Синее

Кто-то однажды сказал, что влюблённость сильнее любви. Что любовь - для слабаков. Если ты влюблен, то каждый новый день наполнен страстью к одному человеку, и эти чувства становятся лишь сильнее. А любовь... Она скучна. В ней нет запала. Нет опасности. Хан тоже так думал. Он никогда не был влюблен в Минхо. Все, что он чувствовал - страх, гнев и боль. И только изредка, когда горячее дыхание скользило по коже, только в такие моменты Джисон чувствовал то, чему не мог дать объяснений. Но от Минхо не кружилась голова. Не хотелось подставлять лицо ветру и солнечным лучам, не хотелось улыбаться. С Минхо вообще ничего не хотелось. Но сейчас Джисон должен Минхо полюбить. Полюбить, чтобы спасти. Полюбить, не будучи влюбленным, спасти, ставя на кон свою собственную жизнь. Это похоже на погружение в темную воду холодного моря. Даже если открыть глаза - дна не видно. Единственное, что у тебя есть - воздух. Столько, сколько ты смог вдохнуть. А дальше - поглощающая чернота, обволакивающая тебя и проникающая под кожу. Тишина, в которой слышно лишь глухое сердцебиение. Джисону страшно. Минхо холодный, как ночной океан. Далекий и непонятный, как космос. Мимолетный, как падающая звезда, его не поймать, не остановить. Но вот он: сидит рядом, губы поджаты и взгляд направлен в никуда. В какой-то момент Хану начинает казаться, что они оба добровольно сели в лодку отчаяния, и эта лодка вот-вот скользнет по неподвижной глади какого-то таинственного озера, названия которого Хан не знает. Он лишь уверен в том, что вода будет неподвижной, как зеркало. Ни звука падающих капель, ни шелеста волн... Ничего. Это будет озеро между двумя мирами, а водная гладь - единственной границей между ними. И кто на дне? Кто из них двоих смотрит из пожирающей черноты, кто тянет руку вверх, а кто - опускает вниз, проводя пальцами по черному зеркалу? Кто из них давно утонул, а кто - только собирается? Тишина давит. Молчание повисло грозовым облаком, в этом безмолвии не спастись. И вдруг... - Джисон. А что такое любовь? Минхо едва дергает головой, словно выходя из оцепенения, и синими лучами проникает в душу. - Я не знаю. - Тогда что ты здесь делаешь? Зачем я привел тебя сюда? - Чтобы я тоже узнал. Джисон все-таки поднимает взгляд на старшего и замирает. Минхо никогда не смотрел на него так. - Я видел сон. В нем я убил тебя. Но, кажется, перед тем, как я это сделал, я любил. Любил тебя. - Синие глаза покраснели от подступивших слез. Минхо уязвимый. Слабый. - Как ты это понял? - Джисон не уверен, что говорит вслух. Все кажется сбоем в матрице. - Я испугался. Стало так... Горячо. Вот здесь. - Минхо сжимает пальцами ткань рубашки на груди. - Ты умирал на моих глазах, убитый моими руками. И я ненавидел себя в том сне. А когда проснулся - возненавидел тебя. - Так ты... Не хотел меня убивать? - Я не знаю. Знаю только то, что теперь я не смогу этого сделать. И поэтому ненавижу. Не понимаю, как ты собираешься меня полюбить. У Минхо слезы блестят на ресницах. Он не дышит, сдерживая каждый вздох, а Джисон не знает, что должен делать. А может быть, дело в том, что это - первый раз, когда жизнь не даст ему никаких инструкций, не объяснит алгоритм. Кода нет. Есть только Минхо напротив. С воспаленным взглядом и замерзшим сердцем. На секунду память рисует это же лицо. По щекам стекают горячие капли, вода бежит по плечам и дальше вниз, руки сильные и от того, как они Хана держат - больно. От пальцев - красные следы, увядшие лепестки на шее, но все это исчезло. Только сердце разрывается ноющей болью, потому что от того Минхо, кажется, сейчас ничего не осталось. Хан прикрывает глаза, он хотел бы заплакать, но почему-то не может. Почему-то именно сейчас он чувствует, что силен... Силен в своем незнании, силен в том, что нет алгоритма, нет инструкции, нет системы. Джисон не понимает, почему сейчас невесомо целует Минхо в лоб. Не понимает, откуда внутри вдруг желание подарить этому человеку... Нежность. Превратить свои касания в подобие того, как весенний ветер скользит по щекам. Джисону хочется стать этим ветром. Хочется показать Минхо, что может быть по-другому. Хан и сам до конца не понимает, как именно, но просто следует за собственным чувством. Оно незнакомое, теплое и по-странному спокойное, разливающееся светом внутри. Минхо распахивает глаза и смотрит, как напротив начиняют сиять солнечные лучи. Они пронизывают его сине-черные волны и, кажется, достают до самого дна. Джисон побеждает. Уже давно, но только сейчас, когда Минхо отпустил себя, то понял окончательно: он проиграл. Ему не подчинить себе это солнце, не схватиться за сияющий луч. Этот свет не угаснет, как бы Минхо не старался. Даже если убить - все равно будет сиять, скользить лучами в памяти, освещая все янтарным блеском. Джисон запускает пальцы в волосы, а те больше не кажутся ему медными. Карамель. Они мягкие, а еще у Минхо ресницы длинные. И губы теплые. И их целовать хочется. Только руки холодные, но Джисон согреет. Подносит запястье к губам и целует. - Эти руки должны были тебя убить. - Минхо шепчет, пока Хан целует кончики пальцев, обдавая кожу теплым дыханием. Он не отвечает, лишь смотрит чуть сверху, видит там синий океан и понимает, что не тонет. Он держится на плаву, волны не накрывают его с головой. Джисон жив. - Перестань думать о том, что ты должен был. - Почему ты не ненавидишь меня? - Ненавидел. Долго. Но я сам умирал внутри от этого. А я жить хочу. Считай, что я эгоист, и собираюсь полюбить тебя в личных целях. Джисон поддается вперед и целует. Так, как хочется ему. Сминает чужие губы, деля кислород на двоих, поцелуи распускаются лепестками на чужих губах, и Минхо не до конца понимает, что чувствует. Он уверен только в одном: ему нравится. Минхо отвечает, ловит чужие губы, осознавая, что ему мало. А Джисон словно нарочно злит. Он медленный, накрывает с головой и обволакивает своим странным теплом, и Минхо кажется, что у него горят кончики пальцев. Им друг друга мало. Хан никогда не мог даже подумать о том, что увидит Минхо таким: с разбросанными по подушке волосами, с горящими синими глазами, поддёрнутыми пьяной пеленой, с подрагивающими ресницами и припухшими от поцелуев губами. Джисон смотрит в любимые глаза и понимает, что это он. Он сделал Минхо таким. Уязвимым. Джисон целует мучительно медленно, а Минхо плавится, горячим металлом растекается по простыне, цепляется за отросшие пряди, путая пальцы и пропуская по коже черный шелк, пока Джисон спускается поцелуями к шее, оставляя после себя распускающиеся красные цветы. Минхо невольно выгибается, когда чужая ладонь накрыла пах, дыхание стало рваным, а Джисона ведет от такого старшего. Минхо на себя не похож, тянется сам, опаляя дыханием кожу, царапает плечи и прижимается так, словно боится оставлять между ними и миллиметр пустоты. Горячие пальцы сплелись в снежный ком, Минхо не понимал, где его руки, а где - Джисона. Ему хотелось раствориться, стать невесомым, а еще свести вместе ноги, но Хан не позволил: ощутимо надавил на колени, скользнув ладонью по бедру вверх. Минхо не сопротивляется, лишь больше раскрывает зацелованные губы, ловя такой нужный воздух. И Джисону нравится, как звучит Минхо. Джисону нравятся его губы. Нравится касаться кожи, нравится смотреть на то, как Минхо тает. Из-за него, Хана. Это пьянит. Нравится зарываться носом в шею, оставлять на ключицах укусы, нравится, когда Минхо смотрит снизу, беря его лицо в согретые ладони и проводит по щекам пальцами. Нравится быть в Минхо. Плавными, глубокими толчками вбиваться в тело, которое хочет. Его, и никого другого. Нравится быть причиной рваных стонов, нравится показываться свою нежность. Джисон сам плавится, дышит через раз, а возбуждение все сильнее и сильнее сводит тягучим узлом все его существо. Джисон хочет Минхо. Хочет показать, как он может любить. Хочет, чтобы Минхо знал, как могут любить его. А Минхо не понимает, откуда внутри столько разрывающего желания притянуть младшего к себе и не отпускать. Такого не было. И, кажется, никогда и ни с кем больше не будет. Он смотрит в горящее солнце над собой, двигается навстречу, ловя чужие губы и, кажется, плачет. Снова. Потому что он силен в своем бессилии. Непобедим в своем поражении. Джисон дышит загнанно, выбивая из Минхо череду стонов, уже похожих на крики, снова целует, заглушая звуки, от которых с ума сходит, а потом - вспышка. Звуки пропали, осталась только ладонь Минхо на щеке, когда Хан лег рядом, боясь поднять глаза. Но поднимает. Смотрит в синие звезды, а Минхо нависает сверху, целуя вновь и вновь, словно ему все еще мало. И Джисон отвечает. И, кажется, впервые ловит себя на том, что улыбается, когда Минхо смотрит на него, пальцем рисуя невидимые линии на щеке.

***

Звук разбитого стекла и крик Феликса на мгновения оглушили. Хенджин упал на пол, рефлекторно сжимаясь в позу эмбриона, но почти сразу чувствует, как его тянут за руку. Хван ничего не слышит, мутным взглядом пытается сфокусироваться и видит золотую макушку. Феликс. Он зовет, кричит, утягивая Хенджина за собой, и старший наконец различает: - Юнги! Хенджин кивает на карман, так что Феликс тут же достает от туда телефон, все еще ведя Хвана вниз, к черному выходу из дома. Голова кружится... - Юнги! Мин Юнги! - Кто это? Хенджин, что происходит?.. - Юнги! В Хенджина стреляли! - Феликс кричит и почти плачет, челюсть сводит ноющей болью и ноги не слушаются. - Где вы сейчас? Феликс, ты? - Да, но откуд..? - Не сейчас. Он жив? - Его задело. - Ликс резко замирает, помогая Хенджину опуститься на пол, и аккуратно протягивает руку, чтобы рассмотреть в полумраке подавала то, из-за чего собственная ладонь стала красной и горячей. - Ю-Юнг... - Что? Сильно? - Я не понимаю, но, кажется, ухо задето. - Если вы дома, я правильно понимаю, что стрелял снайпер? - Я... Т-точка к-красн... - Феликс! Соберись. - Что нам делать?.. - Ликс смотрит на то, как Хенджин медленно отключается. Ему даже не страшно. Это ужас. Ледяной, обездвиживающий, мешающий мыслить. - Я сейчас вызову спецгруппу, спрячьтесь в доме и не высовывайтесь. - Юнги.. Он умрет? На том конце провода образуется тишина. Юнги удалось незаметно проскочить мимо персонала, так что теперь он стоит на одной из открытых площадок больницы и одновременно набирает номер. От вопроса Феликса стало больно. - Нет, Феликс. Не умрет. - Ты обещаешь? - Нет. Ждите подкрепление. И не высовывайтесь.

***

А Мин Юнги, кажется, наконец-то понял, куда подевался Йохан Вебер.