пятый усадил его за столик и принёс кофе с круассанами. Подтянул брюки на коленях, сел, закинув ногу на ногу, и опёрся локтём о край столика. Вскинул брови, рассматривая Клауса. — Впечатляет, правда? — наконец сказал Пятый. Пригубил лунго и качнул головой. — Три минуты, а сколько эмоций. — Ты мог бы и предупредить. — И как ты себе это представляешь? «Эй, Адорно, я зову тебя на свидание на перформанс Вани Поповой. Она тебе душу наизнанку вывернет, кстати»? — Пятый фыркнул. — Ты знал, куда идёшь. — Да я слышал о ней всего ничего, — Клаус всё же обхватил руками чашку с капучино и уставился на коричный рисунок на пенке. — Очень жаль, — Пятый качнул головой. — В родной России её обвиняют в сатанизме, конечно, но на самом деле её перформансы — это что-то невероятное. Не знаю художников такого же уровня. — Сейчас обидно было, — Клаус поднял взгляд и сощурился. — Извиняться не буду и свои слова обратно не возьму, — Пятый фыркнул. — У тебя большой потенциал. Но до неё тебе пока как до Луны. — Почему я вообще соглашаюсь ходить с тобой на свидания? — Клаус обречённо вздохнул и откинулся назад. Скрестил руки на груди и скривился. Его правое колено задёргалось, выдавая негодование. Пятый снова задел его за живое. — Потому что я умный и ты каждый раз учишься чем-то новому, — Пятый снова пригубил лунго. — Ваня считает, что чем хуже твоя судьба, тем лучше твоё искусство. Тебе есть что сказать и показать, чтобы люди откликнулись. В глубине души мы все глубоко несчастны, и её работы направлены на выражение этого несчастья. Вывернуть его так, чтобы каждый увидел в её страдании отражение своего, узнал себя лучше и пережил катарсис. — Ты это из какой-то лекции о ней процитировал? — Мы встречались пару лет, так что цитирую я разве что её собственные откровения на кухне за гранёным стаканом молдавского вина. — Живые люди так не разговаривают. Кто вообще может думать, что мы все глубоко несчастны? — Она русская, Адорно, — Пятый развёл руками. — Ты когда-нибудь бывал в России? Клаус качнул головой. — Оно и видно, — Пятый отставил пустую чашку. — Так вот теперь, когда ты видел её перформанс, скажи мне, Клаус Адорно. В чём смысл искусства, если никто его не понимает? Клаус облизнул губы. Поднял руки и крутанул в воздухе ладонями: — А почему все должны его понимать? — То есть ты бы предпочёл быть Мандзони, а не Ваней Поповой? Чтобы тебя знали искусствоведы как автора баночек с говном, а не… — А почему нет? — Клаус подался вперёд. — Объясни мне, что плохого в том, чтобы не быть понятным массам? — Потому что для того, чтобы стать Мандзони, тебе нужно меньше рисовать про свои чувства и больше делать с целью развенчать искусство как что-то возвышенное, — спокойно заметил Пятый. — Можешь об этом тоже на досуге подумать. К лицу Клауса прилила кровь — он злился. Пятого это вполне устраивало: он предпочитал видеть его разгневанным, чем смотреть, как тот куксится и ноет, что не все критики его хвалят. И вывести его из себя Пятый мог вообще не стараясь. — Если бы я был тобой, я бы обсудил это со своим терапевтом. У тебя же есть терапевт? — Пятый опустил взгляд, чтобы снять нитку со штанины и замер — Клаус выплеснул капучино ему в лицо. — Думаешь, ты такой умный? Смотришь на меня свысока и разве что кулачком по голове не стучишь? — Клаус поднялся и навис над Пятым. — Ты не знаешь, что у меня в голове и понятия не имеешь, чего я хочу от творчества, — он швырнул в Пятого круассан. Люди вокруг замолкли. Никто не обернулся, но было очевидно, что за их спором внимательно следят. — Я пытаюсь тебе помочь. — Ой, ну так помоги себе! Научись говорить нормально, — Клаус яростно запахнул пальто и напялил уродскую бини задом наперёд. — Если ты собираешься картинно убежать, то предупреждаю, что за тобой не пойду, — спокойно отозвался Пятый. Румянец у Клауса на щеках был таким ярким, что у Пятого засосало под ложечкой. Перехватить бы его сейчас за руку и успокоить, объяснить, что он пытается донести, и поцеловать в лоб как ребёнка, а не вот это вот всё. — А вот и собираюсь. И не звони мне больше, писака тупорылый, — Клаус подобрал круассан, чтобы бросить его в Пятого ещё раз, и яростно вылетел из кофейни. Пятый тяжело вздохнул. Потянулся за салфеткой, вытер лицо и переложил круассан со своих брюк на пустую тарелку. Сунул руку в карман за блокнотом, но не успел его достать. Клаус Адорно схватил его за воротник пальто и развернул к себе, поцеловал резко и требовательно и тут же отстранился. — Ненавижу, — выдохнул он. Оттолкнул Пятого от себя. Пятый поднял руку и коснулся губ. Улыбка сама собой расползлась по лицу. — Ненавижу, — повторил Клаус. — Позвони мне. Он развернулся на пятках, взметнулись полы зелёного пальто, и он скрылся в толпе. Пятый поднял очки на лоб и потёр переносицу.