Художник против тьмы

— Не могу поверить, что тебе правда нравится «Камни внутри» Лютера, — Пятый опустил иголку проигрывателя. По лофту разнеслись первые аккорды Dangerous группы Big Data. Пятый прикрыл глаза, сжал руки и, в такт музыке дёргая плечами, вернулся к кухонной стойке. — А что не так? Прекрасная же идея. Что наш разум нас утяжеляет, — Клаус подтянул к себе ногу и пригубил вино. — Это просто груда камней с его заднего двора, — Пятый перехватил свой бокал. Это был уже… третий? Четвёртый? Не важно. Зато в мышцах чувствовалась поразительная лёгкость. — И идею эту он украл у меня. — Ну, конечно, — Клаус фыркнул и закатил глаза. — Ты у нас теперь художник? Я думал, что в критики только бездари идут. — Мой брат — бездарь, — Пятый продолжил пританцовывать под музыку, сделал большой глоток вина и добавил: — Идея не нова. Но я как-то записал в своём дневнике, что иногда мне кажется, что чем больше я знаю, тем мне тяжелее. Будто вместо теорий искусства я заполняю себя камнями. И однажды пойду ко дну. — Красивая мысль, — Клаус склонил голову набок, наблюдая за движением плеч Пятого. Пятый прикрыл глаза и покивал в такт. — И почему твоему брату нельзя её использовать? — Потому что он понятия не имеет, о чём я писал. Почти все его самые известные работы — это чужие мысли и идеи. Что могло бы быть философским высказыванием само по себе… если бы Лютер мог до него допедрить. Клаус отставил бокал, опустил ногу и потянулся к Пятому. Ухватил его за петли джинсов, притягивая поближе. Ухватился за ткань рубашки, высвобождая её из брюк. Тонкие пальцы скользнули по коже и Пятый облизнулся. — А сам-то ты что? Почему подался в критики? — спросил Клаус — Это же очевидно. Чтобы чмырить Лютера публично, — Пятый фыркнул, залпом допил содержимое своего бокала и тоже отставил его в сторону. — А он об этом знает? — Клаус потянулся к пуговицам на рубашке. — О, безусловно. Тем более, что я держу обещание. Думаешь он тебе мой номер дал от большой ко мне любви? — Пятый расплылся в широкой улыбке и опустил руки Клаусу на плечи. — Я не буду сегодня с тобой трахаться, Клаус Адорно. — У месье стоит только на еблю мозгов? — Клаус со смехом расстегнул верхние пуговицы, и Пятый перехватил его руку. — Да что не так-то? — Ты ещё не готов увидеть меня без рубашки. — Ты там что, светишься как Эдвард Каллен? — А тебе бы этого хотелось? — Пятый запустил пальцы в кудри у Клауса на затылке. — Разберись со своими призраками, Белла Каллен, а потом уже копайся в моих. — То есть мне ничего не светит, пока я не смогу тебе ответить на вопрос этот тупой? Я так не играю, — Клаус оттолкнул Пятого от себя и слез со стула. — Зачем я вообще ввязался в это. Улыбка ещё эта твоя блядская… Пятый вздохнул. Винная лёгкость развязывала язык, а Клаус смотрел на него так разочарованно, что он сдался раньше, чем успел себя отговорить. — Мы всё равно не будем сегодня заниматься сексом Клаус. Тебе не захочется, — Пятый откинул назад чёлку. Расстегнул манжеты рубашки и остатки пуговиц. Скинул её, сбросил майку и вытянул перед Клаусом руки. Следы от сигаретных ожогов ближе к локтю и продольные полосы на запястьях. — Мы все глубоко несчастны. Просто каждый по-своему. И не всем удаётся с этим справиться. Клаус молчал. Провёл кончиками пальцев по шрамам от порезов, потом от ожогов. Пятый поморщился — ощущения были не из приятных. — Ты сам это с собой сделал? — Да, — Пятый одёрнул руки, вернулся к стойке и налил ещё вина. — И ты пытался себя убить? — Я не пытался, Клаус. Я был мёртв две минуты. Клаус охнул. Помолчал немного: — Они совсем свежие. — Года четыре им, — Пятый нахмурился, пытаясь вспомнить. — Когда Долорес подала на развод и выиграла опеку над Младшим, мой мир остановился. Ты бы охуел, если бы знал в насколько тёмном месте я был. — Да я вижу, — Клаус поднялся и выхватил у Пятого бокал ещё до того, как тот поднёс его к губам. — Сейчас тебе лучше? — Намного. Спасибо, что спросил. А тебе? — Я не… — Клаус запнулся. — Хочешь меня устыдить, что я докопался и влез к тебе в душу? Пятый поджал губы, скривился и качнул головой: — Не. Мне интересно стало ли тебе легче от осознания, что ты не один знаешь, что такое просыпаться по утрам не в силах сделать даже малейший вдох. Взгляд Клауса потемнел. Он открыл рот и закрыл. Зло поморщился и отвернулся: — Ты специально это так обставил? Чтобы мне было стыдно сказать, что никто не понимает, как мне плохо? У тебя-то, похоже, всё было куда хуже. — Клаус, твоя боль важнее всего на свете. Она твоя, — Пятый сделал шаг назад, забрался на барный стул и положил руку Клаусу на плечо. — Но ты не один. Клаус отстранился. Закинул ногу на ногу, сцепил руки в замок и отклонился в сторону, рассматривая Пятого. — А до картин моих ты почему доебался тогда? Да и что тебе до моей больной менталки? Вон, Попова же сказала, что только глубоко несчастные люди могут творить настоящее искусство. Пятый обречённо вздохнул. Выпрямился, потянулся за рубашкой. Встал, чтобы выключить музыку, немного постоял прислушиваясь. Клаус не шевелился. — Когда я первый раз увидел перформанс Вани Поповой, знаешь, что я почувствовал? — Пятый обернулся и скрестил руки на груди. — Что она тебя понимает? Пятый кивнул. — А ещё облегчение. Я не один. Она будто протянула мне руку и разогнала темноту вокруг, — он облизнул губы. Опустил взгляд. Голова кружилась от выпитого вина, зато у языка будто кости исчезли. — И я снова спрошу тебя, Клаус Адорно. В чём смысл искусства, если никто его не понимает? — Ты снова и снова это спрашиваешь. А сам-то ты знаешь ответ? — выпалил Клаус. — Искусство вдохновляет. Говорит с нами, возбуждает чувства, подталкивает к самопознанию и саморазвитию. Не важно, что это: груда камней или плачущая русская девушка в звуконепроницаемой коробке, оно должно брать за живое. Возмущать и срывать покровы. Или брать за руку и говорить: Я знаю. Ты можешь протянуть другим руку, как сейчас я протягиваю тебе свою. Как Ваня когда-то протянула руку мне. — Разве современное искусствоведение не предполагает, что искусство ничего никому не должно? — Оно и не должно. Пятый и правда поднял руку и протянул её Клаусу. — А ты не должен быть талантливым, но ты талантливый. Я не должен быть отбитым, но я отбитый. — Какая сознательность, — Клаус тихо фыркнул. Всё же подался вперёд, ухватился за руку Пятого и потянул его к себе. Сдвинул манжет рубашки, оголяя шрам на запястье. — Даже друзья не знают, что у меня проблемы. А ты, дурацкий тупорылый критикан, знал с первой минуты. И всё из-за этого? И улыбка тебя не смутила? — Самые грустные люди улыбаются шире всего, — Пятый перехватил его ладонь. Переплёл свои пальцы с его. — Я доебался до твоих картин не потому, что мне что-то от тебя надо. А потому что я вижу, что ты хочешь и можешь говорить с публикой. Но пытаешься усидеть на двух стульях. Клаус задумчиво облизнул губы. Не смотрел на Пятого какое-то время, а когда посмотрел хитро сощурился. — И на каком из стульев пики точёные? Пятый удивлённо округлил глаза. — У тебя что, давно секса не было, что тебе хуи дрочёные подавай, или что? Клаус насупился и прикрыл глаза. Начал загибать пальцы на свободной руке, кивнул сам себе и ответил: — Да тут один тупорылый критикан меня уже полтора месяца мурыжит. — Господи ты боже мой. Тебе проще дать, чем объяснить, почему не дал, да? — Пятый высвободил руку, слез со стула и снова вернулся к проигрывателю. Перебрал пластинки, выбрал одну. Мягкий голос Моби залил комнату. Пятый развернулся на Пятках и поманил Клауса к лестнице в спальню: — Ну, давай. Клаус заёрзал на месте. Повёл плечами, как готовящийся к прыжку кот, подскочил и поспешил за Пятым.