Синее

Голос Юнги смолк на том конце провода, и Чонгук снова поднял взгляд на двух сидящих на полу залы людей. Сгустившиеся сумерки размыли их силуэты, превратив в подобие уставших теней, пропускающих сквозь себя синеватый свет. Первое, что хотел сделать капитан – так это ринуться внутрь залы и сделать хоть что-то. Наверное, впервые в жизни Чон чувствовал себя настолько беспомощным и дееспособным. Но, еще раз кинув взгляд на отброшенный пистолет и Ли, плачущего Джисону в плечо, Чонгук все-таки решил прислушаться к непонятному внутреннему чувству и бесшумно исчез в сумраке коридоров. Сейчас он здесь лишний. Единственное, что он может сделать – просто ждать. Собственные шаги эхом отбивались от темных стен. Чонгук сел на одном из лестничных пролетов и обхватил руками колени, опустив вниз голову. Внутри все ныло от резко взявшейся словно из ниоткуда тоски. Перед глазами – хитрый кошачий взгляд, лоб, обрамленный серебристыми прядями и губы. Чонгуку чертовски мало. Юнги подпустил его к себе, и даже этого ничтожного шага для капитана было больше, чем достаточно, чтобы теперь нуждаться в большем. Хотело чувствовать Юнги полностью, дышать вместе с ним, держать его руки в своих или наоборот… Чтобы Мин контролировал. В какой момент Чонгук умудрился влюбиться в него? В какую секунду судьба решила сыграть с ним такую злую, но столь яркую, ни на что не похожую шутку? В какой миг Чонгук осознал, что чувствует себя слабым, но не боится себе в этом признаться, потому что есть Юнги?.. В то утро у обрыва? Мин тогда выглядел совершенно разбитым, словно терять ему было нечего и некого… А может, так оно и было? Чонгук не мог знать про Сонхо, но смог почувствовать. Да и сам Юнги говорил ему, что не хочет больше любить. Потому что не хочет терять. Это слишком больно, даже для такого человека, как Мин. Почему Чонгук решил, что именно он - тот, кто сможет изменить жизнь Юнги? С чего бы? Что в нем такого особенного, что повлияет на Мина, заставив по-другому взглянуть на мир? Ничего. Есть просто сам Чонгук, надоедливый капитан сеульской полиции. Надо же… Чонгук так долго ломал голову над загадкой «Миллениума», но сейчас, сидя на одной из лестниц завода и всматриваясь в темноту, он вдруг подумал… Как же все это… Самонадеянно. Глупо. К чему все это привело? Два человека пьют слезы друг друга, но почему? Возможно, если бы не Чон, ничего этого не было бы. Чонгук устало уперся виском в стену и прикрыл глаза. Хотелось исчезнуть. Перестать быть ответственными и предприимчивым капитаном полиции. Вместо этого хотелось раствориться в чужих руках, добровольно вручить свой разум и сердце тому, кто пережил так много, вынеся столько боли, что мало в какой книге об этом написано. Юнги сильный. До умопомрачения, до мурашек по замерзшим рукам. А может, Чонгук не заметил, как уснул, окутанный тишиной каменного склепа.

***

Джисон просто шел за Минхо, не запоминая дороги, чувствуя лишь то, как собственная ладонь сжимает чужую. Это было настолько странным, что казалось нереальным. Коридоры сменяли друг друга, становясь уже и уже. Наконец, Минхо остановился у двери с электронным замком. Отпечаток загорелся зеленым, и Джисон снова нырнул в сине-черную темноту комнаты, все еще чувствуя, как ледяные пальцы Минхо переплетаются с его. — Это мое место. Ты первый, кто зашел сюда по моей воле и выйдешь живым. – Голос хриплый, надломленный. И Джисон слегка выдергивает руку, когда смысл слов до него доходит. Комнату озаряет тусклый свет. Темные стены и потолок похожи на пещерные своды, в большом окне видны едва блестящие огни ночного города. Джисон уже не знает, в какой части здания находится, коридоры «Миллениума» казались ему бесконечными. Он потерялся в этом лабиринте, но сейчас совершенно не жалеет об этом. У него наконец-то появится шанс. Потому что клубок ему не нужен. Минотавр сам проводит его домой. Минхо призрачной тенью замер у окна, буравя взглядом темноту. Джисон разрешает себе оглянуться и замечает в углу комнаты… Фортепиано. - Отец играл. Когда был жив. – Слова разрезают воздух стрелами, свистят в сознании и оседают на подкорке. Защемило где-то в области грудной клетки. – Я помню, потому что он играл мне. Хан делает пару шагов в сторону инструмента и замирает над закрытой крышкой. Слой пыли такой, будто к инструменту не прикасались годами. Единственная вещь в этой комнате, не тронутая жизнью. Джисону кажется, что он позволяет себе слишком много. Сын убийцы играет на инструменте убитого. Снова ирония? Или судьба разверзлась уже сардоническим смехом?.. Крышка медленно поднимается, и Джисон проводит пальцами по клавишам. - Я играл, когда отец был рядом. Он учил меня. Минхо сжимает руками занавеску, когда слышит первую ноту. Си-бемоль второй октавы. Его любимый звук. Звучит вторая нота, третья, а потом Минхо думает о том, что предпочел бы родиться глухим. Не бывает так в жизни, чтобы одна мелодия соединяла две судьбы. Не бывает. А Джисон играет. Музыка вливается в мозг греющими потоками, пробуждая те воспоминания, которые Минхо так долго пытался изгнать. Слезы душат. Снова. Очень тяжело внутри. И пусто. Эту синеющую бездну хочется чем-то заполнить, хоть Джисон и понимает: на то она и бездна. Ее нельзя заполнить. Звуки будили старые воспоминания, которые уже много лет должны были быть вычеркнуты из памяти. Минхо не хочет смотреть. Его как будто заклинило, не двинуться, не вдохнуть. Но взгляд постепенно переходит с заснеженного окна на едва светящийся в полумраке комнаты силуэт. Отросшие черные волосы Хана падают на болезненно белый лоб, пальцы, словно нити кукловода, кружат над клавишами в гипнотизирующем танце. И Минхо смотрит. Стены комнаты исчезают, расплываются, и сознание воздвигает вокруг другой мир: светлый, залитый ранним утренним солнцем. Голоса, чьи-то фигуры, все походит на парад призрачных теней, но Минхо слышит. Жесткий, словно звук хлыста, голос, который бьет между лопаток, и Ли вдруг чувствует... Последний раз такое было, когда отец приказал ему исчезнуть из кабинета в "Солярисе". Отца нельзя было не послушаться. И сколько Минхо себя помнит - он всегда старался быть таким же: властным, могущественным, вселяющим в души подчиненных ледяной ужас. И Минхо таким стал. Точнее, был. Минхо не слышит, когда мелодия заканчивается. Он лишь видит, как Джисон выпрямляется в спине и замирает. Он тоже не хочет смотреть. Стоять вот так, в пяти метрах друг от друга... Это чертовски много, но так чертовски мало. Шаги Минхо неслышимы. Они оба - призраки в этой комнате, наполненной размытыми воспоминаниями. И, как по вздоху, Минхо приближается к инструменту. Ноги сами ведут. Не он. Сознание давно отключилось, все происходящее кажется сном. Кошмаром, так похожим на реальность. Но от кошмара можно проснуться. Джисон смотрит на то, как чужие пальцы касаются той самой ноты. Вторая си-бемоль. Минхо молчит, а после... - Спустись на октаву. И Джисон слушается. Переносит руку левее и нажимает на клавишу. Одновременно с Минхо. Два звука, высокий и низкий, похожий на надрывный вопль и на тихое рыдание. Говорят, вода в океанах не смешивается. Граница всегда есть. А между слезами двух кричащих от боли сердец граница вот-вот исчезнет. Сгорит. Мелодия звучит по-другому. Нижние ноты поспевают за верхними, сливаются в едином танце двух кукловодов. Джисон не вздрагивает, когда Минхо, танцуя на клавишах, касается его ладони. Он слишком занят мелодией, которая будоражит то, что Джисон так усердно хранил в своей памяти. Отец. Именно он научил Хана этой мелодии. Они оба замирают. Звук клавиш медленно стихает в ночной темноте, оседает в воздухе, словно пыль. Звездная пыль давно ушедших воспоминаний. Той жизни, где они оба были детьми, ничего не знающими, смотрящими на мир широко распахнутыми глазами. И в одних отражалось бескрайнее голубое небо, а в других золотыми переливами искрилось солнце. - Коснись меня. - Минхо не уверен, что сказал это. - Коснись так, словно хочешь меня полюбить. Хочу почувствовать. Джисон замирает вместе с растаявшим в сумраке звуком. Двигаться сейчас крайне тяжело. Словно во сне, когда бежишь под водой, но ноги и руки не слушаются. - Ты действительно хочешь, чтобы я попытался? - Я хочу почувствовать. Это странно: контролировать Минхо. Странно наконец-то подложить свою ладонь под его и переплести пальцы. Странно вот так сидеть и молча смотреть на снег за окном. А еще странно чувствовать, что все так, как и должно быть. Словно ошибка в операционной системе наконец-то была исправлена. - Ты слишком громко думаешь. - А ты забираешь мой кислород. - Ты сам привел меня сюда. - А ты сам захотел меня полюбить. - Ты согласился. - Джисон повернул голову и посмотрел на Минхо. Сейчас он казался... Уязвимым. Почему-то именно тогда, когда Джисон держит его руку в своей, когда Хан смотрит чуть сверху, напряженно прикусив изнутри щеки. - Я не замечал. - Что именно? - Минхо нечитаемый. - Твой шрам. Вот здесь. Минхо распахивает глаза, когда чувствует сухие губы на собственной скуле. Касание легкое, невесомое, словно майский ветер погладил кожу. Этот шрам достался ему во время перестрелки в день смерти отца. Когда чьи-то руки подхватили его и поволокли к выходу из здания, но потом тот человек упал. Светло-желтая детская рубашечка окрасилась в кроваво-красный, а мальчик от страха не мог даже закричать. Его что-то сильно ударило в живот, но боль растеклась по всему телу. Он очнулся в каком-то темном месте, очень сильно болела щека. Как потом рассказал ему Мин, когда Минхо попросил того перерыть все записи в медицинских картах, чтобы вспомнить причину: "Осколочное ранение. Вас оставили недалеко от окна, пуля разбила стекло, осколок прошелся по щеке. Во всяком случае, так написано в карте". А сейчас Джисон целует этот шрам. А после утыкается лбом в плечо и дышит, закрыв глаза, все еще не выпуская руку Минхо из своей. Джисон добровольно обручился с обреченным.

***

- Я не могу. Поехали сейчас? - Феликс прижимал колени к груди и покачивался из стороны в сторону, уткнув подбородок в колени. - Уже поздно. В этом нет смысла. - Он может быть где угодно, Хенджин. Он не отвечает на звонки. И я не понимаю, мне просто очень страшно. Хенджин хмурится, хрустит пальцами и разминает шею. Злится. Феликс знает. Но не может отказаться от преследующего его чувства тревоги. - Я могу позвонить менеджеру Мину и попробовать узнать у него, где может быть Джисон. - Хенджин, не злись, умоляю. Не злись на меня. Феликс плачет. И Хван начинает себя ненавидеть. С Феликсом так нельзя. Хенджин берет лицо младшего в свои ладони и шепчет, лишь бы успокоить, а Ликс тут же прижимается к чужой груди, глушит всхлипы и пальцами сжимает футболку. И от его надломленного "спасибо" по трещинам расходится сердце. Хенджин все-таки набирает номер. Поздно для рабочих вызовов. Но этот - не рабочий. - Хван? - Голос у Юнги с ноткой сомнения и беспокойства. - Менеджер, простите, что так поздно. - Ты бы не позвонил не без причины, Хенджин. - Вы не знаете, где может быть Хан Джисон? В трубке молчание. И Хенджину это не нравится. А Юнги - проницательный, зараза. - Его друг активировался? - Эм... Да. - Хенджин, послушай меня внимательно. Джисон сейчас не может отвечать Феликсу. Он... - Где он территориально? - Я не могу сказать. - Менеджер Мин, я прошу... Нет, умоляю. Феликс, он... Очень переживает. Хенджин знает, что Юнги сейчас сжал пальцами переносицу и нахмурил брови. Он в этом уверен. - Он в "Миллениуме". - Что?! - Что?.. - Феликс распахнул глаза и со страхом посмотрел на Хвана, желая скорее услышать, где его друг, но старший лишь замахал рукой. - П-Почему он там?.. - Тебя это не касается. Спорить с Юнги бесполезно. Хенджин собирается попрощаться, когда различает еле слышное: - Хенджин... У тебя... На лбу... По глазам бьет красный лазерный луч. А в следующую секунду Хенджин слышит звук бьющегося стекла и, кажется, крик Феликса.