Синее

Шанхай... Да в этом городе столько нелегальных группировок и точек незаконной торговли, что свихнуться можно. Однако Мин четко сказал: нужно доказать поставку антиквариата, чем сильно сузил круг поиска, что Чонгуку, несомненно, было на руку. Чон обзвонил всех задействованных на настоящий момент сотрудников полиции сеульского и инчхонского аэропортов и выяснил, что в Шанхай в ближайшее время действительно есть рейс, 5J-129, и практически все места выкуплены. Чон подал запрос, и через час у него на руках был список всех пассажиров, а также информация о багаже. На первый взгляд - ничего особенного, все как всегда, но ведь Мин не просто так дал Чонгуку подсказку. Значит, на этом самолете точно что-то есть. Или кто-то. Контингент пассажиров разноперый, но преимущественно граждане Кореи и США, парочка из Ирландии и... А вот это уже интересно. Один единственный китаец на весь самолет, и это ох как странно. Чон в предвкушении закусил губу и пробил по базе информацию о заинтересовавшем пассажире. Цзисунь Линь, сорок восемь лет, почетный член шанхайской академии искусств... Ну уж слишком все гладко и ровно сходится, и Чона это заставило толко сильнее напрячься. Странно, что он так легко и просто вычислил подозреваемого. Червячок беспокойства и недоверия точил мозг, в горле пересохло, а руки тянулись к телефону. Чон не должен делать поспешных выводов, а вдруг он все-таки схватит не того? Наверняка Юнги его путает, ловит на крючок и ждет, когда Чонгук, поторопившись, совершит ошибку. И Чон, нехотя, но наступает на свою гордость и набирает номер. Три гудка и мурлыкающий голос на том конце провода. Чонгука это уже бесит не по-детски. - Ну надо же, кто звонит. - Я не хочу попасться на твою уловку и схватить не того. Цзисунь Линь? - Логично, я бы даже сказал гениально. Но нет. - Значит ирландцы. - Почему не подозреваешь сограждан? - Там многодетные матери, студенты и соцработники, я что, по-твоему, совсем идиот? - Почему ты не рассматриваешь вариант, что какой-то студент или мамаша от трудной жизни ударятся в контрабанду? Этого подвоха Чон явно не ожидал. - Я... - Ты слишком торопишься, крольчонок. Пошевели своими мозгами как следует, у тебя для этого все ресурсы есть, начиная временем, заканчивая банальным доступом к базам данных всех аэропортов. - Я все еще не понимаю, какого черта ты все это затеял. - Кажется, я уже говорил тебе, взрослые дяди сами справятся, а малышне просто выпал шанс собрать интересный пазл. Считай, что сходил на квест. От моего имени. - Если три года разницы между нами превращают тебя во "взрослого дядю", мне тебя жаль. - О, кто-то искал обо мне информацию... Как трогательно. Не ожидал такого повышенного интереса к своей персоне. - Мин Юнги, на кону жизни около двухсот человек, а ты называешь это пазлом?! - Ты сам хотел разгадать загадку "Миллениума". Ты. Сам. Слова резанули по разуму, шею заклинило и плечи неприятно свело, так что вниз по позвоночнику скользнули мурашки. Не этого хотел Чонгук. Но он действительно сам виноват.

***

Стрелки на чуть блестящих часах показывают 3:24, когда Мин почти бесшумно заходит в едва освящаемый кабинет и останавливается у стола. Тот, кто ему нужен, сидит в черном кресле напротив, спиной к нему и лицом к огромному окну, из которого виден никогда не спящий город. Юнги поднимает бесцветный взгляд на рыжую макушку и кашляет в кулак. - А, менеджер Мин. Ты, как всегда, в нужное время в нужном месте. У меня к тебе дело. Я разобрался с теми поставщиками, но теперь нам нужно найти еще одну-две компании, которые смогли бы регулярно снабжать нас оборудованием. Ты меня слушаешь? - Да, директор Ли. - Спустись со своего балкончика и найди мне новых поставщиков. - Да, директор. - Свободен. - У меня к Вам есть один вопрос, если можно. - Валяй. - Новый стажер. - А, паренек действительно славный, он мне нравится. Он что-то натворил? - Вы натворили, директор. На несколько долгих секунд в кабинете повисает гробовая тишина. Минхо прерывает ее первым. - Объяснись. - Записи с камеры в его комнате и слова самого крупье указывают на то, что Вы позволили себе слишком много. Начнем с того, что я вообще не понял эту вашу затею с игрой роли стажера, но Вам много что в голову приходит. Но это уже слишком. Мальчик напуган. - Менеджер Мин. - Минхо медленно поднялся с кресла, сделал несколько шагов к стене и коснулся пальцами гладкой поверхности. - Как ты думаешь, что это? - Синие глаза уставились на Юнги, и тот посмотрел на все еще видимые красные пятна. - Кажется, я говорил тебе, что однажды Зик просто-напросто размазал по этой стенке мозги одного из моих недоброжелателей. Так вот, менеджер Мин, я соврал тебе. Это были мозги не просто выскочки из местной мафии. Это были мозги моего отца. А знаешь, кто их размазал по этой стенке? - Синие лучи прожигали Юнги насквозь, выкорчевывая душу, и Мин невольно сглотнул. - Это был Хан-старший, папаша твоего любимчика. Представляешь? - В голосе Ли прозвучали режущие нотки наигранного удивления и, как будто, усмешки. - Но я подумал, что это как-то нечестно, что отпрыск убийцы моего отца спокойно волочит свою никому не упавшую жизнь. Он все равно просто переводит кислород. Мне из-за него дышать нечем. Он отбирает у меня мой воздух точно также, как его отец забрал жизнь моего! Разве это честно?! - Минхо повышал голос с каждым словом, вдруг начиная надвигаться на Юнги, но Мин не позволил себе и шагу ступить в сторону. - Суть всего этого спектакля знаешь в чем? Всего-навсего в одной простой иронии. Жизнь сына за жизнь отца. И баланс восстановлен. Вот. И. Все. Юнги неподвижно стоял на месте и смотрел в глаза директора. Минхо тяжело дышал, синие глаза пылали нездоровым огнем, а ладони сжались в кулаки. Если бы Юнги увидел такого директора во сне - он бы точно назвал этот сон кошмаром. Но, к сожалению, настоящим кошмаром было то, что Юнги только что услышал. Так вот зачем весь этот бред с ролью стажера, странные просьбы босса достать максимум информации... А еще, кажется, Юнги начал понимать, куда делся главный поставщик антиквариата из Китая. Пазл начал складываться уже в голове самого Мина, и каждая пластинка словно была вырезана из самого острого стекла. И это стекло рассекало разум, душило и заставляло все внутреннее естество сжаться от немого ужаса. - Вы затеяли кровавую игру, директор Ли. - У меня даже стены кабинета в крови собственного отца. Не мне бояться этой прелести. Тем более, если кровь льется за кровь. - Но ведь мальчик не виноват в том, что совершил его отец! - Мин, ты меня слушал вообще?! Его отец убил моего, мне тогда и трех не было! Ты не способен понять такую простую вещь, как желание отомстить?! - Я понимаю цель, но не понимаю средства. - Надо было кому-то другому приказать пристрелить Сонхо, тогда тебе было бы проще меня понять. Но я ошибся, когда приказал сделать это именно тебе. Хотя, результат превзошел ожидания, тебя нехило так помотало в те дни. - Минхо повернулся к окну, а Юнги на какое-то время перестал дышать. Имя, которое принесло Юнги столько тихого счастья и громкой боли одновременно, прозвучало вновь, но теперь занавес приоткрылся еще больше. Теперь Юнги точно не будет сомневаться в том, что поступил правильно. Капитану Чону будет полезно поиграть в головоломку, а этому психу Ли - потерять пару миллиардов вон. Но самое главное - он теперь точно знает, как защитить Джисона. И Юнги сделает это по-тихому, незаметно, так, что мальчик исчезнет раньше, чем Ли снова решит прикинуться застенчивым стажером. Юнги вытащит Джисона из этого дерьма. Он клянется.

***

Феликс просыпается от того, что телефон звонит уже пятый или шестой раз, а он все это время думал, что это просто будильник. За окном - темное утро, Джисон в отключке лежит на их вечном диване. Даже сил до кровати дойти не было. Феликс сбрасывает звонок и, едва пошатываясь, подходит к дивану и накрывает Хана пледом. Тот лишь немного поежился и подложил под припухшую щеку ладонь. Виски неприятно стягивает от уже начинающего раздражать звука входящего вызова, и Ликс все-таки берет трубку. - Я не хочу с тобой разговаривать. - Феликс, послушай. - Голос на том конце провода словно дрожит. - Это очень важно. Я совсем скоро улетаю. В Шанхай. - Мне нахуя эта информация? - Не клади трубку! Дослушай меня. - Хенджин явно переживает, либо Феликс не контролирует воображение. - Я могу не вернуться. - Что? - Сердце непроизвольно сжимается, Ликс закусывает губы до тягучей боли и прикрывает глаза. - Почему? - Я не могу рассказать тебе больше, просто поверь мне. - После того, что произошло вчера? Ты издеваешься? - У меня к тебе есть последняя просьба, Ликси. Разреши мне увидеть тебя. Пожалуйста. Это может быть последний раз. Феликс неподвижно стоит у заснеженного окна и глотает горячие слезы, которые солеными каплями стекают по шее и жгут, жгут. Ему страшно, он ни черта не понимает, почему у Хенджина голос дрожит, какой нахрен Шанхай перед сессией и почему все это венчается словами "в последний раз"?! И да. Еще ни один человек не называл Феликса так. - Когда? - Через два часа. Я скину адрес. - Хенджин шмыгает носом, Феликс отчетливо это услышал. А потом прозвучало то, что окончательно сковало младшему и без того связанные руки. - Спасибо, Ликси. Феликс стоит под непрекращающимся снегом и смотрит на дверь перед собой. Достаточно постучать, и что? Что за этой дверью? Феликс глушит в себе уже давно поселившийся страх и стучит три раза. За дверью едва слышатся шаги, и через несколько секунд Хенджин выходит на крыльцо, придерживая дверь дрожащими руками. Скрыть это у него не получилось, Феликс сразу заметил. Младший молча вошел в дом, даже не задев Хвана плечом. - Проходи, я поставил чайник. - Не было необходимости. - Вообще-то, я не завтракал. - Хенджин болезненно улыбнулся. Ликс прошел за ним вглубь дома, и они оказались на кухне. Довольно просторно, чайник горит фиолетовым огоньком, а в воздухе стоит запах заварного кофе и миндаля. - Ты хотел меня увидеть. - Да. Хотел. - Хенджин чуть касается пальцем не так давно разбитого носа и кивает. - Я правда не знаю, как скоро смогу вернуться. Во всяком случае в ближайшие месяцы. - Месяцы? - Феликс сжал пальцы на углу столешницы. - Да. - Но как же университет? - Это куда важнее. Поверь мне. - Хван поднимает черные глаза на младшего. Хенджин выглядит плохо: темные круги, растрепанные волосы, падающие на плечи, мятая белая футболка, явно старая, потому что растянутая. И нос разбит. Но Феликс своей работой доволен. - Хенджин, я не хочу тебе верить. Ты откуда-то знаешь мое имя, у тебя есть что-то "важнее", чем университет, ты на неизвестный срок улетаешь в Китай... Самому не кажется, что слишком много неясного вокруг тебя? - Не кажется. Но я не могу рассказать. Ради твоей же безопасности. Ох, точнее... - Хван вдруг вскинул голову, а Ликс сжал челюсти и начал сверлить старшего взглядом. - О чем ты? При чем тут я? Какая безопасность? - Забудь. - Хенджин, блять, какого черта происходит?! - Феликс, послушай, я знаю. Знаю, что все выглядит странно, но в одном я точно уверен. Я не уеду, пока ты меня не простишь. Что? - Что? Феликс неотрывно смотрел на то, как Хенджин быстро приблизился к нему и обнял, прижимая к себе, уткнулся губами в плечо и шептал что-то, не переставая. - Прости меня, Ликси. За все прости. Знаю, что не заслужил, знаю. Но ты можешь, Ликси. Ты сможешь. - Шепот мешается со слезами, плечи дрожат, а Феликсу в кольце чужих рук вдруг становится жарко. Он отодвигается назад, заставляя Хенджина посмотреть себе в глаза, а сам плачет, снова, в который раз за последние сутки. - Но... Т-ты же мудак... Л-люди не м-меняются... - Голос не слушается, дыхание рвется, а Хенджин лишь стирает пальцами слезы, совсем как вчера вечером. - Прости меня. Ликси, лучик мой... Прости. - Ч-что? - Феликсу от услышанного плохо. - Ты совсем тронулся? Какой я "твой"? - А чей, если не мой? - Хенджин вдруг опускает свою руку, переплетая свои пальцы с чужими, вновь поднимает ладони к лицу и целует горячую кожу. У Феликса глаза распахиваются, хоть ресницы и склеились из-за нескончаемых слез и размыто все, но хенджиновы губы целуют его пальцы, а потом и щеки, лоб, виски, и все это с непрекращающимся "прости". Хенджин вдруг отстраняется, лишь крепче сжимая ладонь Феликса в своей, и смотрит, не моргая, проводя языком по своим губам. - Отпусти. - Нет. - Хенджин... - Ты простишь меня? - Хван не отводит взгляд, не отпускает руку, лишь сильнее прижимая Феликса к себе. А тот задыхается. - Да, Хенджин. Прощу. Отпусти. А Хенджин не слушается. Потому что люди не меняются. Лишь устало улыбается, а потом накрывает губы Феликса своими. Он пьет младшего до дна, забывая, что в высохших лужах не видно звезд. Все проносится быстрой вспышкой, а Феликс кроме Хенджина уже ничего не чувствует. Он подпустил его слишком близко, добровольно отдавая себя целиком, без остатка. Потому что в своей одинокой любви человек тлеет, превращаясь в пепел. Он не понимает, каким образом стены из белых стали темными, не знает, почему вдруг чувствует под собой мягкое, поглощающее, оно скользит по коже приятным холодом и походит на шелк. Чужие губы ищут его, искусанные и припухшие, наверняка красные, но разве это важно? Поцелуи бутонами распускаются на шее и плечах, черные волосы щекочут грудь, а пальцы фантомными прикосновениями проходятся, кажется, по каждому сантиметру вдруг ставшего невесомым телу. Ликс путает пальцы в черных прядях, снова и снова притягивая к себе, он оставляет укусы на чужих выпирающих ключицах, на что Хенджин лишь хрипит, но ему это нравится до искр перед глазами. Феликс под ним сгорает, плавится, и эта доверчивая беззащитность кружит голову. Младший податливый, стоит лишь потянуть за нужные ниточки. И Хенджин тянет. Феликс резко выгибается в спине и громко выдыхает в чужие губы, когда чувствует, что в него вошли сразу двумя пальцами. Боль мешается с подступающим наслаждением, Хенджин там, внутри, и внизу узел возбуждения затягивается все сильнее. Ликс оставляет на чужой спине розовые полосы, на лопатках - следы от пальцев, но это слишком красиво, чтобы быть неправильным. Хенджин двигается плавно, изучая, не желая причинить боль, и в какой-то момент Феликс протяжно и низко стонет, сжимая чужие волосы и кусая зацелованные губы. - Нашел... - Младший уже не уверен, что ему не послышалось. Реальность слишком сильно смешалась с фантазией, ему сейчас слишком хорошо, чтобы воздвигать стены и чертить внутренним стержнем какие-то границы. Он фокусирует взгляд, смотрит в черную бесконечность напротив и видит там самые красивые галактики, самые удивительные созвездия. Хенджин целует снова, отвлекая, чтобы в следующую секунду войти уже наполовину. Ликс дрожит, сжимает старшего в себе и не может оторвать взгляд от того, как черные бархатные ресницы трепещут, а дыхание горячими волнами гладит висок и щеки. Хенджин смотрит сверху, словно спрашивая разрешения, на что Феликс сам поддается вперед, чтобы почувствовать старшего полностью. Плавные и размеренные толчки сбивают и без того прерывистое дыхание напрочь, Хван вдруг опускает руку вниз, обхватывая чужое возбуждение и начиная водить ладонью в такт своим собственным движениям. Феликсу слишком хорошо, в реальной жизни так не бывает. Либо за это придется заплатить высокую цену. Толчки с плавных сменяются на резкие, Хенджин чуть меняет угол, теперь попадая точно по заветному соединению нервов, выбивая из младшего хриплые стоны. Феликсу кажется, что его разрывает на атомы, он тянется за поцелуем, и, получив желаемое, изливается на живот и в чужую руку. Хенджин кончает следом, спрятав стон где-то между подушками и феликсовым плечом, и обессиленно падает рядом. Оба тяжело дышат, но потом Хенджин ложится сбоку и притягивает Ликса к себе, все еще часто моргая. - Ты... - Не говори ничего. - Феликс чуть натягивает на себя простынь, игнорируя обнаженные плечи с расцветшими розово-красными лепестками. Хенджин целует разгоряченный лоб и устало дышит, пряча Ликса в объятиях собственных рук. А Феликс не двигается, смотря в окно за чужой спиной и зажмуривается. Потому что это очень жестоко: подарить свою, возможно, любовь, а потом исчезнуть, улететь неизвестно насколько, привязав Феликса к себе окончательно, надев помимо наручников ошейник. Подчинив вместе с истерзанным сердцем замерзшую душу.