Красный Буй и его обитатели

Любого другого история, подобная произошедшей со Стасом, сподвигла бы неделю вообще из дома не выходить, а потом ещё пару месяцев передвигаться мелкими перебежками от куста к кусту и только по ночам, тем более что перечные пляски видела вся деревня. Но Стас, во-первых, излишней застенчивостью и чувствительностью к чужому мнению никогда не страдал, а во-вторых, прятаться было не время. Ни Крупа, ни Бункер не собирались отказываться от притязаний на руку и сердце бывшего сержанта. Борьба завязывалась не на жизнь, а на смерть. Брыся тем временем стремительно округлялся. Пока ему удавалось выдавать своё брюшко за некоторый лишний вес (богатырёша усиленно налегал на пирожки и булочки), но долго так продолжаться не могло. Тем более что на последнем осмотре Конь сообщил Брысе о том, что тот вынашивает двойню. Придя в себя после лёгкого шока, Брыся отправился искать Говинду Свами. Решительно продвигаясь к месту дислокации гуру, он на полпути наткнулся как раз на Швецова – тот с довольным видом вёз в тачке удобрения для огорода. Конский навоз, который представлял собою оные, был честно выменян у Эдика Винта на бутылку рябиновки, и теперь, возлежа в тачке, интенсивно ароматизировал воздух в радиусе пол-квартала, даже несмотря на то, что был аккуратно укрыт брезентом. Запах не вредил оптимистичному настрою бывшего сержанта – он всегда был невозможно благодушен, занимаясь сельским хозяйством, а если ему удавалось разжиться удобрениями, стеклом для парника или новыми вилами, то в такой день к нему стоило зайти в гости: вам бы налили водочки, накормили картошкой со шкварками и домашними соленьями, а удачливому визитёру-альфе можно было даже надеяться на личную благосклонность большого омеги, проявленную на его белых, в тонкую синюю полоску простынях. - Ты куда это с такой моськой? – поинтересовался Виктор Иванович, с любопытством оглядывая богатырёшу, похожего на очень свирепого ёжика. - Куда-куда… Искать этого тантрического! Двоих сразу мне заделал, Радж Капур хренов! Пускай теперь помогает, а то что ж я вечно, как каторжный… Тишка, дети, мужнины братцы-долбоёбы, как на подбор. Вот гляди, - Брыся принялся загибать пухлые короткие пальчики. – Стас за тобой ухаживает, это ещё ладно, но светит-то ему пока только фонарь - под глазом, который ты ему и поставил. (Тут Виктор Иванович потупился и виновато шмыгнул носом, чувствуя, что подводит лучшего друга). Стёпа вообще тащит в дом Тимошку Солнышкина, с которого в хозяйстве толку, как с быка молока, за самим, как за дитём, смотреть надо, будто без него мало забот. Федя с утра до ночи со стадом, ему в мужья разве вон быка Лаврентия удастся заполучить. Руся вообще безнадёжен, кому нужен клинический дебил? Ну, и как прикажешь выкручиваться?! А тут ещё два рта! Нет уж, космос космосом, а жрать все хотят! - Окстись, дурилка, - добродушно покрутил пальцем у виска бывший сержант. – У тебя ж муж есть. Чего ж ты при живом муже пойдёшь алименты требовать? Да и потом, чего с Говинды взять, он же сам на пожертвования своих этих йогов живёт. - Подаяние с подаяния, - уныло сказал богатырёша. – Ох, тяжела доля-долюшка. Понимаешь, Витя, не было Тихона в деревне в мою течку. Ну вот не было. Ты же помнишь. Как я ему объясню, что брюхатый опять? В речке купался, да заплыло чего? Большой омега привычным жестом запустил руку в густые короткие волосы на затылке. Несмотря на эту проверенную временем стимуляцию мыслительного процесса, на этот раз ничего дельного в голову не лезло. И в самом деле – Тихон, может, и леший, и даже маньяк куриный, но, в отличие от большинства членов своего семейства, далеко не дурак. В непорочное зачатие (особенно в случае Брыськи) он точно не поверит. Да и никто бы не поверил. Это же Брыська. - Ты вот чего… - сочувственным басом посоветовал Виктор Иванович. - Говинду не доставай. Он знаешь, мигитирует-мигитирует, а вот намедни Крупа его достал на йоге, так он в него магнитофоном запустил. Потом, говорят, всю ночь карму чистил, да ведь Крупе от этого не легче. У него-то не карма, у него шишка. И сотрясение. - Сотрясение чего? - Ну, мозга. Чего ж ещё. - Спинного разве что, - фыркнул богатырёша. – Никакого другого у Крупы нет. Однако, иронизируя над Крупой, Брыся призадумался. Он плохо переносил физическую боль, а магнитофон в клубе, где Говинда руководил секцией йоги, был тяжеленный, ещё советский – «Весна». И потом, если «Весна» уже полетала в Крупу, то остаётся одна немецкая радиола, а та уж весит, как гиря. Да и в словах практичного Швецова тоже была доля истины – взять с Говинды было нечего. Разве что его спальный гроб и бронзовые колокольчики (оранжевая занавеска Брысе не нравилась). - Ладно, - неохотно пробурчал он. – Пойду домой. Тиша всё ещё ничего не знает, но скоро-то ври, не ври – пузо на уши полезет. А как Тиша на это отреагирует – хрен знает. Он же маниак, а мне башку свернуть не сложнее, чем курице. Ну и жопа, Витя. Просто жопа. До болотца на Еловой шли молча – Брыся шевелил бровями и причмокивал, что означало бурную мыслительную активность. Очевидно, он старался придумать обстоятельства непорочного зачатия. Виктор Иванович, толкая свою тачку, сочувственно поглядывал на друга. Ему очень хотелось чем-нибудь утешить маленького омегу, но бывший сержант понятия не имел, как утешают в таких случаях. Из всех способов утешения он был способен только а) налить и б) дать – трахнуться или по шее, в зависимости от обстоятельств. По понятным причинам оба способа для Брыськи не годились, отчего суровая, похожая на овчарочью морду физиономия Швецова по мере приближения к дому становилась всё более жалостливой. Богатырёша о социально-экономической ситуации в его семье, вопреки обыкновению, говорил правду. Вдобавок к собственным проблемам Брыси и рутинным деревенским заботам, Тима Солнышкин, в своём новом статусе жениха Стёпы, стал бывать у них очень часто. Пока сам Степан подводил новый дом под крышу, Тимофей пытался осваивать домашнее хозяйство. Этот процесс вызывал у Добрыни и Васи невероятные душевные терзания. Васе было боязно за Тиму, богатырёшу же больше волновало как раз хозяйство, точнее, последствия Тиминых попыток его освоить. Начиналось-то всё вполне благонравно. Тима, как все интеллигентные люди, счёл вскоре невозможным своё пребывание в доме будущего мужа исключительно в качестве гостя. Он пожелал участвовать в домашних делах. Родичи радостно согласились, что было, как они вскоре поняли, несколько легкомысленно. Естественно, что никакой тяжёлой работы хрупкому созданию не поручали – это было чревато травмами, и Стёпа сразу сказал, что для этого у них в паре есть он, на котором пахать можно. С этим семейство согласилось, и Васе с Брысей было поручено приобщить утончённого юношу к домоводству. В первый такой день Тима попытался освоить азы кулинарии. Ничего не подозревающий Брыся попросил его приготовить яичницу, и покинул кухню по собственным делам – точнее, он пошёл к Швецову в надежде разжиться там сливками. Ему и в голову не пришло, что на свете может существовать человек, доживший до двадцати одного года, и при этом не умеющий приготовить глазунью. Поскольку отказывать в каких-либо просьбах о помощи юный омега умел плохо, он нацепил Васин фартук (в который мог завернуться целиком в два оборота) и приступил к делу. Когда через полчаса Брыся вернулся в кухню, то застал там горящий открытым пламенем стол и Стёпу с опалёнными бровями, прикрывающего собой испуганного Тиму в закопчённом фартуке. Пока богатырёша с воплями приплясывал вокруг пожара, в помещение с носорожьим топотом вбежал Тихон с бочкой, содержимое которой он и обрушил с жутким плеском на горящий стол. Брыся, не переносивший холодную воду ни в каком виде, с поросячьим визгом отскочил назад – и загремел в открытый сундук с жестяными крышками, поскользнувшись на разлитом по всему полу постном масле. Из сундука ему удалось выбраться только минут через пять, с помощью Тихона и всё той же какой-то матери, но по дороге богатырёша разглядел, что и яйца – по всей видимости, весь десяток, - тоже на полу. Потом весь вечер у всей семьи было занятие: Тиша со Стасом чинили стол, Пётр Афанасьевич белил печку, Вася и Федя оттирали полы в кухне, а Тима пил настой пустырника и наблюдал за тем, как Брыся смазывает мазью Стёпину физиономию. В следующий раз Брыся попытался обучить Тимофея шитью. Саму технологию омежка усвоил быстро, и ему доверили пришить пуговицу к штанам Стёпы. Солнышкин блестяще справился с задачей: пуговица оказалась пришита намертво – правда, к диванной накидке, причём вместе со штанами. Брыся и зашедший к нему Виктор Иванович долго ломали голову, как можно было так умудриться. От Тимы никаких внятных объяснений получить не удалось – омежка только растерянно пожимал плечами. Дальнейшие Тимины приключения напоминали комедию абсурда. Моет окно – непременно выпадает из него и ушибается. Подаёт Брысе из погреба банки с вареньем – одну уронит, перемажется с ног до головы в голубике, порежется разбитым стеклом, а потом его едва не пришибёт свалившаяся крышка погреба. Тима испуганно приподнимает крышку – но не удерживает, и крышка падает на ногу Брысе, который разражается цветистой бранью, ясно свидетельствующей о его близкой дружбе с бывшим сержантом. На огороде Тима годился только на то, чтобы принести работникам воды – и то по дороге он обязательно рушил шесты для огурцов или получал по голове яблоком. Словом, был абсолютно непригоден ни к какой трудовой деятельности. Так что Брыся вполне справедливо сетовал на всё увеличивающееся количество обязанностей, свалившихся на его не слишком трудолюбивую головушку. Приведя Добрыню к воротам, Виктор Иванович проследил, чтобы тот благополучно вошёл в дом, и вернулся к себе. Задумчиво распределяя навоз по уже пустым грядам – на зиму, - он всё гадал, чем бы утешить друга. Пока богатырёша обитал в его доме, бывший сержант только и успевал негодовать на бестолковку и исправлять его многочисленные косорезы, но тех пор, как маленький омега уехал в дом супруга, Витя, с обычной для себя гиперответственностью, за непутёвого Брыську переживал. То он на глазах был, под присмотром, а теперь сам по себе, боязно за дурня. Закончив с удобрением, большой омега вернулся в дом, где помылся в своём знаменитом душе (ванных в Красном Буе не было ни у кого, даже у Дубовой и кулаков, все ходили в бани – кто в общую, а счастливцы-обладатели собственных бань наслаждались парком и веничками по месту жительства). Душ Виктор Иванович устроил себе сам, с помощью Винта – провёл воду из скважины в большую ёмкость на крыше пристройки, что было последним словом краснобуйской науки и техники. Единственным неудобством конструкции было то, что воду из ёмкости подавать в шланг смесителя нужно было, нажимая ногой педаль насоса, что требовало немалых физических усилий. Именно из-за этой особенности Брыся в бытность свою обитателем дома по Еловой, восемнадцать, не любил мыться. В душ его приходилось загонять добрым тычком в загривок. Качая воду себе на голову, бывший сержант водил по мускулистому поджарому телу мочалкой, но мысли его были далеки от мытья: он всё думал над тем, как бы ему утешить Брыську. И заодно укорял себя – зачем купился на всю эту болтовню о космосе? Тоже, академик Королёв отыскался - Брыська. Надо было не давать этому гондурасу ни с кем совокупляться, пусть и тантрически. Секс с помощью космоса, нашёл кого слушать… Ясно, что помочь ему ничем невозможно – признаваться Тихону хочешь – не хочешь, а придётся. Но хоть поднять настроение чувствительного, обладающего тонкой душевной организацией богатырёши ведь можно как-нибудь? Ну и что, что он блядина и бестолковина, и сам во всём виноват, друг ведь. И тут Виктор Иванович вспомнил о давней Брыськиной мечте. Маленький омега всю сознательную жизнь хотел иметь карликового пуделя. В Красном Буе, как и в любой деревне, собак было полно. Но поскольку краснобуйские псы в основном несли хозяйственные функции, как-то: сторожили дворы, пасли скотину и даже возили грузы, все они были размеров приличных, принадлежали к породе «русский двортерьер» и на роль пуделя, тем более карликового, не годились. Породистыми были только Борделло и Рекс, да ещё одна псина, заслуживающая особого рассказа, но и они не могли дать приплод, способный сойти за пуделька. Борделло мало того, что был бультерьером, так ещё и в силу своих особенностей не желал иметь дело с суками, предпочитая отвешивать из калитки Немировича, где он любил заседать, двусмысленные комплименты краснобуйским дамочкам. Рекс размерами приближался к молодому телёнку, а третий высокопородистый член краснобуйского собачьего клуба уже и превысил эти размеры. Таким образом, добыть желаемое, по размышлению Виктора Ивановича, можно было бы только в областном центре. Долго раздумывать большой омега не привык. Утром, с первыми лучами солнца, он уже стоял у забора и договаривался с Козлевичем о присмотре за домом и огородом. Потом бывшего сержанта можно было видеть шагающим по грунтовке в направлении Уйского тракта – вперёд, со свойственным ему целеустремлённым видом. В целом это напоминало марш-бросок, и в сущности, им и являлось. За спиной путешественника имелся вместительный «сидор», к лодыжке был пристёгнут армейский нож – на всякий пожарный, рядом трусил верный Рекс, а во внутреннем кармане лежали паспорт, военный билет и сберкнижка, содержащая все сержантовы сбережения (на неё бравому вояке шла пенсия и какие-то деньги за награды). Швецов понятия не имел, ни сколько стоят пудели, ни сколько денег у него на счёте, и на всякий случай взял книжку с собой. В сберкассе он был в последний раз девять лет назад. Продолжение следует.