Цена обретённой жизни

Это было примерно несколько месяцев назад, когда Хониккеру удалось в пределах одной комнаты создать целый лес. Тогда он исследовал понятие пространства, возможность его репликации и воссоздания. И хоть для него это была лишь очередная работа, для остальных это могло бы стать отличным местом отдыха. В тот раз ему удалось выполнить всё, что он хотел, правда получилось у него с четвёртого раза, но это было абсолютно не важно, ведь упорству Феликса мог бы даже доктор Хаксли позавидовать. Записав все результаты своих исследований, Хониккер пригласил друзей оценить свою работу. Тогда многие заглянули в комнату-лес: Флоренс, Шарлотта, Беннетт, Гудвин и Балдвин, даже Айден и доктор Генри пришли. Внутри всё казалось таким реальным и необычным одновременно. Им будто удалось войти в какую-то фотографию из журнала. Юный учёный воссоздал всё до мелочей: запахи, звуки, погоду и даже солнечные лучи. Абсолютно всё казалось настоящим. И хоть место было действительно очаровательным, мало кто смог там остаться: Айдену нужно было заняться уборкой, Генри, как всегда, проводил свои «наиважнейшие» исследования, а Гудвина и Балдвина он забрал с собой, Шарлотте нужно было идти в школу, даже Флоренс не смогла задержаться надолго, хотя очень хотела. Хаксли дал ей поручение на другом этаже и это требовало незамедлительного выполнения. Только Беннетт остался с Феликсом. Он согласился помочь ему в записи результатов и проведении нескольких экспериментов, нацеленных на описание влияния комнаты и на сознание находящегося в нём существа. Всё это заняло у них не больше двух часов и после проделанной работы Феликс был настолько вымотан, что просто уснул, сидя в полутени под деревом. Беннетт исследовал лес в попытках отыскать его конец. Ему казалось, что здесь должна быть какая-то стена или другая преграда, которая разграничивала территорию дома, леса и чего-то ещё. Чего-то, о чём ему не стояло задумываться. Когда он сюда пришёл, Хониккер упомянул, что хоть этот лес и кажется бесконечным, на самом деле он не больше их столовой. К тому же, место совершенно безопасно и заблудиться здесь невозможно, а если Беннетту удастся это сделать, Феликс пообещал его найти, так что беспокоиться было не о чем. Услышав шелест листвы где-то за спиной, парень обернулся и увидел, как маленькая чёрная птица старалась поймать бабочку. Она раз за разом срывалась с ветвей дерева и, порхая крыльями, терялась в зелёной листве. Беннетт и сам не знал, что такого интересного было в происходящем, но продолжал вглядываться в листву и искать… бабочку, которую заметить было намного проще, её выдавала окраска. Основной цвет крыльев был белый, но не это было особенностью. Внимание парня привлекало ярко-оранжевое пятно на передних крыльях. Беннетт никогда бы не подумал, что наблюдать за выживанием бабочки будет так увлекательно. Как только птица садилась где-то в ветвях, парень надеялся снова увидеть насекомое, которое отчаянно старалось избежать смерти. Пролетев ещё несколько раз вокруг дерева, бабочка полетела в сторону Беннетта. Хоть он и следил за передвижением насекомого, для него было совершенно неожиданно, что оно решится сесть ему на щеку. Беннетт не ощущал никакой неприязни к насекомым, наоборот, они казались ему довольно забавными существами, но сейчас он стоял с широко распахнутыми глазами и боялся пошевелиться. Бабочка казалась маленькой и беззащитной, и парень не понимал, почему она села на него. Выбрала его кожу, несмотря на то что на лице она оставалась почти нетронутой, насекомое предпочло именно левую щеку, рядом с которой были уже повреждённые ткани. Он догадывался, что здесь сыграл ключевую роль обычный инстинкт самосохранения и бабочки не задумываются, куда и на кого летят, но всё же он был уверен, что ей стояло бояться его больше, чем птицы. Раньше все животные и насекомые убегали от него, потому что ощущали опасность в его действиях. Так ему всегда говорил Феликс и со временем Беннетт привык соглашаться с этим, хотя на самом деле был уверен, что во всём виновата его болезнь. Ему казалось, что его тело было отвратительно даже животным, которым зачастую всё равно на подобное. И вот, сейчас он находился там, где бабочке было бы проще улететь и скрыться где-то в траве. Она могла сбежать, у неё было бесчисленное количество мест, которые могли бы послужить укрытием, но она выбрала его щеку. Беннетт знал, что таким вещам не стоило придавать большого значения, но он не мог этому противиться, и теперь старался дышать настолько аккуратно, насколько мог. Оглянувшись и заметив, что пернатый обидчик погнался за другой жертвой, ему захотелось поближе рассмотреть существо, которое почему-то не боялось. Прикусив нижнюю губу от переживания, он снял с левой руки перчатку и очень медленно начал тянуться к щеке. Парень даже не успел поднести руку к плечу, как бабочка, быстро махнув крыльями, упорхнула и начала кружить над его головой. — И на что я только надеялся? Знал же, что всё так будет, — он взглянул на руку пустым взглядом. Возможно, если бы он не принял мыла, можно было бы увидеть его настоящие эмоции. Без очередной дозы пылкий гнев и давящее отчаяние создали бы разрушительный союз в сознании парня, заставив его ударить кулаком по стволу ближайшего дерева. Только вот подобные чувства были под запретом. Где-то внутри Беннетт в очередной раз возненавидел прошлое. Он предпочитал никогда не говорить о той части жизни, когда в лаборатории человеческих ресурсов учёные наградили его глазной чумой. Последствия перенесённого заражения сопровождали его до сих пор, хотя болезнь была вылечена и неприятные ощущения постепенно исчезали, а остаточные симптомы можно было заглушить дозой мыла. Надев перчатку обратно, Беннетт заметил, что бабочка продолжила кружить неподалёку, поэтому решил снова приблизиться. Казалось, что насекомое именно этого и ждало, ведь как только он подошёл ближе, тут же улетела ещё на несколько метров и снова продолжила кружить в воздухе. И Беннетт снова подошёл, а бабочка снова улетела. — Так значит, ты хочешь поиграть со мной? Что ж, хорошо, давай сыграем. Это догонялки? В них я очень хорош, вот увидишь, — парень снова звонко засмеялся, забыв, что было несколькими секундами ранее и продолжил догонять бабочку. Он был полностью сосредоточен на маленьких ярко-оранжевых пятнах в небе. Во время своей небольшой игры-путешествия он не обращал внимания ни на что, кроме насекомого, поэтому часто цеплялся за корни деревьев, которые выступали из-под земли. Хотя корни - это ещё полбеды, как-то ему пришла мысль о том, что можно бы попрыгать на трухлявом пне, но после первого же прыжка пень окончательно развалился, а Беннетт валялся на земле, заливаясь громким смехом. Немного позже он сбегал с небольшого холма, а из-за того, что бежал с открытым ртом, подавился божьей коровкой. Всё произошедшее его ни капли не беспокоило, ведь его целью была бабочка, которую он до сих пор не поймал. Сам того не заметив, парень оказался на небольшом круглом поле, которое было залито ярким солнечным светом. Примерно в пределах пяти метров не было никакой растительности за исключением травы и невысоких кустов, а вокруг поля раскидистые ветви деревьев образовали полутень. — У этого места точно есть какая-то тайна… Выглядит оно подозрительно и это поле тут явно неспроста. Знаешь, бабочка, я в загадках не особо хорош, но если тебе очень нужна помощь, нам следует найти мистера Хониккера и попросить помочь. Возможно, он согласится, — вспоминая о Феликсе, парень казался ещё счастливее, чем раньше. И пока Беннетт предлагал насекомому варианты решения загадки, не заметил, что бабочка снова куда-то скрылась. В поисках пропавшего насекомого Беннетт забрёл обратно в лес и начал вертеться во все стороны, пытаясь найти, куда бы могла подеваться пропажа. Ещё несколько секунд поисков, и он увидел сидящего под деревом Феликса. Тут же сорвавшись с места, парень побежал в его сторону. — Мистер Хониккер, Вы тоже здесь, это просто чудесно! Кажется, мне снова нужна ваша помощь, — радостно кричал он, подбегая к Феликсу. Остановившись в нескольких метрах от него, радость сменилась обеспокоенностью. — Мистер Хониккер? Феликс? Ты спишь? С тобой всё хорошо, и ты просто устал, так ведь? Ты же не мог… нет, нет, нет, этого не может быть. Ты не мог… только не сейчас, — быстро подбежав к другу, он проверил его пульс и дыхание. Всё было в порядке. Феликс был жив. Выравнивая сбившееся дыхание, Беннетт присел и аккуратно приобнял друга. — Ты меня так испугал сам того не осознавая. Если бы ты сейчас проснулся, то назвал бы меня глупым и по-детски наивным, — закрыв глаза, Беннетт обнял парня немного крепче и облегчённо выдохнул. Посидев так минутку, он встал, и ещё какое-то время просто смотрел на юношу. Лёгкий ветерок покачивал его растрепанные пряди, будто старался заправить волосы за уши и подставить светлую кожу тёплым солнечным лучам. Феликсу удалось поспать впервые за несколько дней, а бессонные ночи в качестве напоминания о себе оставили тёмные круги под глазами. Но сейчас парень мог насладиться каждой минутой заслуженного сна. Его очередная научная работа была закончена, а результаты всех экспериментов были записаны и разложены по папкам. В лаборатории Феликса подобных папок было очень много. Настолько много, что в один момент его лаборатория превратилась в переполненную красками палитру художника. Однако цвета папок были подобраны не случайно. В зелёных хранились научные работы, связанные с отраслью биологии и химии. В жёлтых папках хранились работы, связанные с медициной. Чаще всего в экспериментах участвовал Беннетт, так что три полки в лаборатории Феликса были посвящены ему, чем Беннетт очень гордился. В синих папках находились работы по физике. В фиолетовых хранилась информация о других этажах. Также была папка оранжевого цвета, вот только Феликс прятал её содержимое от всех кроме Хаксли. Однажды в разговоре с Флоренс Беннетт предположил, что в этой папке находятся научные работы, связанные с личинкотами. Этот факт Флоренс расценила как ложь, ведь ей было сложно представить Феликса, наблюдающего за жизнью личинкотов. Она была уверена, что настолько обычные живые организмы его вряд ли заинтересуют, более того, смысла скрывать подобные наблюдения не было. Да и сам Феликс всегда стремился к чему-то большему. Всем известно, что у каждого жителя Дома есть свои тайны. И стены лаборатории Феликса хранят множество его секретов. Больших и маленьких, значимых и не очень. Можно с уверенность сказать, что его главной тайной была серая папка. Феликс всегда старался выбирать яркие оттенки для вместилищ своих трудов. Одной из причин было упрощение поиска нужных записей в огромном количестве документации, но была ещё одна причина выбора яркой цветовой гаммы. Феликс подбирал такие цвета, что б хоть немного скрасить безжизненные белые стены, от которых он безумно устал. Чёрный и белый цвет были для него абсолютно безжизненными, но при их совмещении создавался серый. Он совмещал в себе частички белого, который служил напоминанием о пожизненно сопровождавшем его лабораторном свете. Был воплощением некой стабильности, но не той, о которой многие мечтают. Эта стабильность была тягостной и бесконечной. Второй составляющей серого были частички чёрного, которые символизировали реализм и осознание необратимого. — Ты принёс зелёную и фиолетовую папки… так значит, это место имеет какое-то отношение к другим этажам? — не став вчитываться, Беннетт аккуратно и быстро перелистал записи Феликса. Тратить время на подробное изучение всех материалов не было смысла, он бы всё равно ничего не понял. Да и результаты экспериментов сейчас его совсем не интересовали. Он искал серую папку. Точнее боялся её найти. Осмотрев все места, где Феликс мог бы оставить папку, и ничего там не обнаружив, он полностью расслабился. Эта вещь была для него кошмаром наяву. Внезапно появлялась и так же внезапно исчезала. И если Феликс её доставал, значит ещё одна его жизнь подошла к концу. В этом сером вместилище не было привычного порядка, но так казалось только на первый взгляд. На самом деле в нём находилась каждая его последняя прижизненная работа. Сейчас в этой папке семь работ. Только Феликс знает, как именно в ней зашифрована информация. Для него это смысл жизни и единственная возможность получить настоящие воспоминания о прошлом. Для Беннетта же это была единственная вещь, способная вселить в него ужас. Он видел каждую смерть друга. И каждый раз его сознание надламывалось сильнее прежнего. Он никогда ничего не мог изменить, и раз за разом приходилось принимать происходящее, как данность. Ещё очень давно Беннетт подружился с одной из первых версий Феликса. Тогда продолжительность его жизни не превышала и нескольких месяцев. После смерти одного из первых Феликсов он испытал смешанные ощущения. Они были друзьями, но всё ещё не были достаточно близки. Так что Беннетту было несложно вновь обрести и потерять друга. Было неприятно, но горем он это назвать не мог. Однако время шло, и Хаксли постепенно смог увеличить длительность жизни Феликса, теперь уже заранее создав нужные воспоминания о прошлом. Это сокращало время адаптации. Больше не было нужны знакомить нового Феликса со всеми и заново выстраивать с ним отношения. Он уже что-то помнил о каждом жителе Дома. Тогда Беннетт узнал истинное значение скорби. В среднем каждые два года он терял друга. Очень близкого друга. Иногда Феликс становился ему больше, чем друг, и тогда терять его было ещё больнее. Просто отказаться от общения с ним или хотя бы сократить его было бы проще, и таким образом решилось бы множество проблем, но Беннетт так не мог. Его память оставалась нетронутой, и, как назло, каждый из Феликсов спасал его, а Беннетт каждый раз надеялся, что однажды тоже сможет его спасти, хоть и знал, что эти слова были самообманом. Не желая больше задумываться о грядущей судьбе, Беннетт присел рядом с Феликсом и едва ощутимым движением убрал прядь волос с его лица. Сейчас Феликс казался ещё более милым. Сидя совсем рядом с ним, Беннетт мог слышать его тихое и умиротворённое сопение. Как бы Беннетт не презирал собственное тело, перчатки не позволяли чувствовать всё в полной мере. Парню хотелось как можно отчётливее ощутить мягкие, слегка нагретые солнцем волосы и тепло его кожи. Он знал, что Феликс привык к его телу и не испытывал отвращения прикасаясь к зажившей, но всё же поражённой болезнью коже. В то время как даже лечивший его от недуга доктор Хаксли всегда надевал перчатки, если появлялась необходимость дотронуться до поражённого участка. Сняв перчатки, Беннетт ещё раз посмотрел на свои руки, но решив снова не зацикливаться на рассматривании отголосков болезни, сделал то, ради чего оголил их. Правой рукой он поглаживал ладонь Феликса, немного позже скрестив их пальцы. Левой же рукой он коснулся щеки парня, поглаживая её большим пальцем. Его дыхание участилось, а руки слегка подрагивали при каждом прикосновении. Закрыв глаза, он начинал перечислять список ещё незавершённых дел, чтобы успокоится. В тот момент Беннетт действительно почувствовал себя счастливым. Он был благодарен Феликсу за то, что тот существует в его жизни, став человеком, который был готов принять его любым. Тёплые воспоминания о проведённом вместе времени захлестнули Беннетта, заставив почти невесомо коснуться губ парня своими. Сейчас он старался быть как можно незаметнее и тише. Возможно, где-то в глубине души ему хотелось, чтобы Феликс проснулся, но знал, что этого допустить нельзя. Поэтому просто уложил голову парня себе на колени, перебирая его шелковистые волосы. Посидев так какое-то время, Беннетт заметил, что на руке Феликса сидела та самая бабочка, которая привела его сюда. Хотя, скорее всего, это было просто насекомое с похожей расцветкой, но Беннетту хотелось верить, что это та самая бабочка-потеряшка. — Так значит, ты знала, что он здесь и привела меня сюда? Или он просто притягивает всё живое к себе необъяснимым образом? Знаешь, мне кажется, вы даже чем-то с ним похожи, — сказал Беннетт, задумчиво разглядывая бабочку. Так и оставив вопрос витать в воздухе, Беннетт продолжил поглаживать волосы Феликса. Несмотря на постоянное движение руки Беннетта, бабочка подлетела и села ему на палец. В душе он визжал от радости, но так как изо всех сил старался не разбудить Феликса, просто в очередной раз широко улыбнулся, сияя от счастья. Хорошо рассмотрев насекомое, Беннетт легонько дунул на бабочку тем самым вынудив покинуть его руку. Немного покружив в воздухе, она снова вернулась на ладонь к Феликсу, подставив крылья солнечным лучам.